Жанр: Фантастика
Охотник за смертью
...е нужно было больше спать, и он не нуждался в пище. Таким образом
освобождалось довольно много времени. Только на рассвете и на закате
необъяснимая злоба поднималась из глубины сердца. И в эти часы Паук предпочитал
спрятаться от людей, переждать, чтоб никому не причинить вреда.
Он не думал всерьез, что может ни с того ни с сего наброситься на кого-нибудь,
но проверять не хотелось.
Вот на охоте-то Альгирдас и повстречался вновь со Змеем.
Это походило на встречу двух государей: Паук Гвинн Брэйрэ в сопровождении сразу
восьми охотников - братья куда больше, чем он сам, любили ловчие забавы, - и
Змей в человеческом облике, сопровождаемый восемью воинами в черном.
Прежде чем Гвинн Брэйрэ успели окружить Паука, чтобы чарами и собственными
телами защитить от врага, спутники Змея исчезли. Не осталось даже следов на
глубоком снегу.
- Я просто хочу поговорить с тобой, Паук.
На сей раз земля от голоса владыки тьмы не дрожала, но гром где-то в отдалении
все же пророкотал. В январе, да среди ясного неба? Что ж, и не такое бывает.
- Он же все равно убьет нас всех, если пожелает, - сказал Альгирдас верному
Дрейри. - Лучше сделаем, как он хочет. Может, отвяжется?
Змей его слова прекрасно слышал. И не разгневался, наоборот, одобрительно
усмехнулся. Мол, давай, Паук, дерзи, у тебя получается. Тем приятнее будет тебя
съесть.
Да не ест он людей, что за глупости?
А Дрейри, конечно, не имеет права оставлять Паука, тем более наедине со Змеем.
Только и помешать Пауку он тоже не может. Это, увы, никому в братстве не под
силу.
- Присаживайся, - пригласил Змей, смахивая хвою с мраморной скамьи под сенью
цветущей липы.
Птицы пели, вдалеке жужжала пчела, день был розоватым внутри, как спелое яблоко
под тоненькой кожурой.
Сбросив лыжи, Паук сделал несколько шагов, по колено проваливаясь в снег, и
вошел в теплое медовое лето. Братья-охотники и недовольный Дрейри остались за
спиной. Перед ним была липовая аллея, дорожки, засыпанные золотистым песком,
скамья и Змей.
Разочарованный Змей.
- Тебя, Паук, никакими фокусами не удивить?
- Нет, почему же, - Альгирдас постарался быть хотя бы вежливым, - если для тебя
это важно, я удивлюсь тому, что мне не жарко в зимней одежде.
- Благодарю. Но тебе, прости за прямоту, не может быть ни жарко, ни холодно. Ты
все же не совсем живой.
- Что тебе нужно от меня? - сбросив теплый плащ, Альгирдас сел на скамью.
- Сразу к делу, - кивнул Змей, - и действительно, к чему нам расшаркиваться?
И все же я, с твоего позволения, зайду издалека. Чтоб обойтись без лишних
вопросов. Для начала, Паук, забудь все, что тебе рассказывали наставники. Даже
Син ошибается относительно меня. Я не владыка тьмы, не воплощенное зло и не
повелитель ужаса. Я властвую над стихиями. И лишь по старой дружбе уделяю
внимание управлению делами... хм, темной стороны силы... - он улыбнулся, но
Альгирдас не понял, что значила эта улыбка. - Поэтому мы не враги, - Змей пожал
плечами, - с вами не враги. Стихии враждебны людям и большинству чародеев, но не
вашему братству. Вы умеете договариваться и не стремитесь повелевать.
- Значит, - Альгирдас осмысливал услышанное, - если ты говоришь правду, в борьбе
с тобой нельзя рассчитывать на помощь наших богов?
- Я говорю правду, - кивнул Змей, - и ты не ошибся. Все ваши боги, начиная с
богов гнева и несчастий, как вы их именуете, и заканчивая громовержцем, которого
так чтит Касур, служат мне. Причем добровольно и без принуждения. Но, Паук, вам
и не нужно бороться со мной. А с тем, что вы убиваете моих подданных и даже
покусились на одного из любимых рабов, я готов мириться. Одним больше, одним
меньше, право же, для нас это ровным счетом ничего не меняет, в то время как вы
приносите пользу смертным. Ситуация устраивает обе стороны, и мне удобнее
сохранять status quo.
- Но зачем тебе понадобилось спасать меня?
- От тебя самого? - Змей хмыкнул. - Это было настолько очевидно?
- Я понял это, как только убил последнего твоего раба. Да и Касур догадался уже
на следующую ночь.
- Не люблю, когда достойный человек хоронит себя заживо. Я правильно понимаю,
что ты просто другими словами спросил то же самое: что мне от тебя нужно?
Альгирдас молча кивнул.
- Услуга, - сказал Змей, - довольно большая. В двух частях. Во-первых, Паук, мне
нужно, чтобы ты прожил еще тысячу сто тринадцать лет. Это - минимальный срок.
Это было смешно. И глупо. Альгирдас не собирался жить так долго. Рано или
поздно, когда он сделает все, что нужно Сину, Совет примет решение убить упыря,
и будет прав. И Альгирдас знал, что примет смерть с благодарностью. Тысяча лет -
слишком долгий срок для души, от которой мало что осталось.
- А потом ты должен будешь найти моего сына, - говорил Змей. - Подожди, Паук, не
отказывайся, не выслушав. Дело в том, что твой сын тоже еще не умер.
Зато умер Альгирдас. Прямо здесь, под липой, среди ясного летнего дня, он умер,
перестал дышать, и сердце остановилось, чтобы вечность спустя, начать биться
снова.
Восстановить дыхание оказалось сложнее.
- Сенас унес его в логово, - продолжил Змей, разглядывая свои длинные когти, - я
не знаю, где он прячется. После того, что ты сделал с ним, - я имею в виду, до
того, как напился его крови, - Сенас перестал быть моим рабом, стал ничем, и...
превратился для меня в пустое место. В буквальном смысле, Паук. Найти его я
могу, могу убить, а приказать что-то - уже нет. Старая дружба, о которой я
упоминал, не распространяется на существ низких и недостойных моего внимания.
"Можешь найти?!"
Альгирдас молчал, боясь перебить собеседника, подавляя желание схватить того за
глотку и вытряхнуть все, что ему известно.
- Сенас сейчас не здесь, - объяснил Змей, - и от того, что я открою тебе его
местопребывание, ничего не изменится. Ты не сможешь туда добраться. Никто из вас
не сможет. Но мой сын властен приказывать любому созданию тьмы - от самых малых,
до самых великих. И если ты отыщешь его, Паук, он поможет тебе вернуть твоего
малыша. Услуга за услугу.
- Тысяча лет?
- Тысяча сто тринадцать лет. Возможно больше. Мой сын еще не родился. Он младше
тебя ровно на тысячу сто лет... день в день. И если бы я был суеверен, решил бы,
что это добрый знак. Как видишь, мы в равном положении.
- Я должен начать поиски, когда ему исполнится тридцать три? Почему не раньше?
И потом, если ты заранее знаешь...
- Не спр-рашивай о том, чего не поймешь, охотник! - звериным рыком вырывалось из
человеческой глотки. Змей гневно раздул ноздри, песок под его взглядом почернел
и расплавился. - Я властен над временем и событиями, - уже мягче продолжил
владыка стихий, - а ты считал себя непобедимым. Аналогия ясна?
- И на тебя нашлась управа, - Альгирдас не удержался от мести за "не совсем
живого", - ясно, конечно. Чего ж тут не понять? Но почему я? Потому что я умею
плести паутину?
- Именно так.
- Я помогу тебе, если не найду Сенаса раньше.
- Ищи, - позволил Змей, - удачи пожелать не могу - сам понимаешь, тут наши
интересы расходятся. Но ты ищи. Надо же тебе зачем-то жить это тысячелетие, - он
тряхнул головой и улыбнулся: - У тебя скверный характер Паук, ты знаешь? Ты
пригоден для общения только в состоянии глубокой апатии. Хочешь небольшой
подарок? Как скрепление договора, или просто так, если угодно. Хочешь знать, что
ожидает вас в будущем?
ЭПИЛОГ
- Ты - последний Старейший, властвующий по праву крови, и ты навсегда останешься
правителем на своей земле. Смертные забудут даже твое имя, но что тебе за дело
до смертных? Направляя князей, распоряжаясь их подданными, властвуя над небом,
водой и твердью, ты увидишь возвышение твоей земли и ее старость. Она падет,
прожив отпущенный ей срок, как проживают его и люди, и государства, и даже
планеты.
Ты сделаешь то, чего хочет твой упрямый наставник. В сердцах людей сумеешь
объединить многобожие с монотеизмом. Двоеверие - смешно и страшно, но то, что ты
сделаешь, просуществует тысячи лет. Только вам, Гвинн Брэйрэ, это не принесет ни
пользы, ни радости. Братству недолго осталось существовать.
Вы защищаете людей, а люди в ответ начнут уничтожать вас. Еще двести лет, Паук,
а потом вы начнете умирать. Нет, не от старости - от смерти. Появятся сомнения в
ваших целях и задачах, Совет перестанет быть единодушным, все меньше станет
приходить новых людей, вы распадетесь на несколько групп, каждая со своими
взглядами на то, как жить дальше. Ну а потом вас переломают поодиночке.
Все заканчивается. Бессмертные должны быть к этому готовы.
Впрочем, вы успеете принести еще немало пользы. И обещаю: к тому времени, как
последние из Гвинн Брэйрэ утеряют связь с тобой, о фейри среди смертных
останутся только воспоминания.
Только потери впереди. Ты еще не привык, Паук? Я вот так и не смог привыкнуть.
Но рано или поздно ты получишь свой плащ из змеиной кожи. Это не так уж плохо,
когда выбирать не из чего.
И береги Касура, он всю жизнь защищал тебя, теперь твоя очередь.
КНИГА ВТОРАЯ
УПЫРЬ
Прощай.
Позабудь
И не обессудь.
А письма сожги...
Как мост.
Да будет мужественен
Твой путь,
Да будет он прям
И прост.
Да будет во мгле
Для тебя гореть
Звездная мишура,
Да будет надежда
Ладони греть
У твоего костра.
Да будут метели,
Снега, дожди
И бешеный рев огня,
Да будет удач у тебя впереди
Больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен
Бой,
Гремящий в твоей груди.
Я счастлив за тех,
Которым с тобой,
Может быть,
По пути.
Иосиф Бродский
Очередной век, по счету Европы и Америки - девятнадцатый, близился к завершению.
И разговоры о грядущем Конце Света уже нет-нет, да и заходили. Пока еще робкие,
неуверенные, словно бы по обязанности - все-таки век заканчивается, и, вроде,
положено об Апокалипсисе вспомнить.
Альгирдаса подобные настроения слегка раздражали, но он привычно напоминал себе
о тысячном годе, а потом о тысяча шестьсот шестьдесят шестом, и приходил к
выводу, что нынче еще ничего. Терпимо. Да и люди уже не те.
Но тут вдруг надумал жениться Орнольф, и Пауку показалось, что конец света таки
грядет. Все перемены, случившиеся в мире за прошедшее тысячелетие, включая
открытие смертными нового континента, электричество и собственный тысячный день
рождения, показались мелочью в сравнении с женитьбой Касура.
Ничего странного нет в том, что люди женятся. Но десять веков хранить верность
умершей Хапте, а потом вдруг влюбиться в другую женщину - это было удивительно.
Альгирдасу почему-то казалось, что Орнольф никогда больше никого не полюбит. Не
женится, во всяком случае. Увлечений-то разной степени тяжести у рыжего бывало
предостаточно, однако никогда дело не доходило до свадьбы. Года два-три - и все,
прошла любовь, ищем новую.
Да. Паук был удивлен. Хотя, казалось бы, давно пора привыкнуть к тому, что все
меняется. К тому, что все проходит.
...Гвинн Брэйрэ больше не было. Жрецы и наставники - те, кто уцелел за тысячелетие
человеческих войн, за века охоты на ведьм и годы метаний в поисках смысла
жизни, - давно уже не считали себя частью единого целого. С самыми древними из
них Паука роднила когда-то кровь, но единство духа ушло. А молодежь он называл
братьями только по привычке. Потому что надо же было их как-то называть.
Они по-прежнему защищали людей от чудовищ. И по-прежнему нуждались в нем. Кем бы
ни считали себя: рыцарями, монахами, святыми воинами, избранными или героями.
Кем бы ни называли себя сами.
А старшие давно погибли.
Очень давно. Процесс растянулся на десятки лет, был мучительным, как мучительна
любая долгая агония, только, в отличие от предсмертных мук, муки погибающего
братства совсем не обязательно должны были закончиться милосердной смертью.
Гвинн Брэйрэ. Наставники больше не хотели учить каждого, как всех, и всех - для
пользы каждого. Жрецам все труднее давались роли богов. А охотники... выходили на
охоту и позволяли убить себя. Древний закон, по которому Гвинн Брэйрэ мог
умереть только сражаясь за свою жизнь, закон, по которому последним желанием
любого из братьев должно было быть желание жить любой ценой, был забыт. Признан
невыполнимым. И сила - общая, одна на всех сила Гвинн Брэйрэ уходила вместе с
погибающими братьями.
Последним, кто погиб честно и правильно, отдав всего себя тем, кто еще жил, стал
Дрейри.
Альгирдас помнил этот день и полагал, что не забудет его никогда. Семь столетий
прошло с тех пор, семь столетий и еще двадцать лет, а он помнил. Наверное, он
просто не проживет достаточно долго для того, чтобы воспоминания, наконец,
отпустили.
Дрейри погиб, и Альгирдас, к тому времени занявший место наставника Сина, собрал
охотников на тризну. Он позвал всех, кто выжил. Всех, кто еще помнил, что такое
Гвинн Брэйрэ, помнил дорогу в Ниэв Эйд, умел выходить на Межу. И в священных
стенах школы, в огромном зале, где когда-то собирался Совет, где праздновали
баст и провожали погибших, в этом самом зале Альгирдас, Паук Гвинн Брэйрэ, убил
своих братьев.
И это он помнил тоже. Память, она капризна и своевольна, ей не прикажешь: вот
этим любуйся, а вот от этого отвернись и никогда не обращай туда взгляд. Память
берет тебя за волосы и бьет лицом о стену воспоминаний. Кто сказал, что плохое
забывается? Тот, кто не знает? Или тот, кто действительно умел забывать плохое?
...Каменный пол был скользким от крови, а дерево стен еще долго потом эхом
повторяло отчаянные крики погибающих.
- Паук! ... Командир! ... Что ты де... Не надо, братик, малыш, пожалей, пожалей,
пожалей...
Пожалей!
Он жалел их. Страшная смерть от руки командира, брата, учителя была проявлением
подлинного милосердия, настоящей паучьей жалости. Потому что там, в Ниэв Эйд,
его братья вспомнили, что нужно защищаться. И пытались спастись. А их силу можно
было забрать. Оусэи, цуу и тэриен - силу жизни, силу чар и силу телесную. Все
это так нужно было молодым, чужим, но отчаянно нуждающимся в поддержке.
Син одобрил бы действия Паука.
А Орнольф его потом чуть не убил.
Что же делать, они всегда по-разному смотрели на жизнь, два самых мудрых
наставника Гвинн Брэйрэ.
И это Альгирдас тоже помнил. Орнольфа, потерявшего голову от ярости. И себя.
Преступное безразличие, иней на поверхности души, боль, которая не достигала
сознания, оставаясь где-то за пределами чувств. Он забрал силу у своих братьев.
Он уничтожил Гвинн Брэйрэ. А получилось, что сделал это только для того, чтобы
безропотно отдать собственную жизнь Молоту Данов.
Тогда ему не было даже стыдно.
Стыдно было Орнольфу. Потом. Когда он опомнился, когда понял, как близко подошел
к убийству, и остановился. Не нанеся, может быть, последнего удара. А, может,
предпоследнего. Разве есть разница?
Впервые за два столетия Орнольф напомнил Альгирдасу своего близнеца. И понастоящему
напугал. Не тем, что едва не забил до смерти. А тем, что сожалел о
своей... несдержанности? Хм... не лучшее слово.
Возможно, он понял, что, завершив начатое, окажется ничуть не лучше Паука. А,
может, и в самом деле любовь оказалась сильнее стремления к справедливости. Кто
будет разбираться? Уж не Альгирдас, где ему посягать на потемки чужой души?
В своих-то блуждает...
Но как бы там ни было, сходство с Дигром поблазнилось и ушло. Нет, ничего у них
не было общего, у этих близнецов, искренне ненавидящих друг друга.
А Орнольф после бойни в Ниэв Эйд был рядом на протяжении столетий, и всегда был
необходим. Двое Гвинн Брэйрэ, двое выживших из нескольких тысяч - куда бы они
делись друг от друга, даже если бы захотели куда-то деваться? И когда
затапливали душу Паука разрушительные волны воспоминаний, Орнольф усмирял их
несколькими словами. Одним только понимающим взглядом прогонял страх и
раскаяние. Терпеливо и без устали объяснял снова и снова, почему Альгирдас
должен был убить своих братьев.
Орнольф...
Верил ли он сам в эти объяснения? Рано или поздно поверил. А что было делать,
если их осталось двое, и именно Орнольфу предстояло решить, быть им дальше
братьями или врагами?
Да уж, последнему совету Змея Паук следовал из рук вон плохо. Тот заповедовал
беречь наставника Касура, а выходило так, что Касур по-прежнему бережет Паука.
И многочисленные сражения, где без поддержки Паука настигла бы рыжего датчанина
быстрая, страшная смерть, в счет не идут. Потому что не велика доблесть - спасти
друга от врагов. Попробуй спасти его от него самого, вот тогда поймешь, что
такое настоящий подвиг.
Увы. Подвига Альгирдас так и не совершил.
...- Мне тяжело быть рядом с тобой. - Орнольф отводил взгляд, смотрел в сторону.
Серые глаза с брызгами золота... Рыжий, ты никогда не думал о том, что Паук знает,
какого цвета твои глаза не только потому, что ты всегда рядом?
- Дурная кровь, наверное... ты ведь помнишь Дигра? Бороться с демоном в
собственной душе все труднее. И я начинаю бояться себя.
- Или меня? - спросил Альгирдас. - Или того, что можешь получить то, чего
хочешь?
Паук далеко не всегда понимал, что движет его единственным и любимым братом в
тех делах, которые Орнольф вел со смертными. Не понимал, но очень долго, четыре
суматошных, яростных, кровавых и деятельных века это не мешало им быть вместе.
Ругаться из-за ерунды, сражаться против общих врагов, отстаивать разные идеалы,
и спасать друг другу головы. Не мешало заниматься одним общим делом, продолжая
работу Гвинн Брэйрэ. И даже то, что Орнольф слишком уж привязался к смертным,
восхищался ими, сочувствовал, даже помогал иногда, хоть и было непонятным,
казалось вполне естественным. Он же человек, Молот Данов, живой человек, и он
так много знает о людях.
Он все чаще говорил, что времена изменились, изменился весь мир. Что нельзя
больше оставаться на обочине, иначе жизнь, течение которой все ускорялось,
начнет проноситься мимо слишком быстро. Он сказал, что они больше не могут
позволить себе быть в стороне от смертных. То, что позволено было трем тысячам
бессмертных, недопустимо для двоих. Одиночество смертельно.
- Мне тяжело быть рядом с тобой...
Орнольф не считал ровней новых братьев - тех, кому отдавал Альгирдас отнятую у
Гвинн Брэйрэ Силу. Альгирдас и сам не считал их ровней. И отчаянно нуждался в
рыжем. Если бы это было возможно, он отыскал бы себе место в его мире, в большой
шумной жизни. Не потому, что Орнольф был так уж убедителен, а просто чтобы не
видеть, как единственный друг все больше отдаляется, все больше становится
чужим. Но набравшая силу вера в Белого бога, вера в бога единого, как бы он ни
назывался, гнала его и от христиан, и от мусульман, вынуждала уходить на ту
самую обочину.
- Я начинаю бояться себя...
Мир был несоизмеримо больше, чем мог или хотел видеть Орнольф. Но Молот Данов
выбрал лишь один путь из бесконечного множества. А Пауку на этом пути не
оказалось места.
Бывает...
Альгирдас был другим. Просто - другим. Никакие обряды наставника Сина не
очистили его окончательно. И он скорее откусил бы себе язык, чем признался
Орнольфу, что сторонится его возлюбленных смертных не из упрямства и уж,
конечно, не из гордыни, а потому лишь, что не может оставаться среди них.
Рыжий проявил достаточно терпения, нянчась с ним в течение четырех столетий.
Ожидать, что он останется рядом навсегда, было бы просто глупо. Да к тому же,
что значит "рядом" или "далеко" для Гвинн Брэйрэ? Для тех, у кого общая кровь и
планета одна на двоих, а расстояний не существует?
- Бороться с демоном в собственной душе...
Боги, а ведь казалось, что это так просто.
- ...Ты помнишь Дигра? Бороться с демоном в собственной душе все труднее. И я
начинаю бояться себя.
- Или меня? - спросил Альгирдас. - Или того, что можешь получить то, чего
хочешь?
Он сказал то, что думал. Высказал то, что чувствовал. Честно и... легко. Что же
сложного в таких простых словах, что сложного в том, чтобы сказать правду?
И он никак не ожидал получить в ответ недоверчивое и удивленное:
- Ты настолько не хочешь, чтобы я уходил?
Не ожидал. А когда понял, о чем говорил Орнольф, удивился: почему небо не упало
на землю, почему не вышли из берегов моря, почему не раскололась планета -
почему?! Все это случилось только с ним.
- Я не продаюсь, - сказал он, удерживаясь от желания немедля, сию секунду
сделать что-нибудь по-настоящему страшное. Что-нибудь сравнимое с тем, что
только что сделал Орнольф.
- Ну, извини, - рыжий развел руками, - может быть, на твоем языке это называется
иначе.
Да, разумеется. На его языке это называлось иначе. И Альгирдас почему-то думал,
что Орнольф знает этот язык. Оказалось, что нет.
Стало смешно. Дождь пошел, настоящий ливень, с грохотом - по крыше, чавкая - по
земле, звонко - по доскам крыльца. Альгирдас смеялся вместе с дождем. Нет. Дождь
плакал, заходился в рыданиях, а Альгирдас смеялся. Люди, они такие странные, они
делают простое сложным и все время стараются усложнить то, что сделали, чтобы
окончательно запутаться самим и запутать всех других.
- Я устал от этого, Хельг, - сказал Орнольф, заталкивая его обратно под крышу. -
С тобой иногда бывает так нелегко.
- Ты устал от меня? - уточнил Альгирдас, все еще улыбаясь. Ему было все равно.
Тогда казалось, что все равно.
- И от тебя тоже, - ответил Орнольф. - Мне нужно уйти, нужно время, чтобы
отдохнуть и во всем разобраться.
- Уходи, - Альгирдас пожал плечами, - разбирайся. Я подожду.
Я подожду...
Он не верил, что Орнольф вернется. Он знал. Разум и сердце заключили союз,
нарушили все правила и законы, требующие, чтобы чувства и здравый смысл всегда
смотрели в разные стороны. И Альгирдас знал: Орнольф вернется.
"Сегодня". Он говорил себе это каждый день. Когда утренняя заря выпускала его из
объятий безумия, первой мыслью всегда было: "сегодня вернется Орнольф". И нужно
только подождать. Дел-то хватало, дел даже на двоих было много, а уж в одиночку
Альгирдас едва справлялся. Поэтому ожидание не мучило, оно было даже радостным.
Орнольф вернется. Вот-вот...
Солнце уходило к закату, становилось алым и безумие подступало вновь.
"Значит, Орнольф вернется ночью", - говорил себе Альгирдас. И ждал. Минуты перед
рассветом и закатом были самыми... плохими. Плохими - да! Он понимал, что Орнольф
еще не вернулся. Но заря уходила, наступал день - наступала ночь, время света -
время тьмы, и Альгирдас ждал.
Он знал, что застанет Орнольфа в его кабинете, заваленном бумагами. Рыжий как
обычно будет по уши в делах, в непонятных заботах смертных, и на "доброе утро"
лишь невразумительно проворчит что-нибудь. Как всегда. Как будто он никуда и не
уходил.
Он знал, что Орнольф будет ждать его в трапезной, будет пить кофе и время от
времени поглядывать на дверь, и Альгирдас войдет как раз тогда, когда Орнольф в
очередной раз поднимет взгляд от разложенных на столе писем. Альгирдас не ел,
конечно же, но по утрам, пока Орнольф пил кофе, они в последний раз уточняли
задачи на день. Это был ритуал. Традиция. И Орнольф не любил, когда Альгирдас
опаздывал к завтраку, а Альгирдас всегда опаздывал - ведь на то, чтобы прийти в
себя после восхода требовалось некоторое время.
Да, конечно же, Орнольф будет в библиотеке. Он будет по одной снимать с полок
новые книги, пролистывать тяжелые страницы, мимолетно задерживаясь взглядом на
гравюрах. И когда Альгирдас скажет: "Добрый вечер, рыжий", Орнольф поставит
книгу на место и улыбнется: "Что ты находишь в этих книжках, Хельг? Не пора ли
начинать жить по-настоящему?". Он всегда так говорит: считает, что людей нельзя
узнать по книгам. Это, наверное, правда. И может быть, в этот раз Альгирдас с
ним согласится?
Орнольф будет в саду. На своей любимой каменной скамье у пруда. И Альгирдасу не
понадобится подходить близко, чтобы понять: рыжий занят самым важным делом на
свете - он думает ни о чем. И прямо сейчас у него в сердце рождается очередное
стихотворение. Это процесс таинственный и непостижимый для Паука, и в такие
минуты лучше держаться поодаль, чтобы не помешать священнодействию. А Орнольф
считает свои стихи баловством. Он все-таки очень странный, но хорошо, что он
будет именно там, в саду, где на него можно просто взглянуть издалека и сказать
себе: ну вот, вернулся.
Альгирдас знал, что увидит Орнольфа в лаборатории за смешиванием очередного
зелья. В воздухе, звенящем от чар, перемешаются запахи и краски, и рыжий даже не
заметит присутствия Паука, пока тот не вплетет в его чары паутинные нити и не
вольет в заклинания каплю своей цуу - чародейской мощи. Такие зелья получаются
гораздо более могущественными. Орнольф, не оборачиваясь, скажет: "Спасибо,
Хельг. Вовремя, как всегда". И еще он скажет: "Что бы я без тебя делал, а?"
А Альгирдас даже отвечать не будет - откуда же ему знать, что Орнольф делал без
него?
Они встретятся в воротах. Вернутся одновременно и встретятся в воротах.
И Альгирдас, как обычно, не дожидаясь, пока привратник распахнет створки, махнет
верхом прямо через ограду. А Орнольф будет ругаться, как последний гоблин. Он-то
обязательно дождется, пока ворота откроют, а Пауку, как всегда достанется на
орехи. За "дурость, стремление свернуть себе шею" и за "когда ты, наконец,
повзрослеешь, Хельг?!" Как будто рыжий сам не делает глупостей?
Орнольф заглянет к нему в спальню вечером, уже после заката. Спросит: "Как ты?"
И Альгирдас скажет: "Все хорошо". Ему не бывает хорошо после алого солнца, и
Орнольф не поверит, но разве это имеет значение? "В бестиарии новый монстр", -
скажет Альгирдас. "Да, - скажет Орнольф, - аждарха* [[15 - Драконоподобное
существо, по достижении ста лет превращающееся в демона ювха]] , ему около ста
лет, верно? Скоро превратится в ювха. Ты молодец, Эйни, я бы не взялся ловить
аждарха в одиночку". А потом он подумает и скажет: "Нет, ты не молодец, ты
сумасшедший и понятия не имеешь об осторожности". Но, конечно же, он будет не
прав, потому что... выбора просто не было.
Каждый день. И каждую ночь. Месяцы, годы, десятилетия. Века.
"Сегодня". Изо дня в день - сегодня. Альгирдас думал, что не знай он точно, что
Орнольф вернется, его ожидание, наверное, выглядело бы странно. Иногда он
пытался представи
...Поділитися у соцмережах
