Жанр: Фантастика
Бастард 1. Бастард: сын короля ричарда
...анным наконечником
раньше, чем первая вгрызлась в цель. Сицилиец взмахнул руками и исчез.
- Я просил снять болвана со стены, - поморщился Дик.
- Но это было невозможно. Отдача...
- Так бы и сказал. А теперь он отдышится.
Лучник улыбнулся, и ко всему прочему оказалось, что в его рту не хватает многих зубов.
Должно быть, иногда он все-таки попадался лесничим, но ему всегда удавалось отделаться
обычными побоями.
- Не отдышится.
- Эй, вы! - заорал корнуоллец снова. - Открывайте! Или начальство позовите! Эй!
Спустя некоторое время Дик все-таки дождался ответа. Чей-то серебряный шлем
выглянул из бойницы - слегка, чтоб не зацепило стрелой, хотя, как догадывался молодой
рыцарь, стоящий рядом с ним лучник смог бы убить его первой же стрелой не хуже, чем
неудачливого сквернослова.
- Чего тебе нужно? - спросил серебряный шлем по-французски.
- Открой ворота! - громко ответил королевский телохранитель.
- Постоишь и снаружи.
- Совсем сдурели? Нарываетесь на неприятности? Думаете, король не сможет взять
Мессину? Если захочет, возьмет, и станет жарко, а вы его провоцируете.
- Твой король нос разобьет о стену!
- А ты думай, прежде чем говорить! - заорал Дик. - И позови, наконец, кого-нибудь
познатнее. Я не нанимался с мелкой шавкой перелаиваться!
Последовала долгая пауза, которая завершилась неожиданно. Скрипнули петли, что-то
загрохотало, и в воротах приоткрылась одна створка - калитка была не предусмотрена.
Мрачный сицилиец кивнул корнуоллцу:
- Заезжай, - благо это слово молодой рыцарь понял.
Он бестрепетно тронул коня - тот мотал головой и не хотел заходить в город, откуда
отчетливо потягивало страхом. Но все-таки пошел - твердая рука хозяина, умеющего настоять
на своем, и заставляла его, и внушала какую-то уверенность. Другие англичане - у ворот их
собралось больше двух десятков - тоже попытались пробраться в город, но створка ворот
захлопнулась у них перед носом. Скрип этот прозвучал резко и угрожающе, но лицо Дика не
дрогнуло ни единым мускулом, если он и боялся, то не собирался это демонстрировать.
Молодой рыцарь оглядел столпившихся вокруг него итальянцев - треть составляют солдаты,
остальные - ремесленники и босяки, испуганные за свои шкуры, за свое небольшое достояние,
за каждую крупицу его.
- Ну, и где кто поглавнее?
Офицер в серебряном шлеме спустился по крутой лесенке с надвратной башни, откуда
только-только кричал. Он держался получше, чем сброд, оказавшийся в его распоряжении, и за
несколько мгновений, что глядел на него, бастард короля проникся к нему уважением. Он уже
знал, что способен оценить человека с первого же взгляда - не то, хорош он или плох, а то,
подходит ли он Дику как друг или приятель или нет.
У сицилийца были холодные глаза и жесткие черты лица, наполовину скрытого шлемом.
- Что тебе нужно?
Он говорил на французском очень хорошо, не хуже любого английского придворного,
родившегося на туманных островах, а не на материке.
- Легко ответить. - Корнуоллец старался выглядеть веселым. - Что вы тут затеяли?
Король желает узнать, что происходит.
- Он не понимает?
- Он сегодня не в духе, и ему не до того, чтобы ломать голову над загадками. Он
отправил меня, чтобы получить ясный ответ.
Офицер помолчал.
- Твой король, - начал он, - ведет себя чересчур вызывающе. Разве он не понимает,
какие последствия бывают у дел, которые он затеял?
- Не мне и не тебе, сицилиец, обсуждать дела государей. Ни ты, ни я не родились в
королевской семье.
- Но здравый смысл никто у нас не отнимал. Что ожидал твой король - что мы будем
сидеть и ждать, когда же он разместит свой гарнизон в Мессине? А потом и в Палермо?
Дик усмехнулся и повел плечом - затекала напряженная спина.
- Если бы его величество хотел разместить гарнизон в Мессине, он бы уже сделал это.
Он - или Филипп-Август. Вся десятитысячная армия прошла через ваш город. Вы об этом не
подумали?
- Чего же твой король хочет сейчас?
- А что, если б с твоей сестрой поступили так недостойно, как Танкред де Лечче, ты б
сделал вид, что не замечаешь ничего?
- Я б не стал требовать в отплату за оскорбление золота и серебра, - холодно ответил
сицилиец, и молодой рыцарь короля Английского понял, что поймал собеседника. - Именно
золота требует твой король от Танкреда. Разве не так?
- Так, - спокойно согласился корнуоллец. - Ты слыхал что-нибудь о законах
английского государства? У нас не платят кровью, у нас исчисляют ее цену в золоте. Таков
закон, принятый отнюдь не Плантагенетами, но Плантагенеты, повелители этой земли,
первыми должны соблюдать свой закон. Ты понимаешь?
Офицер понял, это было написано у него на лице. Он наклонил голову и задумался.
- Отведи меня к городскому голове, - мягко потребовал Дик. - Я должен поговорить с
ним.
На улицах города было необычайно людно. Солнце стояло еще высоко, и в это время, как
правило, ремесленники, подмастерья и мастера работали в своих мастерских, купцы сидели в
лавках или подсчитывали доходы, и лишь на рынке толпились люди. Теперь же Мессина
напоминала один большой рынок, особенно это впечатление поддерживало плохое знание
сицилийского диалекта итальянского языка - Дик практически ничего не понимал, и выкрики
при желании можно было принять за яростный торг. Какой-то горожанин, одетый в чистую, но
обтрепанную одежду, кинулся к корнуоллцу, попытался схватить его стремя, что-то крича.
Офицер в посеребренном шлеме оттолкнул его ногой.
- Англичан здесь не любят, - сказал итальянец.
Искоса поглядев на спутника.
- И что же? - Молодой рыцарь пожал плечами, деланным равнодушием.
- То, что вряд ли здесь будут с удовольствием принимать короля Ричарда долгое время.
- Здесь будут от всей души любить короля Ричарда, если того захочет городской
магистрат. Ну и, конечно, предпримет определенные усилия.
- Почему? - изумился офицер. - Глупый вопрос. Как ты думаешь, почему они
называются "власть имущие"?
Посеребренный шлем задумался и промолчал до самого дома городского головы.
Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: городской магистрат тоже плохо представляет
себе, что именно происходит и что со всем этим делать. Судя по всему, Иордан Пинский,
которого молодой рыцарь запомнил как самого решительного среди мессинских сановников, в
городе отсутствовал. Дик приосанился, поднадул губы и придал себе царственный вид - по
крайнем мере настолько, насколько мог. На подъезжающего англичанина знатные сицилийцы
посмотрели со смесью опаски, надежды и надменности. Кто-то из них обратился к прибывшему
телохранителю короля с вопросом на плохом французском, но корнуоллец не собирался
передавать инициативу в чужие руки. Он поспешил взяться за дело сам. Потребовалось
немного времени, чтобы убедить представителей городской верхушки, что ссора с английским
государем им ни к чему. О свирепости Ричарда ходили слухи, как это водится, на несколько
порядков превышавшие реальное положение дел, и на этот раз слухи оказались на руку его
слугам. Делая равнодушное лицо, внутри же дрожа от напряжения, Дик говорил, что его
величество давно мог захватить город, если б действительно намеревался сделать это, что если
его приведут в состояние раздражения, то это коснется всех, начиная со знати и заканчивая
городским отребьем. Богачей объединяет одно - все они больше всего на свете боятся
потерять свое золото. Корнуоллец попытался уверить тех, с кем беседовал, что сумма
отступного, в которую богачам обойдется уход Ричарда из захваченной им Мессины, ежели
таковой захват будет иметь место, малой им не покажется. А значит, лучше не тянуть с
открытием ворот и принесением извинений.
К собственному изумлению, молодой рыцарь довольно быстро преуспел. Возможно,
причина успеха заключалась в том, что взрыв негодования и страха был стихиен. А те, в чьих
руках власть, не любят, когда вышедшие из низов стихийные вожди толпы хоть как-то влияют
на ход событий. Дика заверили, что недоразумение будет разрешено, виновные наказаны, а
король и королевские воины ни в чем не понесут урона и получат все, что им полагается, от
мессинских сановников. В знак верности своих слов Мергрит, эмир преподнес корнуоллцу
изящный позолоченный кинжал и шелковую рубашку, должно быть, считая, что посланец
английского правителя сможет оказать решительное влияние на гневливого Ричарда.
Рыцарь дорогие подарки принял охотно, притом сумел избежать ясных обещаний и
поспешил прочь из города, не зная, придется ли ему на самом деле убеждать короля завернуть
войско, или нет - вовсе не потому, что надо "отрабатывать" взятку, а оттого, что в
сложившейся ситуации лучше решить дело миром.
Да и гибнуть во время штурма, понятное дело, придется не Ричарду, а его рыцарям, то
есть, возможно, и самому Дику. Зачем ему это надо?
Но государь все еще хандрил. Может быть, ему и взбрело бы в голову немного подраться,
но его рыцари, несколько раз намекавшие сюзерену на такую возможность, слегка
переборщили в своем желании дорваться до трофеев. Плантагенету показалось, что на него
пытаются повлиять, а он этого не любил. Наорав на Роберта из Саблайля и Готье Буржского, он
раздал несколько сокрушительных пощечин (кто поумнее, увернулся) и отправился к королю
Филиппу-Августу разгонять скуку. Беспорядки в Мессине его нисколько не заинтересовали.
Но усилиям Дика он воздал должное. Больше всего, конечно, его заинтересовало
сообщение, что городские сановники непременно возместят все убытки, понесенные
английскими отрядами, в чем они заверили посланца короля. Государь оживился, внимательно
выслушал, покивал и даже не стал пенять молодому рыцарю за то, что тот преступил границы
данных ему полномочий. Но возможно, его величество просто не вспомнил, что велел Дику
всего лишь съездить и посмотреть, что происходит в городе, и не более.
ГЛАВА 20
Совещание, которое уговорились провести в мессинском дворце короля Танкреда
(августейшие государи долго спорили, отправляя герольда за герольдом, кому именно уступить,
и в конце концов решили каждый сделать по небольшой уступке), собрало в одной зале почти
всех заинтересованных лиц. Только Танкред не решался показать носа из Палермо - король
Ричард вполне мог пойти на то, чтоб захватить гвискаровского бастарда и требовать выкупа. Де
Лечче и сам бы так поступил с Плантагенетом, будь у него возможность.
Кроме Мергрита, эмира, Иордана Пинского и других сановников, так или иначе
связанных с Танкредом, прибыли король Филипп-Август, его родич Гуго Бургундский,
Реджинальд Шартрский, Монассер Лангрский и еще несколько знатных людей Франции. И,
конечно, сицилийские священнослужители - не все, лишь трое - архиепископ мессинский,
архиепископ с Королевской горы, он же архиепископ Фарусский и архиепископ Таорминский.
С Ричардом прибыли его придворные. Все разместились в огромной зале со сводчатым
потолком и узкими окнами, больше напоминающими бойницы, с грубоватой массивной
мебелью из привозного дуба. Слуги, подав всем гостям прохладительные напитки, внесли на
огромных блюдах груды апельсинов, персиков и гранатов. Следом появились сласти.
Съехавшиеся в Мессину сицилийские архиепископы были уверены, что речь пойдет о
судьбе престола. Вопрос действительно вызывал немалые сомнения у всех присутствующих.
То, что Танкред - бастард, бытовало на уровне сплетни, официально он считался кузеном. Раз
уж у покойного Вильгельма имелась дочь, Констанция, ныне супруга правителя Священной
Римской империи, сбросить ее со счетов не получилось бы. Сын покойного Гвискара, Боэмунд,
дитя несчастной Иоанны, скончался годовалым ребенком, и именно это породило сложности.
Так чьи же права выглядели убедительней, весомей? Кузена, тайного бастарда? Супруга
дочери? Или жены?
Как оказалось, английского государя по большому счету не интересовала судьба
сицилийского трона. Его занимало только приданое сестры, вернее, возмещение за утраченные
ценности, которое он мог прибрать в свои руки.
- Как недальновиден Генрих VI, - зло прошептал архиепископ Вильгельм Фарусский
Ричарду Мессинскому. - Ему следовало посулить Плантагенету золото, и побольше, и тогда
трон достался бы ему.
Архиепископ слыл умным человеком, и на этот раз, как всегда, ухватил самую суть. Слова
его, конечно, были злыми, даже не пахли почтительностью, но их все равно никто, кроме
архиепископа Мессинского, не услышал. Танкред прочно сидел на троне, за то короткое время,
что прошло со дня смерти короля Вильгельма, он успел "пересчитать" казну, подгрести под
себя хоть маленькую, но армию и на все хорошие должности рассадить своих людей. Хорошая
должность дает хорошие деньги, и свойство человеческой натуры таково, что уже взятый в
зубы кусок у любого надо отнимать с боем. Эти сановники держались лишь Танкредом и,
конечно, не желали, чтоб на трон сел кто-либо еще. Надо было отдать должное де Лечче - он
хорошо продумал свои действия.
Таким же образом он должен был понять, что от Ричарда ему не отбиться, а можно лишь
откупиться. Иордан Пинский - полный рыхловатый мужчина с морщинистыми, низко
нависающими веками - смаковал северо-итальянское вино и размышлял. Он должен был
улаживать все это дело, хоть и всякий раз предпринимал что-нибудь не от имени Танкреда, а
как бы от самого себя. Каждый вечер он отправлял сообщения молодому сицилийскому королю
и был уверен, что де Лечче непременно прислушается к его советам. Уже однажды Иордан
призвал наследника Вильгельма не скупиться с королем Английским и собирался еще раз
повторить тот же совет. Небольшое промедление - и Ричард может столковаться с Генрихом
VI, которого поддерживает добрая половина государей Европы.
Следовало теперь определить наилучшую сумму - не больше, чем надо, чтоб не
разбудить непомерный аппетит короля Англии, и не меньше, чтоб добиться согласия.
Пока же - по крайней мере так считалось - на совещании решали вопрос с мессинскими
беспорядками. Сын Генриха II не мог отрицать захвата Баниара и Гриффена, но категорически
утверждал, что к покушению на захват всего острова создание двух английских гарнизонов не
имеет никакого отношения. Он сердился и повышал голос, и если сицилийцы не верили ему (а
они, конечно, не верили), то держали свое мнение при себе. А как было заявить о своем
недоверии королю, чьи войска окружали дворец? Ричард заявил, что оба захвата являются всего
лишь залогом, и, как только Танкред отдаст ему все, что он отнял у его сестры, супруги
последнего Гвискара и законной королевы, гарнизоны сразу же будут убраны.
Требования были законными, потому и захваты теперь выглядели иначе.
В самом деле, можно ли сказать, что Танкред не должен возвращать имущество Иоанны
Английской? Невозможно.
Филипп-Август наблюдал за переговорами с внимательностью, которую старался сделать
незаметной. То, что Ричард норовит решать все сам, ему не нравилось до ломоты в костях,
король предпочитал ждать. "Ты хочешь отдать все Танкреду, - - думал он. - Посмотрим,
как тебе это удастся". По большому счету королю Французскому было все равно, но власть
давалась в руки того, от кого все зависело, и тут уж оставалось взять ее. Что ж, если поднести
трон Сицилии Генриху на своих условиях... Потомок Гуго Капета оживился, продолжая
хранить внешнее равнодушие. Поддержка молодого наследника Барбароссы не помешает.
Глупо было бы предположить, что Филиппа не угнетал тот факт, что добрая половина Франции
принадлежит Ричарду. Куда это годится?
Аквитания и Пуату должны были быть владениями французской короны. Их принесла в
приданое королева Альенор, которая сперва была государыней Франции и лишь потом
венчалась с Генрихом. Приданое после развода она забрала с собой. Но где это видано? Отец
Филиппа, Людовик, был принужден развестись с женой, поскольку уличил ее в измене, и она
сама во всем виновата. Раз так, то земли ей следовало оставить супругу, хотя бы в качестве
возмещения. Но эта шлюха подарила их английскому королю. Он правильно сделал, что под
конец своего правления заточил ее в крепость, жаль лишь, что земель это Франции не вернуло.
Если Генрих Итальянский будет обязан Филиппу таким большим даром - троном Двух
Сицилии, от него можно будет добиться помощи. Рано или поздно и Аквитанию, и Пуату, и
другие земли нужно вернуть короне Капетингов. Нечего Плантагенетам делать на этой земле!
- Вы совершенно правы, mon cousin, - сказал, улыбаясь, французский король. -
Танкред должен возместить вам и вашей сестре все потери. И, конечно, взятые в залог земли -
самый лучший выход из положения. Де Лечче это поймет, конечно.
Было решено, что Ричард больше не будет захватывать ни замков, ни городов, ни
монастырей, как только король Танкред выплатит ему возмещение золотом. Далее следовало
выяснить, какую именно сумму составит пресловутое возмещение. Иордан Пинский, который
прекрасно знал состояние казны своего государя, торговался со знанием дела. Конечно, не
требовалось непременно иметь в наличии необходимую сумму, ее можно вносить частями или
занять деньги у какого-нибудь банкирского дома, правители часто так поступали. Но свои
возможности следовало соразмерять.
Кроме того, ценность приданого и владений королевы Иоанны была известна. Выдавая
замуж двенадцатилетнюю дочь, король Генрих приказал, как это было принято, внести все
предметы, до последней булавки, в длинный список, и его казначей составил не только
перечень с описанием указанных предметов, но и отметил примерную стоимость каждого. Так
что здесь вопросов не было. Торг затягивался из-за того, что необходимо было определить
размер издержек короля Английского, которые Ричард был не склонен прощать де Лечче. В
конце концов поладили на сумме в сорок тысяч унций золота, и Иордан почувствовал, как
расслабился и исполнился добродушия английский король. Записанная рукой писца сумма
была велика, ее хватило бы на снаряжение еще одного хорошего флота. Можно было не
сомневаться, что Иоанне не перепадет ни унции. Сидя рядом с братом, юная вдова не
поднимала глаз, она молча ела гранат, пачкая белые манжеты темным соком, и не спорила.
Нельзя было забыть и о том, что помимо Ричарда есть еще Филипп-Август. Издержки
французского государя были никак не меньше, чем у англичан, но сумма, предназначавшая ему,
была куда скромнее. Синьор Пинский высказал на этот счет должные объяснения. Филипп
испытал немалое раздражение, разглядев за его любезностью высокомерное пренебрежение, -
власть и возможности Капетингов уступали возможностям Плантагенетов, - но скрыл свои
чувства за маской спокойствия. В глубине души он пообещал себе, что расправится с
Иорданом. Де Пин был не первым в его списке, но и не последним - свою мстительность
Филипп оставил на потом.
Мир, казалось, уже был восстановлен, и теперь предстояло окончательно подкрепить его
за пиршественным столом. Но неразличимый шум, и прежде доносившийся до ушей
английской, французской и мессинской знати (они, по привычке всех благород-норожденных,
не обращали на него внимания), стал громче, причем настолько, что не обращать внимания на
него оказалось уже невозможно. Сановники беспокойно зашевелились, и Ричард, успевший
пожалеть, что накануне не принял участие в воинском развлечении, требовательно зашарил
взглядом - он искал своего коннетабля.
Но коннетабля не было. Военный помощник английского государя на этот раз остался на
вилле - это совещание его не интересовало. Блуждающий взгляд короля зацепился за
оруженосца Гуго Бургундского, и ему он махнул рукой:
- А ну, посмотри-ка, что там происходит.
- Да, посмотри, - подтвердил рослый бургундец, хмурясь, что Плантагенет счел для
себя возможным приказывать чужому вассалу. Но король Филипп настаивал - с Ричардом
ссориться не следует, это несвоевременно...
Оруженосец бросился к двери, отворил ее, и вместе с шумом в затененную залу ворвался
свет, просачивающийся с галереи. На улицах Мессины было жарко и пыльно, теперь эту пыль
легкий ветерок загонял под каменные своды. Злые голоса и крики звучали уже совсем рядом,
появились и другие звуки - лязг и звон металла, треск дерева и гул. Что-то происходило на
улицах города, и это заставило заволноваться всех присутствующих. Черный Гуго схватился за
меч - он почитал себя великим воином, не нуждающимся в телохранителях.
Охрана дворца пополам состояла из людей короля Английского и короля Французского.
Люди есть люди - они недолго могли выносить вида сицилийцев, размахивающих прямо
перед их носом палками и выхваченными из-под ног камнями. Солдаты ответили пинками и
ударами. Завязалась драка, которая с обеих сторон становилась все многолюдней и
многолюдней. Из галерей, переходов и залов дворца сбегались солдаты, которые были не прочь
размяться, немало таких оказалось и за пределами королевской резиденции. Но и местных
жителей становилось все больше и больше.
Гуго Черный, бургундский сеньор, выглянул из цирокого окна нависающей над входом
башенки и несколько мгновений рассматривал драку.
- Что происходит? - крикнул он грозно. Мессинцы, задрав головы, получили
возможность созерцать роскошный шелковый камзол и налитое дурной кровью одутловатое
лицо. А потом в башенку поверх голов англичан и французов вперемешку с ругательствами
полетели камни. В большинстве своем они до башенки не долетели, те, что долетели, - не
попали, но среди вопящих по-итальянски оказался один знаток французского, и он осыпал
ошеломленного Гуго, привыкшего к раболепному почтению черни, отборными матросскими
выражениями. Этого бургундец уже не вынес.
- К оружию! - завопил он.
Сеньоры и даже короли, заседавшие совсем недалеко от надвратной башенки,
зашевелились. Дик кинулся было к Ричарду, надеясь убедить не лезть в бой, но лицо того в
считанные мгновения приобрело хищное выражение, государь оттолкнул своего телохранителя.
- К оружию! - зычно повторил английский правитель.
К нему уже бежал оруженосец, тащивший кожаный подкольчужник и доспех. Второй нес
булаву и шлем короля с золотым львом на гребне. Дик с неудовольствием посмотрел на это
изделие ювелирного искусства - шлем был турнирный, в бой Ричард обычно надевал гладкий,
без единого украшения, но зато куда более прочный. Но, видимо, боевой не прихватили с собой
в замок. У оруженосца было испуганное лицо, он совершенно растерялся и оттого выглядел
просто мальчишкой. И без того возраст юноши мог считаться самым подходящим для
оруженосца - пятнадцать лет. Но такой вояка, конечно, не сможет проследить за тем, чтобы на
его величестве все затянули как положено.
Корнуоллец оттеснил мальчишку и принялся сам облачать Ричарда.
Король, едва на нем закончили прилаживать доспех, вырвал из рук второго оруженосца,
тоже мальчишки благородного происхождения, булаву и направился к выходу; Дик спешил за
ним по пятам. Он понимал, что пытаться остановить государя бессмысленно, и главное теперь
- не дать ему погибнуть. За королем потянулись его подданные, и лишь очень немногие
заметили, что как Филипп-Август, так и французы, не считавшиеся вассалами английской
Короны, отчего-то мешкали. Исключением из этого правила стал Черный Гуго, ярость
которого, в общем, легко понять. Кому понравится, если его обзовут женщиной? Да не просто
некоей добропорядочной матроной и матерью семейства, а совершенно особенной женщиной,
говоря мягко, непринужденно легкомысленной, к тому же за деньги! Нет, у герцога
Бургундского были все основания - ведь за свое легкомыслие сомнительного толка он никогда
и ни с кого денег не брал!
И королю Английскому, и его рыцарям даже в голову не пришло кидаться в бой пешими
- им подвели коней, ждавших на дворцовой конюшне. Тяжелого Гуго пришлось подсаживать
в седло его лохматой гнедой лошади - от ярости он не попадал ногой в стремя. Да и, сказать
по правде, при таком обширном животе, который с трудом затолкали под мелкоплетеную
кольчугу, взбираться на коня было делом нелегким. Это облекало оруженосцев герцога
особыми обязанностями.
Для того чтоб снарядиться в бой, сеньорам потребовалось больше получаса. К тому
моменту, когда все они оказались в седлах и вокруг них, как положено, Достроились пешие
отряды, собравшиеся со всего замка, мессинцы всласть подрались с солдатами, накрывающими
ворота, откатились и снова нахлынули. В их плотную толпу, ощетинившуюся палками,
топорами и еще бог знает чем, врезалась небольшая конница. Защитники замка едва успели
отскочить с дороги, когда клин вонзился в воющий, размахивающий кулаками монолит и
расколол его надвое.
С Ричардом оказалось лишь около тридцати рыцарей, они изо всех сил отмахивались от
горожан, обрубали тянущиеся руки, но и сами дрожали перед яростью плотной массы
обозленных людей, которые к тому же не понимали французского. Если бы не поддержка
пехоты, врубающейся в толпу с уханьем дровосека, вряд ли тридцать конных и король смогли
бы хоть что-то сделать.
Мессинцы, охваченные бешенством, хоть кого способного лишить трезвого сознания,
кидались на вооруженных, будто бы отлитых в металле воинов чуть ли не с голыми руками.
Только от короля Английского, рвавшегося вперед с настойчивостью морского вала,
отшатывались даже самые рьяные, и, когда его величество повернул голову, Дик не узнал его
лица. Оно, забрызганное чужой кровью, оскаленное, было лишено всего человеческого и
напоминало маску зверя. Глянувшие из-под забрала глаза стали желтыми, как у льва или тигра,
и щурились, словно избирали себе жертву.
- Опустите забрало, государь! - крикнул корнуоллец. - Опустите!
Ричард не слышал. Он размахивал своей булавой, напоминающей большого ежа,
лишенного трех четвертей своих иголок и насаженного на длинную рукоять. Люди сперва
жались к его жеребцу, должно быть, надеясь стащить короля с седла, потом начали разбегаться,
что-то испуганно крича. Но это им плохо удавалось - напирали задние.
Отбежав назад, несколько десятков горожан, достаточно обеспеченных, чтоб позволить
себе иметь воинскую справу (часть из них была в кожано-металлических панцирях, остальные
- в плотной бычьей коже, при простеньких круглых щитах и копьях, вытянулись короткой
линией поперек дороги. Еще одна линия встала
...Поділитися у соцмережах
