Жанр: Фантастика
Таня гроттер 11. Таня гроттер и перстень с жемчужиной
...ибидохсе? - спросила
Склепова, любившая получать похвалы в ненормированном количестве.
Таня уклончиво промолчала. В "нашей жалкой каморке" жила теперь она.
- Мы еще второй этаж не смотрели, - сказала Таня, вспоминая, что дом был
двухэтажный.
Гробыня облизала губы.
- И не посмотрим. Наш только первый. Вон там есть лестница на второй, но она
заложена, - небрежно сказала она, кивая на глухую стену.
В этой небрежности Таня чутко уловила недовольство. Еще бы - вместо восхищения
тем, как Склепова устроилась во взрослой жизни, охов, ахов, восторженного блеянья и беготни
по трем комнаткам, Гроттерша нарушает правила игры. Позор таким подругам!
- А кто на втором живет? - спросила Таня просто чтобы что-то сказать.
- Откуда я знаю кто? Говорят тебе: заложена лестница, - Склепова ковыряла вилкой в
банке с таким раздражением, словно хотела, чтобы котлеты вновь стали фаршем.
- А, понятно! Значит, где-то с улицы должен быть вход, - предположила Таня.
- Входа нет, - сказала Гробыня.
- Как нет?
- А так. Ты же меня знаешь: существуй он, я бы его нашла. Только через ставни, но они
вечно закрыты, - уверенно ответила Гробыня.
- А как жильцы второго этажа к себе попадают? - спросила она.
Гробыня пожала плечами.
- А шут их знает как... Может, телепортируют, а, может, вообще из дома не выходят. Ты
меня грузишь, Гроттерша! Какая мне, блин, разница, кто живет у меня над головой? Мы с
Гуней и дома-то не каждую ночь бываем.
Таня давно знала Склепову, изучила ее до малейших деталей. Голосом Склепова могла
ввести в заблуждение кого угодно. Он мог становиться то мягким, то вкрадчивым, то немного
обиженным, но, напротив, грозным - и все в течении единственной минуты. Голосу, этому
ловкому лгуну, верить не стоило. И поэтому Таня незаметно посмотрела на руки Склеповой.
Ага! Хотя голос Гробыни звучит с восхитительной небрежностью, левой рукой она нервно
вращает, почти дергает на пальце перстень.
"Темному магу нельзя иметь такие честные руки", - подумала Таня и спросила:
- А если там вообще никто не живет?
Почему-то довольно заурядная история со вторым этажом не давала ей покоя. Должно
быть, все дело было в магической интуиции, унаследованной от прадеда и отца.
Склепова с интересом заглянула в пустой стаканчик из-под йогурта, как если бы ожидала
найти там по меньшей мере алмаз.
- Нет, кто-то все-таки живет. Пару раз я слышала, как кто-то там озабоченно ходит,
что-то бормочет, иногда по утра. И снова - тишина.
- И вы так и не выяснили, кто это? - не поверила Таня.
- Дорогая, - сказала Гробыня с пафосом. - Соседей, которые шумят только раз в
месяц, отлично можно терпеть, даже если не понятно, как они попадают в квартиру. Мы с
Гуней буяним куда чаще. И вообще ты меня с кем-то путаешь! Я ведущая рейтинговой
программы, а не детектив-недоучка... Поговорим лучше о тебе. Как у вас с Валялкиным? Он с
тех пор не был в Тибидохсе ни разу?
Таня вздрогнула. У Гробыни был дар выискивать больные мозоли и наступать на них всей
пяткой.
- Откуда ты знаешь? - быстро спросила она.
- Пипенция растрезвонила, - кратко ответила Склепова. - Она иногда мне звонит.
Порой это "иногда" происходит чаще, чем я успеваю реально соскучиться. Зато с тобой другая
история. Заляжешь на дно, да так, что без глубинной бомбы не всплывешь.
- Он мне пишет. И, знаешь, письма у него хорошие. Он становится глубже, развивается.
Много думает, читает... - сказала Таня с нежностью.
Гробыня внимательно наблюдала за ней, чуть склонив голову. В этом наклоне головы
было затаенное ехидство.
- Так, значит, читает? - переспросила она.
- Читает, - кивнула Таня.
- Развивается?
- Да. Ты что, против?
- Почему против? Я всеми руками и ногами - за! - Гробыня привстала и метко
запустила в Гуню огрызком морковки.
- Слышь ты, спина! Учись как надо! Люди сидят себе в буреломе, газетки читают и
развиваются! Не пристают к порядочным девушкам!
Гуня, как разбуженный медведь, глухо заворчал с засасывающего диванчика.
- Ты еще не была у него? На встречу выпускников не приглашала? - допытывалась
Гробыня.
- Нет.
- Но полетишь?
- Полечу.
- И когда? Завтра с утра?.. Да ладно тебе секретничать, Гроттерша! Я никому не скажу!..
Ну позязя, я же старая боевая подруга! Любишь его?.. О, Гуня, ты видел! Она кивнула! Она его
любит!
- Склепова! - укоризненно сказала Таня.
- Что Склепова? Я же не на улице разболтала, а Гуне. А Гуне... Гуне - это все равно,
что холодильнику, - оправдываясь, сказала Гробыня.
Не вставая, она телепортировала с полки банку с растворимым кофе и поставила ее перед
Таней.
- Хороший гость обслуживает себя сам. Найди себе где-нибудь чашку, - сказала она.
- Ага, спасибо...
- Слушай, Гроттерша, чего-то еще хотела у тебя спросить... А тот второй прихехешник?
Ну Пуппер? Пишет-то хоть?
Таня улыбнулась.
- Склеп, у тебя язык без костей!
Гробыня не на шутку заинтересовалась.
- А у тебя что, с костями? Интересная анатомическая подробность! Больше никаких
признаний сделать не хочешь?
- Отстань!
- Новенькое такое слово: "отстань!" Миллиард раз от тебя его слышала. Отстану, если
скажешь: пишет или не пишет! - напирала Гробыня.
- Ну хорошо, пишет... Каждого четырнадцатого числа, - призналась Таня.
- Как-как? - не поняла Гробыня.
- Каждое четырнадцатое число каждого месяца от Пуппера прилетает купидон, -
повторила Таня.
Склепова недоверчиво посмотрела на нее.
- Да говорю тебе! Каждого четырнадцатого числа он присылает мне письмо и букет.
Гробыня присвистнула.
- Гуня, слышишь, как у порядочных людей! Все по датам! Решено: ты будешь носить
меня на руках строго по расписанию! Каждого третьего числа каждого месяца! А каждое
девятнадцатое число, так и быть, я буду целовать тебя в нос. Повесь себе бумажку на
зудильник! - крикнула она.
Вдохновленная новой идеей, Гробыня забегала по комнате.
- С ума сойти... Невероятно! У этих иностранцев мозги какие-то разлинованные... И там
в одной линеечке, допустим, отмечено: писать письмо Гроттерше каждого четырнадцатого
числа... Наш бы написал пять писем за неделю, ответа не получил и проехали. А этот знай себе
строчит... Слушай, а может так правильно? Может, так и надо?
- Что правильно?
- Он тебя приручает, вырабатывает условный рефлекс как у собаки Павлова.
Представляешь, какого-нибудь четырнадцатого числа ты не получаешь от Пуппера письмо. Что
такое, почему? Забыл? Не мог он забыть! Распсихуешься и примчишься в Магфорд выяснять,
что за дела в натуре? Отлынивать? А ну быстро за карандаш, я сказала!
Гуня услышал окрик и, толком не понимая, к кому он относится, озабоченно завозился.
Склепова положила подбородок на руки и задумалась. Лицо у нее стало печальным.
Разномастные глаза смотрели с грустью.
- Хочешь я тебе что-то скажу? При всем своем многообразии любовь чудовищно
однообразна. Ее превозносят только те, кто сам никогда не любил, а лишь начитался книжек и
насмотрелся фильмов. А так, как ни крути, всё одно и то же. Те же свидания, те же кафешки, те
же слова только в разной последовательности. Скукота!
Таня взглянула на нее с удивлением.
- Не совсем понимаю, о чем ты... Любовь однообразна, только если это не любовь. С
таким же успехом можно сказать, что весь океан одинаковый, потому что он везде мокрый, -
сказала она серьезно.
Склепова зевнула.
- Ну что тебе сказать? Для ВалялЬкина ты уже морально дозрела. Он тоже любит все
возвышенное. Танька да Ванька - классическая пара, - заявила она.
Таня отнеслась к словам Гробыни нормально. Более того, в глубине души она с ней
согласилась, хотя и выражена мысль была в свойственной Склеповой безапелляционной
манере.
- Каждому - своё, - сказала она, взглянув на широкую спину Гломова.
Гробыня хихикнула, сразу поняв, кого Таня имеет в виду.
- Вот именно. Хоть какое, а свое! Ну хватит об этом!.. Малютка Глобынюшка устала!
Глобынюшка не хочет лассуждать! Она хочет немного подлазнить Гуню и завалиться баиньки в
мягкую кловатку! - сообщила она, мило сюсюкая.
- Как ты его будешь дразнить?
- А так! Вдумайся: такая красивая девушка, как я, гробит с ним жизнь, а эта хмырина
вместо того, чтобы умереть от счастья, глазеет в зудильник! Хочешь, чтобы он тебя убил
сейчас? Встань между ним и экраном. Я не согласна жить в одной квартире с истуканом! А вот
сейчас мы его...
Склепова хихикнула и щелкнула пальцами. Зудильник погас.
- Опс! Бокса больше нету! Победила дружба! - громко сказала Склепова.
Гломов зарычал, сорвался с дивана и бросился душить Гробыню.
- Спокойно, медвежонок, спокойно! Одна больная голова хорошо, а две больные головы
лучше! Причем тут я? Просто маленькая авария на подстанции. А теперь садись сюда и слушай!
Мы будем заниматься твоим культурным развитием.
Гуня взял себя в руки и грузно сел на стул.
- Кто придумал пылесос?
- Баб-Ягун, - мучительно подумав, сказал Гломов.
Гробыня озадачилась. Кажется, она сама толком не знала, кто его придумал.
- Разве Ягун? А не Леонардо да Винчи, нет? Впрочем, неважно. Экзамен ты сдал. А
теперь сбегай в ночной магазинчик. Купи нам чего-нибудь на перекусон.
Гуня взглянул на свисавшие с камина часы - оплывшие и мягкие, как на картине Дали, и
зевнул до щелчка в челюстях.
- Не, не пойду. Какие ночные магазины? Сейчас одни упыри бродят. Это ж не
лопухоидный мир... - сказал он.
Гробыня подумала и решила Гуней не жертвовать. Сила силой, а против толпы нежити
шансов у него не было. Гломов еще раз зевнул и, отправляясь спать, локтем смахнул что-то со
стола.
- Гуня, ты опять кокнул небьющуюся чашку! - не глядя, сказала Склепова.
Она еще некоторое время посидела с Таней, а затем пожелала ей спокойной ночи.
- Только не вздумай ложиться на засасывающий диванчик. Твой скелет с утра испортит
мне аппетит... Там есть раскладушка... Разберешься, как чего открывать? - поинтересовалась
Гробыня.
Она была верна своему принципу гостевого самообслуживания.
Таня заверила ее, что разберется. Детство, проведенное в семье дяди Германа и тети
Нинели, сделало ее уникальной специалисткой в раскладушечной отрасли.
Погасли свечи. Комната медленно погрузилась в объятия ночи. Тане почему-то не
спалось, хотя за день она безумно устала. Она лежала, смотрела в белеющий потолок и
перебирала разные темы для ночных размышлизмов.
- Хорошо Гробыне! Ей не надо каждую секунду подсказывать: "Обними меня!" Хотя
нет, я к Ваньке несправедлива. Ванька сложный, а Гломов просто зоологический примитив.
Жить с ним - тоска зеленая, - подумала Таня, невольно сравнивая Гломова с Валялкиным.
Спохватившись, что думает о вещах довольно скользких, Таня выбросила эти мысли из
головы. Ее сознание захватила совсем уже случайная и побочная тема - карточная. Она стала
думать, какой карте кто соответствует. Сарданапал, конечно, бубновый туз, Тарарах - король
червовый. Медузия - пиковая дама, Зуби - крестовая, Поклеп - пиковый король... Ванька?
Хм... Ванька - червовый валет. Пуппер - тоже валет, но бубновый. Бейбарсов - пиковый
или крестовый. Но Бейбарсов уже не ее валет, а раз так, то прочь его из колоды!
Наконец все роли были распределены, и лишь она, Таня, осталась ни у дел. Интересно,
какая она дама? Нет, все-таки нечестно устроены карты. Мужчинам проще. Кто молод для туза
или короля, тот валет. Было бы справедливо, появись, кроме дам, еще что-то... Скажем,
принцессы или королевны. В иерархии карт их можно поместить между дамами и валетами.
Она, Таня, была бы червовой королевной.
Спина затекала. То ли раскладушка попалась неудачная, то ли Таня просто успела
отвыкнуть спать на раскладушке. Голова оказывалась то слишком низко, то слишком высоко.
Ноги вообще не помещались и лежали на алюминиевом каркасе, который оказался еще и
холодным. Нет, со склеповской раскладушкой явно было что-то не так. Похоже, в душе - если
допустить, что у раскладушек есть подобие души - она завидовала прокрустову ложу и
страстно хотела стяжать его лавры.
Поняв, что заснуть ей не удастся, Таня встала. Струны контрабаса, лежащего в углу,
издали низкий грустный гул. Инструменту было одиноко в темноте. Таня подошла к контрабасу
и, точно успокаивая зверя, подгладила его рукой по полировке. Контрабас затих. Перстень
Феофила Гроттера что-то сонно пробормотал и выбросил слабую зеленую искру. Таня ожидала,
что она погаснет, не прожив и двух секунд, как это обычно бывало с искрами, не
подкрепленными заклинанием, но ошиблась.
Мерцая слабо, точно светлячок, искра зависла в воздухе, а затем медленно, толчками
поплыла к камину. Затаив дыхание, Таня следила за ней. Скользнув в камин, искра
остановилась в нерешительности, а затем, подхваченная сквозняком, взмыла вверх по
дымоходу. Движимая любопытством, Таня заглянула в камин.
Дымоход смотрел темным провалом, с другой стороны которого едва-едва, шляпками
серебряных гвоздей, поблескивали звезды. Искры уже не было видно. Таня хотела убрать
голову, но прежде, подчиняясь внутреннему порыву, произнесла: "Фандейро !"
Это простое заклинание поиска считалось заклинанием четвертого уровня сложности и
было способно обнаружить тайный ход при условии, что таковой существовал. Гробыня и тем
паче Гуня не могли его знать, так как четвертый уровень сложности начинали осваивать не
раньше магспирантуры. Перстень Феофила Гроттера послушно выбросил искру. Тотчас
заклинание превратилось в язычок живого племени, дрогнувший и вытянувшийся в огненную
нить. Волнообразно двигаясь, как летящий ленточный дракон, огненная нить коснулась
потемневших от копоти камней камина и застыла, приняв форму одной из рун.
Боясь сбиться, Таня обвела контуры руны пальцем. Это требовалось сделать с первого
раза. Нравная магия четвертого уровня не любила неуверенных повторов.
Завершенная руна вспыхнула ярким голубоватым огнем, который, перекинувшись Тане на
палец, заплясал на нем. Таня, с которой это случалось впервые, испуганно отпрыгнула, пытаясь
смахнуть пламя. Безрезультатно. Огонь пробежал по ладони, захватил запястье, добрался до
локтя, плеча, сбежал вниз и спустя несколько секунд охватил все ее тело. Боли Таня не
чувствовала. От прикосновений огня тело становилось прозрачным. Ощутив жар на щеках,
Таня вскрикнула, рванулась и... внезапно поняла, что находится уже не в гостиной.
Огненный кокон, в который она только что была заточена, погас и распался. Таня стояла в
узкой сырой комнате, которую освещал лишь узкий луч, бьющий из фамильного перстня рода
Гроттеров.
- Я наверху... Я нашла ход... - сказала себя Таня.
Здесь, на втором этаже, было темно и неуютно. Длинная, вытянутая комната с
деревянными стропилами, сырым дощатым полом и стенами, обитыми отвисшей тканью. Вид у
нее был нежилой. Если предположить, что и первый этаж до вселения Гробыни выглядел
подобным образом, то напрашивался вывод, что Гробыня, благоустраивая жилище, совершила
трудовой подвиг. Да и кто еще? Не Гуня же. Сложно было представить, что этот компактный
трактор был способен на что-либо, кроме сноса лишних перегородок и выноса строительного
мусора.
Подсвечивая себе перстнем, Таня прошла от одной стены к другой. Половицы провожали
ее скрипом. Сухая пыль, пахнущая голубиным пометом, щекотала ноздри. В плотно закрытые
ставни пробивался мертвенный лунный свет. Никого и ничего. Полное запустение.
Таня сделала еще шаг и, споткнувшись, вскрикнула. Ей почудилось, будто что-то
вцепились ей в ногу. Ушибленные пальцы сразу заныли. Отскочив, она резко направила
перстень вниз, готовая выкрикнуть искрис фронтис . Однако атаковать боевой искрой было
некого. На полу у окна Таня увидела расстеленную мешковину, рядом с которой лежал молоток
с длинной ручкой. Вполне заурядный молоток, о который она и ударилась.
На мешковине что-то белело. Тане пришлось долго вглядываться, прежде чем она
сообразила, что это осколки мрамора. Решив, что осколки могут быть сглажены, Таня
пробормотала защитное заклинание и присела на корточки, перебирая их. К молотку она не
прикасалась. С ним все было ясно: молоток и молоток. Настораживало другое. Когда обычный
маг хочет что-то разбить, он не разыскивает заброшенный этаж в доме на Лысой Горе и не
защищает вход на этот этаж заклинанием четвертого уровня сложности. Тане показалось даже,
что здесь, на мешковине, осколки ни одной фигуры, а двух или трех.
Таня попыталась представить, чем они могли быть прежде, однако воображение ее зашло
в тупик. Маг, наносивший удары, дробил мрамор мелко, как мог. Таня попыталась собрать
воедино разрушенные части, использовав склеивающее заклинание шредерус , однако это ни к
чему не привело. Старый Феофил пробурчал, что шредерус работает только с обрезками
бумаги и бумажным пеплом и что магспирантам стоило бы знать, что заклинания,
склеивающего мрамор, нет.
В ставни дуло. По улице, голодно причмокивая, разгуливал одинокий упырь и безнадежно
орал: "Который час? Почему молчите, гады?" Обыватели отсиживались в домах, оставляя
упыря в неведении.
Решив, что здесь ей делать больше нечего, Таня собралась повторно произнести:
"Фандейро !" и перенестись в гостиную Гробыни. Однако прежде, чем она это сделала, луч
перстня отклонился и зацепил что-то светлое, лежащее у дальней стены. Таня присела и
подняла мраморную подушечку лапы, пожалуй, слишком широкую для того, чтобы оказаться
кошачьей. Похоже, лапа отлетела при первом же ударе молотком.
Повертев ее в руках, Таня сунула осколок в карман.
Глава третья
НАЛЯПЫ
Только тот, кто отдает, способен взять.
Йозеф Эметс
Когда внизу показался Петербург, Ягун удовлетворенно кивнул. Он подул на замерзшую
руку - перчатку с правой он недавно неудачно уронил и теперь она плавала где-то в
Балтийском море - и, направив трубу насадкой вверх, стал снижаться. Пылесос,
израсходовавший почти весь свой бак, поминутно принимался чихать, и Ягун с тревогой
подумывал, что произойдет, если горючее закончится прямо сейчас.
Привыкнув к компактному уюту магического мира, Ягун всегда - особенно поначалу -
испытывал легкую подавленность, сталкиваясь с бестолковой огромностью лопухоидного мира.
Пестрое излишество его бесконечных улиц, давящие размеры многоэтажек - все это казалось
ненужным, хаотичным и раздражающим.
Чем больше Ягун снижался, тем огромнее казался город внизу. Серые вылинявшие
проплешины пустырей, шершавая зелень скверов, причудливые кривые каналов. В целом город
сверху походил на макет, причем на макет, выполненный поспешно и без особой тщательности.
Ягун давно заметил, что реальность порой выглядит менее реально, чем наше представление о
ней. Например, порой невозможно поверить, что тот серебристый червячок на другом конце
улицы - обычная водосточная труба. "Ну не бывает таких труб! И тень так не лежит!" -
сказали бы художнику. Ан нет, бывают. И труба настоящая, и художник - жизнь.
Пылесос снова чихнул. На мгновение мотор перестал работать, и машина "провисла",
сильно задумавшись, а не рухнуть ли ей. Но все же передумала, и вновь затрещала.
"И где я возьму в Петербурге русалочью чешую? Ничего, нагружу Семь-Пень-Дыра. Он
же сам - хи-хи! - пылесосолюбитель. А пожадничает - останусь у него гостить на
неопределенное время. Э? Тут уж он зачешется!" - бодро подумал Ягун.
То, что пылесос едва не упал, ничуть не поколебало бьющей через край жизнерадостности
играющего комментатора. Выбрав подходящую крышу, Ягун опустился и, заглушив пылесос,
слез. Разминая ноги, подошел к краю, глянул вниз и присвистнул, подумав, что этот дом,
пожалуй, выше Большой Башни Тибидохса. Скрыв пылесос заклинанием невидимости, Ягун
разместил его в безопасном месте, где на него не могли натолкнуться даже случайно.
Висячий замок, запиравший чердачную дверь, отвалился от единственной зеленой искры.
Еще одна искра вернула его на место. Спустившись вниз в лифте, Ягун вышел из подъезда и
осмотрелся.
Он представления не имел, в какой части города находится, но это его не тревожило.
Недаром говорят, что язык до Киева доведет. Это обычный язык. Язык же играющего
комментатора был способен довести (а то и завести) вообще куда угодно.
- Ну Семь-Пней-и-Дыр! Надеюсь, ты меня ждешь, потому что я все равно приду! -
сказал Ягун.
Он обладал уникальной способностью любое поручение превратить в цирк, а из любого
важного мероприятия устроить фарс.
Час спустя Ягун был на месте. Семь-Пень-Дыр жил в одном из тех типично питерских
дворов-колодцев, которые вызывают дикую тоску по солнцу. Во двор вела арка. Еще одна арка,
зарешеченная незапертыми воротами, помещалась слева, после чего не мешкая, требовалось
свернуть опять-таки налево, чтобы не пролететь мимо двери подъезда.
- Если Лоткова спросит меня, куда я ходил, я скажу, что ходил налево! Причем целых
два раза! - произнес Ягун, довольный своей шуткой.
Громыхающий старинный лифт с вручную открывающимися дверями поднял его на
пятый этаж. На огромной площадке было всего две двери, одна из которых была обита чем-то
вроде простеганной ваты, которую квадратиками перехлестывала проволока. Такие двери
порой можно еще встретить в старых домах. Другая дверь, в душе железная и громыхающая,
снаружи маскировалась кокетливыми деревянными планочками.
И хотя ни на правой, ни на левой двери не было номера, интуиция подсказала Ягуну, что
дверь Семь-Пень-Дыра именно первая, старомодная.
Несмотря на внешнюю непрактичность и рассеянность, заставлявшую его вечно путать
соль с сахаром, Сарданапал был маг прочномыслящий и стратегически расчетливый. Это
свойство характера и заставило его некогда скупить в крупных городах России большое
количество хороших, хотя и неброских квартир и раздавать их завершившим обучение
ученикам Тибидохса. При желании выпускники могли переезжать из города в город, не
задумываясь о таких мелочах, как крыша над головой. В одной из таких квартир и поселился
Семь-Пень-Дыр.
Ягун некоторое время безуспешно проискал звонок. Так и не обнаружив ничего похожего,
он пожал плечами и хотел постучать, но тут дверь сама открылась рывком. Здоровенная рука
сгребла Ягуна за ворот комбинезона и втащила в комнату.
- Ну что, попался? Думал нас обмануть? - прорычал голос.
- Что вам надо, мамочка моя бабуся? - спросил Ягун непонимающе.
Ему, магу, показалось бредом, что на него могли напасть. И главное - кто? Лопухоиды!
- Что, отрекаемся? Сейчас вспомнишь! - тяжелая рука не то шлепнула, не то мазнула
Ягуна по лицу. Ноздри сразу забило смрадом.
Плотные шторы были задернуты. В квартире царил полумрак. Всё же Ягун сумел
различить три массивные фигуры. Его проволокли по коридору и втолкнули в комнату. Ягун
рванулся и, вскинул руку с перстнем, собираясь крикнуть: "Искрис фронтис !", но не успел.
Чья-то жесткая, как подошва, ладонь зажала ему рот, в то время как кто-то с нежной
опытностью карманника сдернул со среднего пальца магический перстень. В последний миг
Ягун попытался согнуть палец, не позволив кольцу ускользнуть, но кольцо все же сорвали,
ободрав ему последнюю фалангу пальца до крови.
Ягун попытался вцепиться в ладонь зубами и рвануться за перстнем, однако не успел. Ему
дали могучую затрещину, мгновенно спутавшую все его мысли, и как кучу ветоши отбросили в
угол. Вспыхнул свет. Ягун воззрился на нападавших. Комната запрыгала у него перед глазами
пестрым рисунком обоев. Редкими зубами оскалилась батарея. Но не это заставило Ягуна
ощутить себя полным психом. У трех фигур, сгрудившихся вокруг него, существовала одна
общая черта, заключавшаяся... в полном отсутствии всяких черт.
Говоря совсем просто: у тех, кто напал на Ягуна, не было лиц. Глаза, нос, уши, брови, лоб,
волосы - все эти привычные детали заменял единственный овал с длинной ротовой прорезью.
Внутри этой прорези помещался бело-розовый мускульный, шевелящийся отросток. Изредка
рот распахивался - точно расползались края раны - и отросток выглядывал наружу. Да, это
был язык, но язык необычный, потому что завершался он глазом.
С полминуты Ягун пребывал в замешательстве, пока, наконец, память не пришла ему на
выручку. Он вспомнил, что Медузия как-то рассказывала о наляпах , которых темные маги
творят из обрезков ногтей, сырого теста и болотной жижи. Наляпы обладают чудовищной
силой, не ведают страха и отлично справляются с несложными поручениями. Правда, долго они
не живут и через три-четыре дня рассыпаются, однако всегда можно "наляпать" новых наляпов.
Отсюда, собственно, и взялось слово. Помнится, он, Ягун, прохихикал тогда всю лекцию,
выбирая момент, чтобы безопасно спросить у Медузии: нельзя ли переименовать наляпов в
тяпляпов ?
Теперь, однако, ему было совсем не смешно.
Крайний наляп сжимал в ладони Ягунов перстень, изредка открывая рот, чтобы с
беспокойством посмотреть на него языком-глазом. Ягун отлично понимал, в чем проблема.
Магический перстень, оказавшийся в чужих руках, разогревался и обжигал наляпу руку. Боли
тот явно не испытывал, однако с пальцев его капала болотная жижа. В свободной руке наляп
держал короткую дубинку, край которой опоясывали два медных обруча с шипами. Оружие
страшное в ближнем бою. Похоже, из троих наляпов этот был старший.
В памяти Ягуна, обладавшей редким даром запоминать всё неважное и начисто забывать
всё мало-мальски значимое, наконец, всплыло заклинание против наляпов.
- Прогорклюс ! - хотелось крикнуть Ягуну, однако пока перстень был не на руке,
рисковать не стоило. Если искра и возникнет, что далеко не гарантировано, она будет
недостаточно яркой, чтобы изгнать наляпов.
Ягун еще готовился к рывку, когда два других наляпа решительно сгребли его под руки и
рывком подняли. Сырые, гладкие, жижей пахнущие лица почти соприкасались с лицом внука
Ягге. Упругая, влажная сила стискивала запястье. Шевелились в приоткрытых ртах зоркие
языки.
- Говорили тебе не лезть в чужие дела!.. Куда ты его спрятал? - пробулькал наляп с
короткой дубинкой.
- Я спрятал? Чего я спрятал? - заявил Ягун, но тотчас, спохватившись, что может
выведать что-то интересное, добавил: - А в какие дела-то?
Наляпы заворочались, плотные, тяжелые, с длинными трещинами на высыхающих
глиняных телах.
- Так ты не Семь-Пень-Дыр?
Ягун замялся. Соблазн сказать "нет, я не Семь Пней" б
...Закладка в соц.сетях
