Жанр: Фантастика
Гиви и шендерович
...моему тестю, негодные...
- Царь Сулейман, - отвечают ему, - и по сей день восседает в Ерусалиме.
Понял тогда Сулейман, что Азаил принял его облик и горько зарыдал.
Над утерянным царством своим он плакал, и над былым могуществом, а пуще всего
плакал он, ибо скучал по прекрасной Суламифи, которую успел полюбить пуще жизни своей.
И побрел он по земле и, плача, говорил так: "Что пользы человеку при всех трудах его под
солнцем? И это и было всею долею от трудов моих? Был я царем над Израилем, а нынче -
царь я только над посохом моим!"
И скитался царь Сулейман по странам и народам, и потерял им счет, и помогал людям
мудрым советом, и утешал их притчами, и складывал свадебные песни на свадьбах и плачи для
похорон, и слово его всегда было к месту и ко времени, а за это люди давали ему подаянье, и
тем он кормился, отчего и прозвали его в народе "Когелет", что означает "проповедник".
И набрался Сулейман мудрости великой, каковая неведома царям. И вот что было с
царем Сулейманом.
А что же Азаил?
А Азаил веселился во дворце, и пил дорогие вина, и ел дорогие яства, и забросил
государственные дела, и не стало более справедливых судов, и разогнал он диван, и не держал
совета, и смущал умы народу, поскольку, говорят, поставил он в Вефиле и в Дане двух золотых
тельцов, и вместо того, чтобы обращать своих жен в истинную веру, сам стал поклоняться
их идолам, и входил он к женам своим и наложницам во всяческое время, не зная ни пятницы,
ни субботы, ни иных запретных дней, и люди начали тревожиться, а в Израиле зрела смута.
И тогда Суламифь мудрая позвала Беная, сына Иегодиады, и сказала ему - сомневаюсь
ли я, истинно ли Сулейман сейчас царит в Израиле? Сидит ли он на престоле?
- Нет, - сказал Беная, - не сидит он на престоле.
- Судит ли он справедливо?
- Нет, - сказал Беная, - он судит несправедливо.
- Блюдет ли он субботу?
- Нет, - сказал Беная, - не блюдет он субботы.
- Тогда это не царь Сулейман, - сказала Суламифь мудрая.
- Так кто же это у нас царствует вместо царя? - в ужасе воскликнул тогда Беная.
- Ума не приложу и того не ведаю, - отвечала Суламифь, - ибо ко мне он не входил со
дня свадьбы. Но я спрошу у цариц и наложниц. Ибо на это темное дело пора пролить свет.
И пошла тогда Суламифь к женам и наложницам, и принесла сладостей и притираний, и
душистые масла и украшения, и так сказала:
- Сердце мое тревожится, ибо вот уже год, как не вижу я царя, господина моего. Что с
ним? Не заболел ли?
- Нет, - отвечают жены (а они в глубине души рады были, что позабыл Сулейман
Суламифь мудрую, и не входит больше к ней), - наш владыка бодрый и здравый, и бывает у
нас каждую ночь и каждый день!
- И по пятницам? - спрашивает тогда Суламифь мудрая, - и по субботам?
- И по пятницам, - отвечают жены, - и по субботам! И трудится он на любовном
ложе так, как не трудился смолоду, дай ему Бог здоровья! А что к тебе не ходит, так это
оттого, что разлюбил он тебя, ибо ликом ты смугла, а бедрами хрупка, простушка ты эдакая!
- Ох, ох! - сказала тогда Суламифь мудрая, - видно поделом мне царская немилость!
Но скажите мне, девушки, не изменился ли царь? Светел ли он лицом? Мудр ли он взором?
- Для нас он всем хорош, - отвечают жены.
- Пышно ли его одеяние? Роскошны ли его шелка?
- Роскошны как никогда, - отвечают жены.
- А скажите мне, простушке, носит ли он ножной браслет, что подарила я ему в знак
нашей любви? Ибо из собственных кос сплела я его!
- Не знаем мы того и не ведаем, - смеются жены, - ибо не снимает он обуви.
- Что, все время? - спросила Суламифь.
- Ну и что с того? - смеются жены.
- Ах, вот оно что! - сказала Суламифь мудрая, и, поклонившись, удалилась.
И вызвала она к себе вновь Беная, сына Иегодиады, и сказала - вот, вызнала я все у этих
куриц: и не царь Сулейман это вовсе царит у нас в Израиле, а бес Азаил, потому как не
снимает он обуви, когда входит к женщинам - во-первых, потому что бесы не как люди, и
делают все, что людям противно и извращают обычаи и сотрясают устои, а во вторых,
потому прячет он ноги, что, хотя и в силах он изменить свой облик, есть у него качество, ему
неподвластное - говорю тебе, там у него копыто козлиное!
- Ох, ох! - заплакал тогда Беная. - Что же нам делать?
- Предоставь все мне, - сказала Суламифь мудрая.
И вот позвала она рабынь и евнухов, поваров и музыкантов и велела устроить пир, и
приготовить всякую рыбу и птицу, все, что плавает и летает и бегает на четырех ногах, и
принести наилучшие вина и зажечь курильницы с благовониями и послала к мнимому царю, и
велела передать так: истосковалась твоя Суламита без ласки твоей, хочет она устроить пир,
чтобы ты, светоч земли, возрадовался и развеселился. И, как взойдет луна, окажи своей
служанке милость великую, приди в ее чертог, ибо ждет она...
И возрадовался Азаил, ибо до сей поры Суламифь мудрая скрывалась от него. И оделся в
дорогие царские одежды и, только лишь взошла луна, в радости и предвкушении проследовал в
чертог жены Сулеймановой. И увидел, что в чертоге курятся благовония и сияют самоцветы
и Суламифь мудрая, в светлых нарядах и звенящих браслетах встречает его с поклоном у
входа.
И поглядела на него Суламифь, и увидела, что совсем он как возлюбленный ее Сулейман,
однако ж обуви с ног не снимает. Но она не подала виду, а провела его в покои, и нежно
улыбнулась и усадила его на подушки, и села рядом.
И склонился он к ней, желая обнять ее, но она, отстранившись, сказала - услади себя
сначала вином и освежи яблоками, о, мой любимый, изнемогающий от любви! И сама
подносила всяческие блюда, приправленные душистыми травами и воспламеняющими
пряностями, и сладкое вино и горькое пиво, и поел Азаил, и насытился, и возжелал Суламифь
пуще прежнего. Но она вновь уклонилась от его объятий и сказала - услади сначала свой слух
музыкой, а взор - танцами, господин мой! И хлопнула в ладоши и позвала музыкантш и певиц и
танцорок и они запели любовные песни и зазвенели браслетами, и колебались станом и пуще
прежнего разгорелся огонь желания в Азаиле коварном. И вновь бросился он к Суламифи
мудрой, желая ее обнять, однако она вздохнула и отстранилась и заплакала горько, говоря, не
любишь ты меня и затаила я на тебя обиду.
- В чем обида твоя? - спрашивает тогда Азаил.
- Да вот сколько я просила тебя надеть мне кольцо на палец, столько раз ты уклонялся
и уходил, и ни разу не сделал по желанию моему!
- Все я сделаю по желанию твоему! - воскликнул распаленный Азаил.
- Тогда дай мне надеть кольцо вот это, - сказала Суламифь мудрая, - ибо поклялась я
сама себе, что не войдешь ты ко мне, пока не будет у меня на пальце этого кольца.
- Дуры вы бабы, - сказал тогда Азаил, - ибо когда есть у вас все, вам надобно еще
больше!
Однако ж снял он кольцо с Шем-Гамфарошем и надел его на палец Суламифи.
И тогда хлопнула Суламифь в ладоши и вбежали стражники, и она, указывая на Азаила
велела - вот, взять его!
- Что ты творишь, безумная, - воскликнул тогда бес, - я же Сулейман, твой
возлюбленный владыка!
- Не знаю, где сейчас мой возлюбленный владыка и не ведаю, - отвечала Суламифь, -
однако ж ты - не он, а бес поганый. И вот уже двенадцать лун, как мутишь ты воду, и
бесчестишь жен Сулеймановых и не блюдешь субботы и судишь неправедно! А коли не верите
мне, снимите с него башмаки!
И тогда закричал Азаил - верни мне кольцо, о, коварная!
А кольцо было такое, что его ни за что не взять силой, а можно лишь отдать по своей
воле, и Суламифь, когда это услышала, засмеялась, и сказала - вот вся ваша бесовская
хитрость чего стоит! Ну и чем вы сильнее нас? Ты думал обмануть женщину, однако же
женщина обманула тебя. И не получишь ты кольца и власти царской и престола и будешь ты
отныне ползать во прахе и шевелиться во тьме, как тебе и подобает.
И схватили Азаила и стащили с него башмаки - и верно, там у него копыто козлиное.
И стали кричать - вот, истребить его!
Но Азаил отвел им глаза и исчез и никогда отныне не показывался на глаза Сулейману,
хотя и говорят, что он по-прежнему скитается по земле и принимает разные обличья и судит
неправедно и сеет смуту и подстрекает народы.
И вот что было с Азаилом.
А мудрые мужи Израиля, придворные и судьи, пришли к Суламифи и склонились перед ней,
и сказали - ты прогнала беса, царя ложного, верни же возлюбленного царя нашего, царя
истинного!
- Не в моих то силах, - возразила Суламифь, - однако же, полагаю, он сам вернется,
когда придет его время, а нам надлежит ждать и быть готовыми.
- Что ты говоришь такое, - тогда вскричали они, - ибо у тебя Шем-Гамфарош, так
повели ему обернуться и вернуться с царем нашим Сулейманом.
- Не будет того, - ответствовала Суламифь, - ибо открылось мне, что лишь
Сулейман и потомки его могут владеть Шем-Гамфарошем и приказывать ему, а у меня он
лишь на хранении.
- Тогда отдай Шем-Гамфарош нам, - закричали сановники, - мы уж сами решим, как
нам с ним поступить.
- Не будет того, - ответствовала Суламифь, - ибо взяв его, вы впадете в соблазн и
станете ничем не лучше Азаила, беса коварного, любострастного.
И сановники ушли ни с чем, ибо, как уже говорилось, Шем-Гамфарош нельзя было взять
насильно, а лишь по доброй воле. И Суламифь мудрая закрылась в своих покоях и велела не
тревожить ее более, пока не придет ее повелитель Сулейман, царь истинный.
И вот что было с Суламифью мудрой.
А Сулейман бродил по земле и утешал притчей и помогал советом и карал нечестивых и
радовал мудрых, и много новых стран познал он и удивительных обычаев, и дошел он до
Эдемских врат, откуда вытекал источник жизни, и до гор Мрака, где высились врата в
Преисподнюю, и слышал он пенье ангелов и зубовный скрежет демонов и видел саламандр,
играющих в огне и Левиафана, играющего в морях.
Но все пуще тосковал он по земле Израильской и по Суламифи мудрой, и вот, однажды
проснулся он в дальней стороне, глянул на свой посох - и видит, посох его зазеленел и зацвел,
точно розовый куст. Вот, сказал тогда Сулейман, пришло и мое время. И направил он стопы
свои в землю Израильскую. Но так долго шел он, что еще двенадцать лун минуло, прежде, чем
оказался он дома. И, вот, шел он по красной, сухой, благословенной земле Израильской, говоря
- я ваш царь, Сулейман, вернулся, ибо был я в изгнании. И кто верил ему, а кто не верил.
И так проходил он мимо одного дома, и вышел ему навстречу хозяин, человек богатый, и
поклонился, и сказал - Государь мой, царь! Соблаговоли же зайти ко мне и призреть на меня
сегодня. И повелел тот человек провести Сулеймана в верхние комнаты и подать на стол
тельца жареного и всякие яства и, когда Сулейман, возрадовавшись, приступил к пище, начал
говорить - то-то ты едал, когда был царем?
И заплакал Сулейман, и встал, и вышел, и сказал - вот, всякий теперь торжествует
надо мною... и так, плача, прошел он мимо хижины бедняка, и тот, завидев его, выбежал
навстречу и сказал - Государь мой, царь! Окажи и мне честь, зайди же ко мне!
- Уж не затем и ты зовешь меня, чтобы посмеяться над моею бедою? - вопросил
Сулейман.
- Государь, ответил тот, - нет у меня яств роскошных, нету и верхних покоев, однако
ж, все, что есть у меня, готов я отдать тебе. И позвал его в хижину, и омыл ему ноги, и подал
на стол все, что было в доме (дикий чеснок и горькие травы) и, пока Сулейман ел, утешал его.
Благословен ты у Всевышнего, - сказал бедняк, - и возвратит он тебе царство твое, ибо
Господь как наказует - так и милует. А царское достоинство не умаляется в изгнании.
И возрадовался Сулейман, и пошел он ко дворцу своему и велел позвать советников. А был
он в рубище и с посохом, и стража решила, что это помешанный, возомнивший себя
государем. Но все ж, помня наставления Бенаи, сына Иегодиады, поставили его перед
советниками в диване, и те, не узнав его, спросили - Кто ты?
- Я царь Сулейман, государь ваш, - отвечал тот.
- Воистину безумен этот старик, - сказали советники.
- И тогда вмешался Беная, сын Иегодиады, и спросил - а не знаешь ли ты то-то и
то-то?
- И на все вопросы отвечал Сулейман связно и разумно, и поразил спрашивающих
мудростью великой.
Тогда еще раз спросили его - Кто ты?
- Сказано вам, царь Сулейман я, государь ваш, - вновь ответствовал Сулейман.
- Странно, - сказали мудрые старцы, - обыкновенно юродивым однопредметное
помешательство не свойственно. Ну, раз ты утверждаешь, что ты наш царь, поглядим,
примет ли тебя Престол твой?
И они ввели Сулеймана в тронный зал, и лишь ступил он на первую ступень престола, как
изваяния возрадовались, и лев и ягненок протянули лапы свои, чтобы мог Сулейман, опершись
на них, взойти на трон. И слетела горлица серебряная с возвышения и возложила венец на
царскую главу, и все воскликнули - воистину, вот царь!
И Беная, сын Иегодиады, воскликнул - воистину, так!
И затрубили трубы на площади, и Сулейман облачился в царские одежды и весь день
пребывал на Престоле своем и судил праведно и справедливо. И пошел он в храм, и вознес
молитву господу, за свое счастливое возвращение, и по всей земле Израильской разнеслась
весть, что вернулся царь Сулейман, и враги устыдились, а друзья возрадовались. И позвал
Сулейман Бенаю верного, и спросил - что было тут в мое отсутствие?
Вечно бы ты отсутствовал, о, царь времен, - ответствовал Беная верный, если бы не
Суламифь, возлюбленная жена твоя, ибо всех перехитрил Азаил, ее одну перехитрить не смог.
И велел тогда Сулейман позвать Суламифь мудрую, и когда облачилась она в лучшие
одежды и появилась в сопровождении служанок своих, и склонилась перед царем, и воскликнул
тогда Сулейман - "Вот, возлюбленная моя! Голубица моя в ущелии скалы, под кровом утеса!
Покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице
твое приятно. Жительница садов! Товарищи внимают голосу твоему, дай же и мне послушать
его!"
И отвечала Суламифь - "Вот возлюбленный мой! Шестьдесят сильных вокруг него, из
сильных Израилевых! Пойдите и посмотрите дщери Сионские на царя Сулеймана в венце!
Уста его - сладость и сам он - любезность! Вот кто возлюбленный мой, и кто друг мой,
дщери Ерусалимские!"
И воскликнули все - Вот он, истинный царь и истинная царица!
И сбежал Сулейман с престола и склонился перед Суламифью, и сказала она - "Вот он,
перстень твой, ибо сберегла я его для тебя! Положи же меня, как печать, на сердце твое, как
перстень, на руку твою, ибо крепка, как смерть, любовь..."
Так сказала Суламифь, а Сулейман надел перстень и заплакал, и проводил Сулафмифь в ее
покои, и окружил великим почетом, а глупых жен удалил от себя, ибо не могли они отличить
чистого от нечистого. И жили с тех пор Сулейман и Суламифь в мире и радости, пока не
пришла к ним разрушительница наслаждений и разделительница собраний. И вот что сталось
с Сулейманом и Суламифью. А только говорят, что с тех пор случалось так, что когда
жаркий ветер дул из пустыни, начинал Сулейман тревожиться и в сердце его вступало
беспокойство, и он скрытно поворачивал перстень и говорил Шем-Гамфарош, и уносился
телом и душой в странные области, где бродил под странным небом и чужими звездами, и
учил неразумных и просвещал мудрых и помогал советом и утешал притчами, ибо понял он,
что нет таких земель и таких времен, где бы не нуждался человек в совете и утешении, будь
до таких земель пятьсот лет пути... И еще говорят, что грызла его совесть за бедного
петуха Бар, невинно загубленного по наущению Азаила и с тех пор возлюбил он всех тварей
полевых и лесных, и находил один язык со всякой птицей в небе и зверем в норе, и служили ему
все твари Господни, ибо милость Господня велика, а благость неизмерима. Ибо ведомо
Господу, что нет безгрешных, но есть мудрые, нет безупречных, но есть кающиеся, и если
один упадет, то другой его подымет, и тем истинные люди и отличаются от всяческих бесов
и порождений ночи. Хотя говорят, что и порождениям тьмы ведома любовь и раскаянье, но
это уже другая история, о, повелитель!
Ветер Гиви не понравился. Он был каким-то неправильным и дул с тупым постоянством,
словно исходил от механических лопастей, спрятанных в скальном основании.
Склоняющееся солнце окрашивало базальт в глубокие багровые тона, длинные тени от
утесов расчертили землю слегка скособоченными квадратами, отчего та слегка смахивала на
шахматную доску. Если тут действительно обосновались джинны, то им присущ некий
извращенный юмор, подумал Гиви.
Ударный отряд Шендеровича остановился, вздыбив песок.
Шендерович, гарцуя на Аль-Багум, из-под руки обозрел окрестный пейзаж.
Гиви с завистью обозрел Шендеровича.
Смотрелся Миша великолепно.
И как это у него так лихо получается, вздыхал про себя Гиви, вон, как сидит на этой своей
верблюдице - словно это... родился в седле! И походная короткая мантия как красиво лежит у
него на плечах. И... вообще, какая стать! Царская стать!
Сам Гиви ерзал на крепком муле - на горячего боевого коня взобраться он так и не
рискнул. Что, в общем и в целом, не говорило в его, гивину, пользу. Из всего ударного отряда
на муле кроме него, Гиви, сидел один лишь Дубан. Но ему можно. Он старенький.
Вон, Масрур, уже почти оправившийся от тлетворного влияния суккуба, гарцует на
эдаком, понимаешь, жеребце! Огонь, а не жеребец! С крепкими бабками и все такое...
Может, Миша правильно Алку изолировал? Миша знает, что делает...
Впрочем, как заметил Гиви, Масрур все-таки выглядел бледновато. Озабоченно как-то...
Он тоже обозрел окрестности, не столь живописно как Шендерович, но вполне
профессионально, жеребец его сделал несколько нервных кругов на одном месте, а потом
коротким галопом приблизился к Аль-Багум. Аль-Багум на всякий случай презрительно
оттопырила губу.
- Ты уверен, что знаешь, что делаешь, о, повелитель? - несколько неуверенно вопросил
Масрур, - ибо солнце вот-вот зайдет!
- Вот и хорошо! - жизнерадостно отозвался Шендерович, - мы их выманим, этих
гадов!
- Но во мраке они окажутся неизмеримо сильнее нас!
- Никто, - холодно отозвался Шендерович, - не может быть сильнее царя времен.
Гиви вздохнул.
- Эти джинны, - обернулся он к Дубану, - и правда боятся солнечного света?
- Так, о, везирь, - мрачно ответил Дубан, который был не слишком воодушевлен своей
ролью научного консультанта, и, предпочитал держаться в арьергарде, - Ибо, лишь стоит
прорезаться первым утренним лучам, ангелы с дозволения Всевышнего мечут в проклятых
огненные стрелы! Вот они и укрываются во мраке пещер, откуда осмеливаются нападать на
проходящие караваны, ибо солнце не проникает вглубь гор Мрака...
- Ага! - сказал Гиви, и, ударив в бока своего мула пятками, поскакал к Шендеровичу.
Впрочем, поскакал - это сильно сказано. Так, потрусил...
- Миша, - сказал он, задирая голову, чтобы поглядеть Шендеровичу в глаза, - ты
уверен, что выбрал подходящее время суток?
Шендерович пожал облаченными в мантию плечами.
- Опять ты трепещешь, о, мой везирь, - скучно произнес он, - расслабься! Ты ж
погляди, какая у меня армия! Тысяча человек выступила супротив каких-то жалких джиннов.
Орлы! Львы! И никто, заметь, не боится.
- Я-то не орел, - горестно сказал Гиви.
Шендерович пожал плечами. При этом мантия, окутывавшая его царственную фигуру,
заструилась на ветру, хлопая крыльями, подобно гигантской птице. Шендерович раздраженно
оборвал алмазную застежку, бросив драгоценный шелк под копыта Аль-Багум.
Скалы были пустынны. Казалось, их избегали даже мухи. Ветер монотонно выл в
расщелине. За спиной Шендеровича на внушительном расстоянии замер выстроенный в боевом
порядке ударный отряд, возглавляемый воодушевленным эмиром.
Гиви оглянулся.
Армия щетинилась копьями, конные гарцевали, сдерживая горячих скакунов, пешие
блистали щитами, реяли узкие знамена... Хорошая армия.
- Миша, - робко произнес Гиви, - а... разве они все смогут войти в ущелье? Они ж там
не развернутся!
- Ты, друг мой, - снисходительно проговорил Шендерович, - если ничего не
понимаешь в высоком искусстве сражения, то и соваться нечего со своими дурацкими
вопросами! Им и не нужно туда входить, ясно?
Он вновь из-под царственной руки гордо обозрел окрестности. Вход в ущелье чернел,
словно горлышко огромной бутыли. Все ждали, преисполненные молчаливого почтения.
- Ну, значит так, - наконец, подытожил Шендерович, - Лично я, как царь времен,
самую трудную часть задачи беру на себя. Ибо углубляюсь в скалы. Постараемся выманить
этих тварей. Ежели они то, что, ты говоришь, то солнечные лучи будут для них гибельны.
Ежели они - создания из плоти и крови, то стрелы моих храбрецов будут для них не менее
гибельны. Вот, такой, друг мой Гиви, задуман тактический план!
- Тогда поторопись, Миша, - печально сказал Гиви, - а то солнце сядет...
- Я и тороплюсь, - пожал плечами Шендерович, озирая замершее невдалеке войско. -
А теперь мне нужны добровольцы. Две дюжины по меньшей мере, о, Масрур!
- Сомневаюсь, что ты получишь много добровольцев, о, повелитель, - заметил
Дубан. - Ибо никто не захочет соваться в пасть джиннам.
- Что есть доброволец? - рассеянно произнес Шендерович, - человек, у которого за
спиной стоит другой человек, вооруженный луком и крепкой стрелой!
Гиви вновь невольно поежился, но затем заставил себя расправить плечи и набрать в
грудь как можно больше воздуха. Когда Миша в таком состоянии, с ним лучше не спорить!
- Кому, как не тебе, о, водитель армий, знать все хитрости военного дела, - осторожно
сказал Дубан, однако же, позволь заметить, что у нас в Ираме люди привыкли с уважением
относиться к нечистой силе. И, смею уверить тебя, боятся ее не меньше крепкой стрелы.
- Дави на благородство, Миша, - рискнул вмешаться Гиви.
- А, ладно! - махнул рукой Шендерович, - передай своим людям, о, Масрур, что тот,
кто последует за мной, станет главой шестидесяти и получит четырех невольниц, двух белых
невольников, двадцать сиклей серебра, и коня из моих конюшен, коего сможет выбрать сам.
- Слушаю и повинуюсь, отец народов, - мрачно ответил Масрур, - однако же, позволь
заметить...
- И передай своим главам шестидесяти, что не иначе, как на собственное их место
заступят храбрые, достойные! Итак, ступай и возвращайся с отрядом отважных, однако ж, не
гонись за числом, ибо проходы в скалах узки!
- Слушаю и повинуюсь, - вновь ответил Масрур, приложив руку ко лбу, развернул коня
и поскакал к ощетинившемуся копьями войску.
Гиви с тоской проводил его взглядом. Черногривый кохейлан эмира, большегубый,
малоголовый, с мощными бабками и огненным взором, пожирал пустыню, подобно
гигантскому аршину землемера.
Гиви вновь ударил пятками своего мула, который застенчиво отворачивался от скальных
расселин, пытаясь развернуться к ним задом и без проблем ускакать откуда прискакал.
- Миша, - вновь завел Гиви, - ты все-таки это? не слишком ли плотно... это...
запахнулся в одеяние уверенности? Все ж таки джинны...
- Что для царя времен какая-то нечисть? - отмахнулся Шендерович.
- А ты уверен, что ты царь времен?
- А то, - холодно сказал Шендерович.
- А джинны об этом знают?
Шендерович сверкнул глазами. Потом оглянулся на Дубана, поманил Гиви пальцем и,
склонившись с седла, интимно произнес.
- Слушай, ты, романтик! Ты что, веришь в эти сказки? Ну, какие джинны? Засели
какие-то уроды в скалах, пускают пиротехнику, людей пугают. Этого шарика-тарика помнишь?
Ну, дружки его какие-то тут окопались, вот и все...
- Никто, Миша, - твердо ответил Гиви, - никто в Ираме ни разу не сказал про
Шарр-ат-Таррика, что он - джинн! Что мерзавец, говорили, что злодей - говорили. Но,
чтобы, извиняюсь, джинн? Уверяю тебе, они тут прекрасно разбираются, кто джинн, а кто -
нет.
- Слушай, - сквозь зубы прошипел Шендерович, - помнишь, что сказал тот тип, про
гулей? Ежели ты в них веришь, они есть, ежели не веришь, нету... очень правильная позиция,
между прочим! Робкий ты, Гиви, вот в чем дело. Ладно, укороти повод своей судьбы, и
поехали. Вон, Масрур уже добровольцев пригнал! Крепкие мужи, всадники ночи, трубящие
зорю - вот что сейчас потребно! Ибо нет лучше средства против нечисти, чем холодное
железо в могучих руках. Давай, о, Дубан, шевелись!
- Я предпочел бы остаться здесь, - с достоинством произнес Дубан.
- Ты с кем споришь? - удивился Шендерович, - с царем времен? Да не трясись ты,
звездочет! Все будет путем! Выманим их наружу и дело с концом!
- Прости меня за дерзкие слова, о, повелитель, но твой покорный слуга позволит
высказать сомнение... Просто крохотное сомнение... насколько я знаю джиннов, в своих
жилищах они неизмеримо сильны и истребят всякого, кто осмелится их потревожить.
- Тогда, - раздраженно произнес Шендерович, - если они истребляют свидетелей, да и
являются лишь во мраке, откуда вы вообще знаете, что это именно джинны?
- А кто же это еще может быть, о, повелитель? - удивился Дубан.
Шендерович сделал знак Масруру, который, крепкой рукой удерживая встревоженного
жеребца, встал во главе отряда.
Гиви покосился на звездозаконника. Ему показалось, что тот озирает Шендеровича с
холодным академическим интересом. Эх, думал Гиви, так и следит, когда Миша
поскользнется...
Шендерович бок о бок с эмиром въехали в скальный проход. Гиви неохотно последовал за
ними, направив мула так, что тот почти упирался мордой в белоснежный зад Аль-Багум.
Заходящее солнце било всадникам в спины, но караванная тропа, вьющаяся в ущелье, терялась
во мраке. Глубокие тени окрасили узкое боевое знамя в черный цвет.
За спиной у Гиви приглушенно шептались лучники и копейщики. Им было неуютно.
Под копытом гивиного верблюда что-то хрустнуло. Гиви осторожно скосил глаза, ожидая
увидеть, понятное дело, человеческие кости, выбеленные песком, однако мул наступил лишь на
изящное чрево узкогорлого расписного кувшина. Из кувшина сочилась загустевшая жидкость с
резким запахом. Мул чихнул, презрительно сморщив губу.
П- чш-чхи!!! -отозвалось эхо...
- Туда, - хриплым от скрываемого страха голосом произнес Масрур, - там укрылись
проклятые!
- Интересно, - пробормотал Шендерович, озирая голые угрюмые скалы, - что они тут
жрут? Питаются чем?
- Джинны? - удивился Масрур, - пит
...Поділитися у соцмережах
