Жанр: Фантастика
Мефодий буслаев 5. Месть валькирий
...устит весь магический туман сразу.
- Оставь! Не трогай ее! - сказала Ирка.
Багров равнодушно пожал плечами и прижался ухом к створкам шахты, проверяя, далеко
ли лифт. Видя, что на нее никто не нападает, дама разъярилась и атаковала сама. Она
относилась, видно, к числу людей, мгновенно наглеющих, едва противник дал слабину.
- Еще бы он меня трогал, уголовник малолетний! Я его самого трону! Выследил, да? А
ну, пойдем со мной в милицию! Сейчас ты у меня узнаешь, как к людям приставать! -
взвизгнула она, торопливо роясь в сумочке.
- Перцовый газовый баллончик просрочен. Потом, вы же сами отдали его вчера вашей
дочери Анечке, прежде чем отпустить ее на первое свидание с одноклассником! Кстати, свой
баллончик она сразу же отдала ему, и они пытались пшикать из него на ворону! - лениво
подсказал Багров.
- Надеюсь, этот одноклассник был не ты? от желания выпалить все и сразу, произнесла
дама.
- Не я, - успокоил ее Багров.
Туман у почтовых ящиков стремительно густел. К счастью, подошедший лифт
гостеприимно распахнул свой львиный зев. Пропустив вперед Ирку, Багров шагнул следом и
нажал кнопку верхнего этажа. Дама с ними, разумеется, не поехала. Она меланхолично
готовилась обрушиться в обморок.
- Что ты на нее набросился? Ну женщина и женщина! Пусть бы себе косилась! -
спросила Ирка у Матвея, ощущая под ногами обнадеживающее дрожание лифтового пола.
- Нет, я так не могу. Если б ты знала, какие она мерзости о нас думала! И наркоманы мы,
и жулье, и в лифте будем гадить, и родители у нас бомжи. Ужасная помойка в голове у этих
приличных с виду дамочек! Ну кто ей, скажи, мешал подумать о нас, что-то хорошее? "Ну
ребята... Ну спешат куда-то... И я когда-то была молодая... Наверное даже, эта девушка ему
нравится..." Хотя бы так, - сказал Багров.
- "Наверное даже, эта девушка ему нравится"? Это ты о чем? - удивленно повторила
Ирка.
Матвей не ответил и дважды сердито ткнул пальцем в уже нажатую кнопку.
- Ни о чем. Я же говорю - помойка у нее в голове... По-мой-ка! - торопливо проворчал
он. - О, приехали! Выходи! Мы идем на крышу!
Ирка неохотно отвлеклась от интересной темы.
- А если туман просочится в шахту и тоже окажется на крыше?
- Исключено. Туман останется внизу. Чем выше, тем сильнее стихия воздуха и слабее
стихия земля. В воздухе царствуешь ты, а на земле - полуночная ведьма. Именно поэтому я и
выбирал дом повыше. Обычная девятиэтажка сравняла бы ваши шансы - не более, - заметил
Багров.
Он вновь был в своей тарелке. Излучал самоуверенность. Едва двери лифта открылись,
Багров проследовал на лестницу и оттуда - на крышу. Он не оборачивался. То, что Ирка
тащится следом, - подразумевалось само собой. Молодую валькирию это ужасно раздражало,
и она мысленно назвала Матвея "надутым осляндием".
Едва она это сделала, как "надутый осляндий" замер. Спина его окаменела.
"А ты не подзеркаливай!" - капризно подумала Ирка.
Дверь крыши была заперта на висячий замок, настроенный по всем признакам "не
пропущать". Туман остался внизу. Угроза, что он втянет магию, исчезла. Зная это, Багров
поднял перстень, собираясь внушить замку его глубокую неправоту, но в последний момент
решил дать шанс Ирке.
- Вызови дрот... Так... Вставь его наконечник в замок... Поверни!
Ирка последовала его совету. К ее удивлению, широкое лезвие копья сузилось и вошло в
узкую скважину без всяких препятствий. Легкий поворот, и замок печально закачался,
повиснув на дужке. Они вышли на крышу. Под ними был город, полный сиюминутных
желаний и суетливых радостей. Куда-то, блестя плоскими жучьими спинами, пробегали
автомобильчики. По тротуарам рассыпались мелкие, как крошки, пешеходы. Кое-где мелькали
пестрые точки зонтиков. Ирка подняла голову, и по легкой, капельной, совсем невесомой
измороси, которая тотчас покрыла ее лицо, вспомнила старую добрую истину Винни-ибн-Пуха
и Пята-бель-Чка, что "кажется, дождь начинается".
Багров, настороженный и недоверчивый, подошел к краю крыши и всмотрелся вниз. Ирка
последовала его примеру, однако не увидела ничего примечательного. Оттуда, где они стояли,
видна была лишь плоская, уходящая вниз перспектива дома.
- Отлично... просто отлично... - сказал Багров себе под нос.
- Что ты там высматриваешь? Там же ничего нет, - удивилась Ирка.
Матвей молча повернулся к ней. В руках у него возник голубь, белый до ослепительности.
Маленькая голова, изгиб шеи и тугая грудь говорили о породе. Птица косилась на Багрова
тревожно-ошалелым взглядом. Должно быть, еще секунду назад она спокойно сидела в элитной
голубятне.
Деловито осмотрев птицу, Матвей передал ее Ирке.
- Дохни на голубя, валькирия! Отдай ему частицу себя! - приказал он.
- Зачем?
- Потом поймешь. Сделай то, что я сказал... Так нужно!
Ирка послушно взяла птицу. Голубь был упругим, теплым, вполне материальным.
Бьющийся комок жизни с торопящимся сердцем. Нахохлившись, голубь недовольно шевелился
в руках у Ирки, пытаясь высвободить крылья, и скашивал на нее глаза. Ирка подула ему на
голову, и тот сразу притих, ловя клювом теплый воздух.
- Готово? - нетерпеливо спросил Багров, внимательно глядя на голубя. - Умница, то
что надо!.. А теперь подойди к краю крыши, вот сюда... Подошла? Бросай его!
- Что, прямо вниз? - нерешительно спросила Ирка, которой даже смотреть тревожно
было с такой высоты.
- Смелее бросай! Не разобьется! Это же птица! - приказал Багров.
Ирка нерешительно подбросила голубя. Тот сразу раскинул крылья и, подхваченный
упругим ветром, стал кругами снижаться. Ирке он напоминал газету, сорванную ветром с
балкона. Такой же порывистый, полный непредсказуемого изящества полет и то же мгновенное
замирание с распластанными крыльями.
Напружинившись, точно охотящийся кот, Багров следил за птицей. Его голова нависала
над пустотой.
- Приготовь дрот! Скорее! Когда что-то почувствуешь - бросай!.. - приказал он.
- Бросай?! В кого?
Багров сердито взглянул на Ирку и сразу же снова на голубя. В его взгляде читалось, что
если что-то надо объяснять, то объяснять не надо.
- В меня! - сердито передразнил он, - Разве не понятно? Где копье?
Вскоре голубь стал не крупнее белой точки. Несколько раз точка исчезала, но потом
появлялась вновь. Далекое детское воспоминание проснулось в памяти Ирки.
Вот она стоит на берегу пруда и смотрит, как отец ловит рыбу. Сильный ветер с берега
лохматит рядом стоящие ивы и надувает ей, Ирке, платье. У нее мерзнут ноги, но ей все равно
почему-то весело. Поплавок - юркий упитанный призрак с красной верхушкой - мелькает в
сильной ряби, изредка показывая пенопластовое брюхо, такое же мимолетно и остро-белое.
Голубь почти достиг земли, когда что-то быстрое и темное отделилось от стены дома.
Белую точку закрыла темная тень. Ирка удивленно заморгала, не понимая, что происходит.
- Бросай! Ну-у! - страшно крикнул Багров.
Дрот сам собой хищно рванулся из Иркиной руки, но она, жалея птицу, сжала пальцы и не
пустила его. Темная тень исчезла. Ирка опустила руку.
- Почему ты не бросила? - тяжело дыша от гнева, спросил Матвей.
- Там же птица! Я бы попала в нее!
- Правильно. Именно в птицу и надо было кидать!
- Ка-ак?
- Дрот бы поразил ее вместе с тенью! Для этого я и выбрал белого голубя! Нужна была
хорошо заметная мишень! - пояснил Багров.
- Мишень? Но он же живой! Ты что, не понимаешь: голубь - живой! - вознегодовала
Ирка.
- Был живой. Есть такой хороший земной глагол: был, - спокойно перебил ее Матвей.
- То есть как?
Глянув с крыши вниз, Багров сжал и сразу же разжал ладонь. Ирка увидела невесть как
оказавшееся в ней окровавленное перо.
- Полуночные ведьмы ненавидят птиц. Патологически. Я знал, что она не удержится... У
тебя был хороший шанс прикончить ведьму. Ты им не воспользовалась, - устало сказал
Матвей.
Ирка не поверила своим ушам.
- Значит, выпуская птицу, ты заранее знал, что она обречена? - спросила она,
мучительно вглядываясь ему в глаза в поисках ответа и боясь, очень боясь получить этот ответ.
Багров пожал плечами.
- Что из того, если знал? Когда ты ловишь рыбу на червя, тебя очень смущает судьба
червя?
- Ты знал, - убито сказала Ирка. В ее сердце обвалился карточный дом.
- Нельзя, в конце концов, быть такой сентиментальной! Ты не слезливая художница,
которая ловит на кухне мотыльков в коробок, чтобы отпустить их в лесу! Ты - гвардия
света! - воскликнул он.
Ирка грустно смотрела на него. Простить ему птицу - такую живую, - на которую она
только что дышала, она не могла.
- Это нечестно! Я думала, что... И потом, ведьма была совсем не готова! - негодуя,
начала она.
- Не надо думать! Это война! - рассердился Багров. - Знаешь, сколько народу в
Тартаре могут сказать: "Он поступил нечестно! У нас же было перемирие!"
- Но мы не в Тартаре! Светлые не должны так нападать! - отрезала Ирка.
Багров согласился с ней, вскользь заметив, что именно по этой причине темные живут в
среднем гораздо дольше.
- Они не тонут в сентиментальных соплях, когда доходит до дела, - заметил он.
Ирка не слушала его. Тоска, что кто-то, казавшийся близким, оказался чужим и
жестоким, - навалилась на нее дряблым брюхом. Памятью ладоней она ощущала еще теплые
тугие бока птицы, от которой осталось одно окровавленное перо. В данную секунду Багров
казался ей хуже, чем полуночная ведьма. В ведьме, во всяком случае, она никогда не
разочаровывалась.
Повернувшись (Матвей продолжал говорить что-то, но она не слышала голоса, хотя рот
его и открывался, как у марионетки), она бросилась бежать. Не думая куда, не думая зачем.
Просто чтобы не видеть его. За вентиляционной трубой, откуда явственно доносился запах
пригоревшего молока, она поспешно сдернула куртку и стала превращаться в лебедя. К тому
времени, как Матвей нашел ее, трансформация почти завершилась.
За трубой Багров увидел деву-лебедь, руки которой стали крыльями. Черты лица
неуловимо менялись. И вот уже у Ирки появился крепкий желто-коричневый клюв.
- Снизишься, и ведьма прикончит тебя! Я же говорил: она ненавидит птиц! - холодно
сказал Багров.
- Тогда прикончи меня сам! Тебе же это ничего не стоит!.. Ну!
Последние слова ее были неразборчивы и напоминали лебединый крик.
Багров сделал шаг ей навстречу. Лицо у него было красным, оскорбленным. Не
дожидаясь, пока он схватит ее, Ирка бросилась к краю крыши, оттолкнулась и начала падать.
Мир завертелся. Зеленым квадратом заметался скверик внизу, играя в бешеную чехарду с
томящими своим однообразием балконами. Ирка смутно надеялась увидеть смазанную фигуру
Багрова, который - она знала это - стоит на краю крыши, но крыша срезалась в пустоту и
исчезла. И вот наконец ветер упруго толкнул ее в раскинутые крылья. Превращение
завершилось. Озорная, бесстрашная душа лебедя заполнила Иркино сознание. Круг за кругом
Ирка снижалась, зная, что где-то близко, там, где уравниваются стихии земли и воздуха,
притаилась полуночная ведьма. Испытывала ли Ирка страх? Да нет, пожалуй. Скорее она
теперь испытывала азарт... азарт молодого и сильного лебедя. Ирка увлеклась борьбой с ветром
и едва не просмотрела ведьму. К счастью, чуткий птичий взгляд зацепил странное пятно на
одноцветной стене дома - пятно, похожее на шлепок серой глины, которой спешно залепили
щель. Ирка пригляделась, и ужас перемешался с омерзением. Серая, плоская, к дому прижалась
ведьма и, вцепившись в стену синими ногтями, карабкалась вверх. К ее жуткому лицу -
Распухшему, с порванной щекой - прилипло несколько белых перьев. Глаза смотрели
колючками.
И если бы взглядом можно было убить - Ирка была бы уже мертва, столько молчаливой,
сосредоточенной ненависти полыхало в глазах ведьмы. Валькирия ясно ощутила, что ведьма
хочет прыгнуть, но она так и не прыгнула, поскольку лебедь был слишком далеко. Вместо этого
ведьма вытянула палец - страшный сизый палец, на котором дрожало похожее на каплю ртути
кольцо. Не дожидаясь, пока от кольца оторвется искра, Ирка сложила крылья и нырнула вниз.
Посланная вслед искра скользнула по перьям и опалила шею холодным огнем. Боль
прокатилась по телу тремя ледяными волнами, заставив лебедя гневно протрубить. Ирка
расправила крылья и, поймав тугой дружественный ветер, стала набирать высоту, ощущая с
каждым новым взмахом крыльев, как ослабевает гипнотическая власть взгляда ведьмы.
Сосредоточенный гнев, который безуспешно пытался вызвать у нее Матвей, вспыхнул
теперь сам. Перелетев на балкон стоявшего напротив дома (блочная девятиэтажкка с рыжими
подтеками на стенах), лебедь забился между детских санок и выставленных на медленное
умирание связок "умных" журналов, дебелые телеса которых перепоясывал шпагат.
Ослабляя боль, которая до сих пор жила в ней, Ирка вернула себе человеческий облик и
распрямилась с сияющим дротом в руке. Теперь копье полетело бы без колебаний. Однако
ведьма уже исчезла. Там, где недавно на стене распласталось серое пятно, чернела крупная
надпись:
зОвЫв шРоНеБ лОпЧнОв
И, хотя рядом с ней не было Багрова, Ирка странным образом поняла все сама:
"Вызов брошен. Полночь".
Глава четвёртая.
УЛИЦА ЛЕВОНА ТОЛСТОГО
Экзюпери заблуждается. Мы ответственны за тех, кого
приручили, но не обязаны церемониться с теми, кто притворился
прирученным, чтобы приручить нас.
Йозеф Эметс, венгерский философ
В тот вечер в сумрачной резиденции мрака, в комнате, которую освещала единственная
черная свеча, произошло чудо. Уже собираясь ложиться, Мефодий внезапно ощутил приятное
размягчение души, точно ангел, пролетая, коснулся его своим крылом.
Он свесил ноги с кровати и задумался, испытывая редко посещавшее его желание
осмыслить свою жизнь. Нельзя сказать, чтобы Меф жил совсем уж в потоке, позволяя реке дней
нести себя. С другой стороны, за сотнями важных, а чаще неважных и мелких дел, за их
мельтешепием, похожим на пляску бумажек в струе вентилятора, он нередко забывал о
главном, о том, что жизнь его годна на нечто большее, чем сиюминутная служба мраку.
Служба, к которой он относился так, как взрослые нередко относятся к работе, - как к
неизбежному злу, от которого никуда не деться и которое следует переносить по возможности с
юмором. Вот только беда, что юмор часто перерастал в веселую обреченность. Не с ней ли Меф
бил комиссионеров по лбу печатью мрака? Бил, но все же поневоле ставил оттиски в их
пакостные пергаменты, позволявшие им избегать Тартара и приносить мраку жатву в виде
единственно ценного и неучтожимо вечного в этом мире - эйдосов.
Взгляд Мефа рассеянно обшарил темные утлы комнаты и, вернувшись к свече, скользнул
по лежащей с ней рядом тетради с пружинным переплетом, на обложке которой значилось:
"Общая тетрадь".
- Общая, да не очень! - сказал Меф, открывая ее, чтобы пролистать.
И он знал, о чем говорил.
Дорогой читатель, я рискую твоей жизнью и твоим душевным здоровьем, давая тебе
возможность взглянуть на дневник Мефа Буслаева. Нет, не тот дневник, с которым он некогда
ходил в школу. Тот дневник видели многие, и удивить он мог лишь скверным почерком и
небрежностью, с которой велся. Было ли это демонстративным вызовом классной
руководительнице или следствием роковой невнимательности - никто из тех, кто помнил
Мефа по школе, не рискнул бы определить. Так, например, в последнем его школьном ноябре,
по мнению Мефа, было сорок семь дней, ибо после 30-го шло 31-е, затем тридцать второе и
далее вплоть до 47-го. Ноябрь так разросся, что в декабре у Мефа получилось только 13 дней,
что он упорно и отражал во всех тетрадях, отставая от исчисления всего класса и доводя
учителей до состояния боевого бешенства.
Однако мы попытаемся заглянуть совсем в другой дневник. В тот дневник, что
совершенно открыто лежит на тумбочке на втором этаже резиденции мрака. С виду это
обычная тетрадь с заурядной гоночной машиной на обложке, тетрадь, родных сестер которой
легко найти в любом магазине канцелярских товаров. Но лишь с виду... Любой опытный маг
или страж, взглянув на тетрадь истинным зрением, сразу сообразил бы, что случится с тем, кто
попытается сунуть сюда свой нос без спросу...
Как-то в отсутствие Мефа Тухломон решил для общего образования пролистать его
дневничок. Вооружившись пикой с бронзовым наконечником, которая, по его представлению,
нейтрализовала любую защитную магию, комиссионер рискнул приблизиться и попытался
столкнуть тетрадь с тумбочки. Что-то полыхнуло с яркостью, испугавшей даже много чего
повидавшего на своем веку Тухломона. Пика вспыхнула и перестала существовать, у самого же
комиссионера рука расплавилась почти до локтя, и ему, ойкая, срочно пришлось бежать за
добавочным пластилином.
Тетрадь же как ни в чем не бывало продолжала лежать на тумбочке.
- Бронзовый наконечник! И это только по слову, без защитных рун! Мама, что будет с
ним через три года?! - повторял Тухломон, в ужасе обращаясь к несуществующей маме.
Мефодий рассеянно переворачивал страницы. Тетрадь была начата года два назад, когда
он не служил еще мраку, и велась нерегулярно, от случая к случаю. Первые страницы Меф с
чистой совестью пропустил. Они были, на его сегодняшний взгляд туповаты и касались в
основном подробных описаний, что он делал днем, кто, как и когда его достал и какой из этого
следует вывод. Вывод следовал в основном один и тот же, и перечитывать его сейчас у Мефа не
было никакого желания.
Затем был провал в несколько месяцев - в эти месяцы он только попал к Арею и учился в
гимназии Глумовича. Все это время дневник преспокойно валялся в одном из ящиков стола в
квартире Зозо. Потом, с начала осени, уже после Лысой Горы, вновь следовал большой блок.
Записи касались в основном его чувства к Даф, с которым он тогда боролся и в котором упорно
не собирался себе признаваться.
"1 се. С этим надо что-то делать. Мне надоело, что она все время разная. То ласковая, а то
по три дня ни разу в мою сторону не посмотрит, словно я вещь какая-то. Мне все эти фокусы
надоели. С завтрашнего дня прекращаю разговаривать с Даф.
3 се. Я не разговариваю с Даф. Я не хочу никого любить. МНЕ НИКТО НЕ НУЖЕН!
Хотя... Нет, все-таки никто!
5 се. Случайно сказал Даф "привет!". Грызу себя за бесхарактерность.
6 сент. Она надо мной смеется. Так дольше продолжаться не может.
7 с. Оказывается, может.
8 се. Мы оба, и я в особенности, ведем себя глупо. Жизнь дана людям не для того, чтобы
портить ее друг другу. Если только для этого, то она изначально лишена смысла. Хотя можно
ли нас с Даф назвать людьми? Она светлый страж, я наследник мрака. Разве можно себе
представить пару нелепее?
9 се. Вылазка светлых стражей под Мурманском. Им удалось отбить у нас партию
эйдосов, которую перевозили в Тартар. Все три сопровождавших груз темных стража погибли.
Кроме того, утратило сущность около десятка сунувшихся комиссионеров. Арей в бешенстве.
Нападение, по всей видимости, осуществлено валькириями. Арей утверждает, что у
златокрылых совсем другой почерк.
10 се. Сегодня около трех часов рубились с Ареем на бамбуковых мечах. За это время
Арей "убил" меня около восьмидесяти раз. Мне же всего однажды удалось "подрубить" ему
ногу и трижды почти поразить его в корпус. "Почти", потому что в реальном бою моя голова
укатилась бы. Но и это неплохой результат. Во всяком случае, я не задыхался, как Раньше после
получаса рубки. Арей великодушно говорит, что руки у меня толковые, но для хорошего удара
им не помешало бы добавить силы.
Даф спокойно наблюдала, как мы тренируемся, что-то беззвучно наигрывая на флейте. К
тому, что я с ней не разговариваю, она относится как-то несерьезно. Пару раз я замечал, что она
улыбается.
11 се. Даф! Хочешь ты того или нет - все равно завоюю. Хотя бы из упрямства, но
завоюю. Имей это в виду. И это все, что мне хочется сегодня написать.
12 се. В пику Даф начинаю приручать Депресняка. Он вроде неплохо ко мне относится, но
как-то временами. Я никогда не знаю, когда к нему можно прикоснуться, а когда нельзя. Зато
еду, которую я приношу, лопает с удовольствием. Правда, мне надоело покупать и разбивать
градусники, чтобы раздобыть для него ртути. От молока его, как оказалось, тошнит.
15 с. Ага! Вот она, ахиллесова пята Даф! Ей не правится, что я вожусь с ее котом.
Несколько раз она подхватывала его под живот и утаскивала у меня из-под носа. На меня она
смотрит с досадой. От ненависти до любви - один шаг. А от досады, интересно, сколько?
17 се. Погладил котика, что называется!!! Три шрама на руке обеспечены. Но я не
отступлю. Как только Улита заговорит рану, попробую снова.
22 сент. Еще один шрам, уже на другой руке, но прогресс есть. Депресняк позволил мне
коснуться его носа и продержать так около трех секунд. Потом Чимоданов увидел, что я трогаю
кота, испугался и завопил. Я не успел отдернуть руку. Даф кинулась заговаривать мне
царапину, действительно глубокую. Руки у нее немного дрожали, хотя крови она не боится.
Странные существа девушки! Чем меньше ты о них думаешь - тем больше они думают о тебе.
27 се. Приручение Депресняка идет полным ходом, Он с большим интересом обнюхивает
бинты на моей руке. Вид у него при этом озадаченный, точно он недоумевает, откуда это могло
взяться. Даф первой нарушила молчание, заявив, чтобы я не трогал больше ее кота. И как раз в
этот момент Депресняк потерся спиной о мою ногу! Немая сцена! Улита, была тут же, увидела
лицо Даф и так хохотала, что под ней сломался стул. 11 о. С Даф у нас все хорошо. Странное
дело, почему-то, когда все хорошо, в дневник ничего не записываешь. Не тянет как-то его
вести. Если и дальше так пойдет, то дневник получится однобоким. Человек со стороны,
заглянув в эту тетрадь, решит, что у меня в жизни все было плохо. Если выживет, конечно. Ну
все, надоело!.."
"Глупый я был! Одно слово: ипфантил!" - с досадой подумал Меф и торопливо
перевернул сразу несколько страниц, спеша поскорее выплыть на чистое пространство.
Обнаружив, где заканчивается последняя запись, он попытался вспомнить, какое сегодня
число, но, так и не вспомнив, быстро начал писать:
"Примерно конец апреля"
1. Я давно не был у матери и толком не знаю, о чем с ней говорить, когда она рядом.
2. Мои главные недостатки: самоуверенность, высокомерие, грубость, раздражительность.
3. Я хочу иметь больше силы воли.
4. У меня получается быть искренним с собой, Но иногда я не могу быть искренним с
окружающими. Я имею в виду истинную искренность, а не частичную которая бывает полезна
для манипуляций и чтобы производить нормальное впечатление.
5. Для меня важно, что обо мне думают другие. Хотя на самом деле надо быть кем-то, а не
казаться.
6. Я умный лишь настолько, насколько это необходимо, и чувствую, что не хочу
становиться умнее.
7. Я ощущаю, что становлюсь не лучше, а хуже.
8. Все-таки я очень хотел бы знать, что такое счастье. Вчера мы с Даф пытались это
понять и пришли примерно к следующему:
Счастье - когда все мечты сбываются, но не совсем сразу (идеал постепеновца).
Счастье - это когда все время идешь к цели, которая никогда не бывает конечной (идеал
труженика).
Счастье - это вся жизнь за вычетом несчастий и очевидных нелепостей (идеал
расслабленного человека с чувством юмора).
Счастье - это то, что можно внятно выразить в денежном эквиваленте. То есть счастье
начинается тогда, когда человек сумеет обзавестись собственной норой, собственной
транспортной гусеницей и рядом других вещей, список которых может разниться (идеал
среднестатистического приобретателя).
Счастье - когда капель неприятностей бьет по макушке меньше, чем макушка этого
заслуживает (идеал запуганного обывателя).
Счастье - сломать хребет миру прежде, чем мир сломает твой (идеал стража мрака).
Счастья нет, но есть покой и воля (идеал нейтрала).
Счастье - в отсутствии желаний и самодостаточности. Ты не делаешь ничего для мира,
мир оставляет тебя в покое (идеал пассивного или уставшего нейтрала).
Счастье - когда хочется только отдавать и не важно, получишь ли ты что-нибудь взамен
(идеал стража света и просто хорошего ч-ка)".
Меф отложил ручку и задумался.
"Все-таки на меня влияет не только Арей, но и Даф. И это неплохо", - подумал он.
Между тем, что он писал в сентябре, и тем, что писал сейчас, была огромная разница. Прогресс,
который не мог не радовать.
Мефодий шел к Зозо. Утро выдалось свободным, и он решил навестить мать. Дафна
вначале собиралась составить ему компанию, но после передумала и отправилась с Натой по
магазинам. Ходить с Натой было удобнее, чем часами выслеживать неудачливую вещь по
примеру Эссиорха. За единственную улыбку Наты любой продавец готов был опустошить всю
витрину, а если понадобится, то и прокопать носом траншею параллельно фундаменту
магазина. Правда, белым перьям это на пользу не шло, но Даф утешала себя тем, что ей нужен
только свитерок и новая весенняя куртка.
"Раз свет плохо снабжает своих агентов, то почему бы не сделать это за счет мрака?" -
думала она, смягчить угрызения совести.
Мефодий вышел из метро. В эти легкие дни город стремительно веселел. Хмурые, сырые
еще деревья, спеша жить и зеленеть, выбрасывали изумрудные флаги молодой листвы. Даже
дома и те повеселели. Один дом подмигивал забытым на балконе ярким тазом, другой отвечал
ему небрежным помахиванием вывешенного на перила паласа, на крыше у третьего шла
веселая суета - перестилали листы, и маленькие, привязанные веревкой фигурки ходили по
самому краю.
На полпути к дому эмоциональный человек с Кавказа осведомился у Мефодия, местный
ли он и где тут улица Левона Толстого, и, получив ответ "не знаю", как крыльями захлопал
руками.
- А гаварыш: местный! Левона Толстого не знаешь! Я знаю, все знают, он не знает! -
произнес человек с презрением и зигзагами понесся дальше.
Смутно заподозрив подвох, Мефодий быстро взглянул на его спину истинным зрением.
Жизнь заставляла быть подозрительным. Арей и Улита любили повторять, что случайных
встреч не бывает так же, как и в часах нет лишних колесиков. Но нет, человек был настоящий,
не комиссионер и, пожалуй, даже не суккуб.
Сегодня у Мефодия с раннего утра было ощущение: что-то должно произойти. Ощущение
неясное, но неотступное, точ
...Закладка в соц.сетях
