Жанр: Фантастика
Чародей и дурак (книга слов 3)
...тот раз
двое, мне не придется оставлять кока на берегу, но лишние руки ему не помешают.
- А как же Хват? - спросил Джек у Таула.
- Он останется здесь. Ларн - не место для ребенка. У нас сейчас нет денег, чтобы
заплатить вам, капитан, но, я полагаю, наш юный друг наберет достаточно к нашему
возвращению. А если не наберет, я отдам вам все, что у нас есть, двух наших лошадей и
вексель в придачу.
- Значит, Старик на этот раз не расщедрился? - Таул покачал головой. - Вот и
хорошо. Так оно мне больше по вкусу. Не то чтобы я имел что-то против Старика, нет.
Просто мне спокойнее, когда руль в моих руках, а кошелек - в твоих. - Капитан открыл
дверь. - Что будет у тебя, тем и расплатишься. Ты человек слова, Таул, и не захочешь
оставить ребят с пустыми карманами.
- Попробовал бы я - они бы меня под килем протащили.
Таул и Джек, поочередно пожав руку капитану, вышли на палубу - им предстояло
потрудиться не на шутку.
Тавалиск гонял лягушек. Его повар мастер Буньон недавно явился к нему с вопросом
- от которой из них оторвать ножки. Тавалиск тут же выпустил лягушек на пол и устроил
бега, пообещав съесть проигравшую в лимонно-чесночном соусе.
Ни одна из двух соперниц не желала состязаться - это так разозлило архиепископа,
что он уже хотел раздавить самую сонную ногой, но тут вошел Гамил.
- Ты понимаешь что-нибудь в лягушках, Гамил?
- Лягушка есть бесхвостое земноводное, ваше преосвященство. - Со своего места
у двери Гамил еще не видел упомянутых тварей. - Отличительная черта - длинные
задние ноги. Водятся эти животные в сырых местах или у воды.
Шмяк!
- Угу, - сказал архиепископ. - Их также очень легко раздавить. - Он поманил
секретаря к себе, и они вместе оглядели останки лягушки. - Ты совершенно прав, Гамил,
- хвоста у нее нет.
Внезапная гибель товарки по несчастью заставила вторую лягушку пересмотреть
свое поведение - она проскакала по полу, миновав и Гамила, и мастера Буньона, и
укрылась под столом архиепископа.
- А ну-ка встань! - сказал Тавалиск секретарю, нырнувшему под стол за
беглянкой. - Я хочу видеть хотя бы каплю достоинства в тех, кто мне служит. -
Тавалиск понимал, что Гамил хотел ему угодить, но любил держать секретаря в состоянии
растерянности, чтобы тот не забывался. - А ты чего стоишь? - гаркнул он на повара. -
Соскреби раздавленную тварь с пола и приготовь мне.
- Так ведь ножки пропали, ваше преосвященство.
- Ну так взбей ее с яйцами. Запеки в пирог. Делай с ней что хочешь, но подай мне
ее сей же час.
Как только за мастером Буньоном закрылась дверь, Гамил метнулся вперед.
- Нужно действовать, ваше преосвященство.
- Что там еще стряслось, Гамил? - простонал Тавалиск. - Рыцари взяли Марльс?
Или Кайлок стал именовать себя богом?
- Нет, ваше преосвященство. Рыцарь вернулся в Рорн и, судя по всему, собирается
отплыть на Ларн.
Шлеп-шлеп, послышалось из-под стола.
- Интересно. Когда он прибыл?
- Его заметили ночью в портовой таверне. Мальчишка карманник все еще с ним, но
есть и третий - какой-то юноша. Утром они вместе отправились в гавань - и как
нарочно судно "Чудаки-рыбаки" только что вернулось из Марльса. - Гамилу было явно
не по себе - лоб его блестел от пота, и секретарь промокал его рукавом. - Надо
помешать им отплыть из города, ваше преосвященство.
- Чего ради, Гамил? Какое нам дело до богом проклятого острова Ларна?
- Но рыцарь разыскивается за убийство герцога Бренского. И за убийство
Катерины. Он закоренелый злодей.
- Не я ведь его разыскиваю. Это Баралис жаждет насадить его голову на кол. -
Тавалиск снял левый башмак с подошвой, запачканной о дохлую лягушку. - Не лучше ли
просто понаблюдать за ним, как обычно?
- Но вы обязаны что-то предпринять, ваше преосвященство. Ведь вы избранник.
Что это, лесть? Положительно Гамил ведет себя сегодня как-то странно.
- Чего ты, собственно, от меня хочешь, Гамил?
- Пошлите стражу взять рыцаря и его нового спутника, подвергните их пыткам и
убейте.
- К чему такая спешка?
- Но вы же сами все время говорите, ваше преосвященство, что рыцарь должен
сыграть какую-то роль в северных событиях. Что, если его роль вступит в противоречие с
вашей? Он может лишить вас грядущей славы.
- Гамил, такой человек, как я, все равно прославится рано или поздно. - Тавалиск
пошевелил пухлыми пальцами ноги. - Слава - моя стихия. Она омывает меня подобно
солнечным лучам. Никто не отнимет ее у меня - кроме смерти, конечно. В таком случае
я обрету посмертную славу.
- Непременно обретете, ваше преосвященство.
Тавалиск сердито глянул на секретаря - тот стоял, потупив взор.
Шлеп-шлеп, прыгала под столом лягушка.
- Где они остановились? - с тяжким вздохом спросил архиепископ. - Допросить
их в самом деле не помешает.
- В "Розе и короне", ваше преосвященство.
- Отлично. Я пошлю людей завтра с утра пораньше. Перед рассветом их легче
будет взять.
- А не лучше ли схватить их сегодня, ваше преосвященство?
Рвение Гамила начинало вызывать у Тавалиска подозрения.
- Нет надобности. Если корабль только что пришел из Марльса, то до утра, уж
конечно, не отплывет. - Он протянул Гамилу свой башмак. - Раз уж ты раздавил эту
проклятую лягушку, будь добр, отчисти эту грязь. И на весь остаток дня ты будешь нужен
мне во дворце. Поможешь разобраться с бумагами его святейшества.
- Но у меня много неотложных дел, ваше преосвященство.
Пухлые губы Тавалиска сморщились, точно сушеное яблоко.
- Ты останешься здесь - и больше я не желаю говорить об этом.
С причала отдали последний швартовый канат, а Карвер с другим матросом
разворачивали паруса. Уже смеркалось. Скоро Рорн станет белым пятном, мерцающим
над волнами. Белым пятнышком на горизонте, похожим на молодой месяц. Что-то
случится до того, как Таул увидит его снова? И увидит ли?
Если и есть на земле ад, то это Ларн, а дьявол всегда охраняет свое достояние.
Таул уже теперь чувствовал остров, лежащий там, в восточных водах, и
поджидающий их.
Джек спрашивал у Файлера, почему Карвер дразнит его, Джека, бледно-зеленым. Изза
морской болезни, пояснил Файлер: все новички, как правило, страдают ею. Таул с
улыбкой отвел взгляд. Джеку есть от чего зеленеть и помимо морской болезни. Он плывет
на Ларн, не имея ни малейшего понятия, что должен там делать. Таулу куда проще, чем
Джеку. Ему нужно всего лишь обеспечить высадку на остров, расчищать дорогу и
отражать жрецов, в то время как Джек... Таулу не хотелось даже думать о том, что
предстоит Джеку. Как может один человек разрушить храм? Такая задача способна
сокрушить любой дух и помутить любой разум. А Джек стоит себе на палубе и болтает с
матросами, будто у него нет никаких забот.
Таул отправился на нос. Придется ему, как видно, беспокоиться за двоих.
Хват так и не показался. Возможно, оно и к лучшему: он стал бы топать ногами и
требовать, чтобы его взяли с собой. И Таул был бы вынужден ему отказать. Зная, что Хват
остался в Рорне, Таул будет спать спокойнее. Если с ними что-то случится на Ларне, то
хотя бы мальчуган будет благополучно существовать в том месте, которое зовет своей
родиной.
Хвату нечего делать на Ларне - Таул и Джек должны управиться сами. Таул желал
бы даже отправиться туда в одиночку. Он заслужил право уничтожить этот остров. Ларн
загубил его жизнь, ларнские жрецы сделали его убийцей - пора им расплатиться за это.
"Чудаки-рыбаки" начали качаться и поскрипывать, и паруса наполнились ветром.
Корабль отправился в путь.
Таул спустился вниз, не желая испытывать свое сухопутное нутро. Закрывая за
собой люк, он встретился глазами с Джеком и понял, что заблуждался. Напрасно он корил
Джека за беззаботность: в глазах у юноши был страх.
XIX
Хват с легкостью обрел прежние рорнские привычки: он кивал знакомым
карманникам, старался держаться подальше от сводников, таскал горячие пироги у
неповоротливых разносчиков и постоянно следил, нет ли поблизости людей Старика.
Вот она, настоящая жизнь! Вот город, где можно хорошо устроиться и запросто
заработать себе на жизнь. Да что там заработать - столько денег огрести, что корабль
загрузить в пору. С тех пор как Джек с Таулом четыре дня назад отплыли в синюю даль,
ему больше и делать нечего, кроме как обогащаться.
Он не злился на то, что они уплыли без него - это, в конце концов, их дело, - но
попрощаться они, во всяком случае, могли бы. Так, несколько слов: бывай, мол, Хват,
скоро увидимся. Через неделю, через месяц, в будущей жизни. Что-то в этом роде. Чтобы
ему не приходилось придумывать эти слова самому.
То, что придумывать он горазд, значения не имеет. Таул должен был посвятить его в
свои намерения с самого начала. Это свинство с их стороны - взять и снятся вот так
среди ночи. Любой другой посчитал бы это смертельным оскорблением. Любой другой
просто забыл бы даже думать о них.
Любой другой, но не он. Задетый до глубины души, он все же выполнит свой долг
перед ними. Хотя ни один из этих неблагодарных предателей этого не заслуживает.
Он ведь знает, что им понадобятся деньги, когда они вернутся. Такой большой и
красивый корабль, как "Чудаки-рыбаки", наверняка и цену заломит большую, а у Таула,
насколько Хвату известно, нет при себе ни гроша - стало быть, рыцарь пообещал
расплатиться по возвращении в порт. Это Хват сразу смекнул.
Смекнул он также, что Таул в этом отношении рассчитывает на него. Нашел себе
казначея. Да, избаловал их Хват, что и говорить!
Если бы не третья вещь, о которой Хват догадался, он махнул бы на все рукой и стал
снова работать на своего старого приятеля Скорого - если бы нашел его, конечно.
Скорый умеет затаиться как никто. Но теперь об этом не могло быть и речи. Джек и Таул
окажутся в опасности в тот самый миг, как высадятся в Рорне. Их ищут люди
архиепископа. Вооруженный отряд нагрянул в "Розу и корону" еще до зари. Счастье, что
"Чудаки-рыбаки" вместе с Джеком и Таулом ушли часов семь тому назад, - иначе сидеть
бы обоим в темнице.
Потому-то Хват и оставался им верен. Надо же кому-то предупредить их о происках
архиепископа, прежде чем они сойдут с корабля. Хват грустно покачал головой. Ведь эти
двое не умеют так ловко уворачиваться от людей с ножами, как он.
Дойдя до перекрестка, Хват выбрал более интересную дорогу: темный зловонный
переулок, мощенный склизким булыжником. Он уже довольно долго гулял по городу и с
большой пользой для себя провел самое горячее рыночное время - от восхода до двух
часов дня. До второй же горячей поры, между восемью вечера и полуночью, когда все
отправляются по девкам, оставалось еще несколько часов. Можно от нечего делать
побродить просто так и навестить старые охотничьи угодья.
Почему-то они показались ему не столь привлекательными, как раньше. Места,
конечно, темные, и возможностей представляется не меньше, чем будущему епископу, но
он почему-то ожидал большего.
Немного разочарованный, Хват решил вернуться на рынок, но в этот миг что-то
темное и пахнущее фигами опустилось ему на голову.
- Убивают! - завопил он во всю мочь. - Насилуют! На помощь!
Но его подняли на воздух, плотно обмотали голову мешком и унесли, вопящего,
прочь.
Баралис волновался. Ночью он намеревался сделать то, чего никогда еще не делал.
Нечто столь непредсказуемое и требующее такой затраты сил, что могло принести ему
существенный вред.
Он был у себя. Уже смеркалось, но Кроп развел буйный огонь и зажег столько
свечей, что было светло как днем. Новорожденный теленок лежал в медной ванне у ног
Баралиса. Едва живой, он еще жалобно мычал, зовя мать. Кроп купил его утром прямо в
родильном пузыре, но теленок уже терял тот особый глянец, что свойственен только
новорожденным существам.
Рождение обладает особой властью. Это знали пастухи Великих Равнин, знал
наставник Баралиса в Ганатте, и Баралис, сидя на расстоянии вытянутой руки от существа,
сделавшего свой первый вдох всего девять часов назад, тоже познал это.
Чрево - это не просто ткани, мускулы и кровь. Это преграда между двумя мирами.
По одну сторону - жизнь, бурная и порочная. По другую - начало существования,
чистое, уязвимое, благостное. И когда эти стороны встречаются - отходят воды и
мускулы, точно мощный пресс, изгоняют плод наружу, - рождается сила, и она
передается новорожденному.
Ее питает тайная мощь яичников и кровь последа - ничто не имеет такой
магической ценности, как жизнь, только что извлеченная из чрева.
Во время своего пребывания на Великих Равнинах Баралис видел, как пастухи
использовали новорожденного младенца для приготовления лакуса. Для этого дела
потребовались усилия шестерых мудрецов. Баралис и теперь помнил страшную мощь
обратного удара, чувствовал на коже палящий жар и чуял запах горелого мяса - руки
двоих из шести обуглились тогда до локтя. Он содрогнулся при одной мысли об этом.
Позже мудрецы, упившись хлебным вином и валериановым корнем, говорили, что обряд
прошел удачно. Что такое потерянные руки по сравнению с ценностью лакуса? Пусть
мудрецы остались калеками - охотников племени нужно излечивать любой ценой.
Баралис провел пальцем по губам - сам он никогда бы не осмелился ворожить с
новорожденным младенцем.
Кроп приготовил и принес ему чашу, нож и порошок. Баралис сел на свой стул с
высокой спинкой и стал смотреть, как слуга готовит детеныша.
С долгами плохо спится в одной постели - особенно когда ты задолжал Ларну. У
жрецов этого острова счет короткий, и платы они требуют сполна.
Именно это он и сделает ночью: расплатится с ними сполна. Они поделились с ним
своими секретами - теперь он должен потрудиться ради них. Пекарского ученика надо
остановить. Он плывет на Ларн, чтобы уничтожить храм: если он добьется успеха, то
недолгое время спустя заявится обратно в Брен. Ларн, конечно, ценный козырь в войне -
он снабжает их сведениями, идущими прямо с небес. Но не это главное. Баралис мог бы
покорить Север и без помощи оракулов. Нынче ночью он печется не только о возврате
долга, но и о себе самом.
Джек - единственный, кто может всерьез помешать его планам. Этот юноша
отмечен древним пророчеством, и власть его превосходит всякое воображение. Сперва он
обратил время вспять, а прошлым летом уничтожил целый форт, пустив волну по всем
Обитаемым Землям. Его нужно истребить - Баралис знал это так же твердо, как ребенок
знает, что небо голубое.
Однако ночью небо к юго-западу от Ларна будет отнюдь не голубым. Оно будет
чернее преисподней.
Баралис наклонился и вонзил в дрожащего теленка нож. Кровь брызнула на лицо и
камзол. Теленок закричал как ребенок. Кроп стоял рядом, держа нагретую на огне миску.
Баралис прикусил язык - сильно, чтобы извлечь кровь из глубины тканей. Сделав это, он
противопоставил себя материальному миру. Тело отпустило его. Вылетев наружу, он
встретился с душой зарезанного теленка - она ударила его словно копьем, и он
содрогнулся.
Душой теленок еще не отделился от матери, но сила, присущая только ему, была
громадна. Она несла Баралиса вверх. Сперва он растерялся, ошеломленный и опьяненный
огромностью этой освобожденной его ножом силы. Но его воля, как всегда, приняла
вызов, формируя и направляя стихийную мощь. Баралис точно Бог лепил ее по образу и
подобию своему.
Стихия уже не вмещалась в комнате. Баралис перестал подниматься вверх и
устремился наружу. Он заполнил собой весь дворец, весь Брен, весь Север. В этот раз он
был не слабым соединением частиц, но смертоносным вихрем. Он несся вдоль побережья
на юг, и там, где он пролетал, прилив обращался вспять.
- Вы говорили, капитан, - сказал Джек, - что идете на Ларн в третий раз?
Капитан бросил на него острый взгляд. Они плыли уже четыре дня, и Джеку
казалось, что капитан при каждой их встрече изучает его, словно карту с отмеченным на
ней кладом.
Сейчас они впервые оказались наедине. Таул был на палубе, где либо зубоскалил с
Карвером, либо точил свои ножи. Рыцарь постоянно возился со своим оружием и
последние два дня старательно мазал сталь жиром, оберегая ее от соли и сырости.
Бутылка с ромом всегда обреталась неподалеку от капитана, и он наполнил из нее
две стопки. Как только он налил до краев вторую, корабль внезапно накренился на один
борт. Янтарная жидкость выплеснулась на стол и остановилась у деревянной огородки.
- Ветер свежеет, капитан, - сказал Файлер, просунув голову в дверь.
- Ладно. Гляди там за ним.
Файлер кивнул и исчез, а капитан вернулся к рому.
Джек знал, что погода портится, - корабль под ногами ходил ходуном. Но это
почему-то не вызывало в Джеке ни тошноты, ни головокружения, ни страха. Карвер
сказал, что он прирожденный моряк. Взяв свой стакан, Джек снова спросил капитана:
- Так когда же вы побывали на Ларне впервые?
- И настырный же ты, парень, надо тебе сказать, - нехотя улыбнулся Квейн.
- Ну так выпьем за мою настырность, - с озорной усмешкой ответил Джек. - И за
ваше знание моря.
- За море, - чокнулся с ним капитан.
Оба выпили до дна, и Квейн грохнул стаканом о стол.
- А-а. Каждый раз кровь быстрее бежит по жилам. - Он откинулся на стуле,
просмаковал выпитое и только тогда продолжил: - Тот первый раз, когда я подошел к
Ларну, едва не лишил меня моей должности. Было это больше тридцати лет назад. Я шел
на большом торговом корабле "Благодатный бриз" - четыре мачты было на нем и
команды человек сорок. Первый раз я шел на судне кормчим и трясся, точно медуза.
Теперь, вспоминая об этом, я удивляюсь, как это меня вообще подпустили к рулю. Но в
Рорне как раз тогда начался расцвет, и торговцы брали любого, кто мог отличить нос от
кормы.
Мы должны были идти вдоль берега в Тулей, выгрузить там шелковые нитки для их
вышивальщиц и взять груз рыбы и моллюсков. Но как только "Благодатный бриз"
покинул гавань, все пошло не так. Задул ветер с северо-востока - что само по себе уже
странно, но странности на этом не кончились: компас начал чудить - он то вертелся как
волчок, то застывал намертво, словно ржавый якорь. Потом поднялась буря...
Капитан Квейн покачал головой. "Чудаки-рыбаки" раскачивались вовсю. Снаружи
слышался шум крепнущего ветра.
- Страшная буря - и сорвалась внезапно, откуда ни возьмись. Волны били в
фордек, и в трюме открылась течь. Паруса сорвало с мачт, и трех человек смыло за борт.
Буря длилась три дня - а когда она кончилась, я не лучше корабельного кота знал, где мы
находимся.
Джек, слушая капитана, держался за стол, чтобы не слететь со стула. Вся каюта
скрипела, а стаканы, книги и инструменты ездили по полкам, огражденным деревянными
бортами. Лампа, висящая на стене, раскачивалась, словно подгулявший танцор.
Квейн, спокойный как всегда, продолжал свой рассказ, вскоре целиком поглотивший
внимание Джека.
- Взял я тогда подзорную трубу и стал глядеть окрест. На горизонте увидел
скалистый островок. Не найдя его на карте, я обратился к капитану. А он посмотрел сам и
говорит: это, мол, остров Ларн, и лучше нам убраться отсюда поскорее, покуда мы не
попали в лапы к самому дьяволу. Я развернул корабль мигом, словно лодочку, - нет
никого суевернее, чем моряк в открытом море. Как только мы повернули обратно, я снова
поглядел в трубу - и увидел ее.
- Кого?
- Девушку с Ларна. Она плыла в челноке без паруса и весел. Я сразу понял, что
дело с ней неладно, ибо она лежала на дне без движения. Тогда я снова повернул
"Благодатный бриз". Капитан стал клясть меня на чем свет стоит, и мы поругались. Он не
хотел брать девушку на борт. Говорил, что она принесет нам несчастье и навлечет на нас
проклятие. Тогда я говорю: это, мол, не случайно, что "Благодатный бриз" сбился с курса,
- сама судьба предназначила нам спасти эту девушку. В спор вступила вся команда, и
капитану ничего не осталось, кроме как согласиться. Моряцкое суеверие действует поразному
- мне удалось убедить матросов, что прокляты мы будем как раз в том случае,
если оставим девушку на верную смерть.
Буря снаружи набирала силу. Джек слышал, как перекликаются матросы сквозь рев
ветра.
- Бедняжка была еле жива, когда мы до нее добрались. В челноке не было ни пищи,
ни воды, ни запасной одежды. Девушка горела в жару и бредила, вновь и вновь
выкрикивая какое-то мужское имя. Но как же она была хороша! Тоненькая, с длинными
темными волосами. На корабле все в нее влюбились - и капитан в том числе. Мы горели
желанием ее вылечить. Мы урезали свои порции, и кок готовил ей особый бульон, а
капитан пожертвовал своим заветным элем. Я же ходил за ней день и ночь.
Она оправилась от своей горячки в тот день, когда мы причалили в Рорне. Я спросил
ее, зачем она отплыла с Ларна в утлом челноке, - и знаешь, что она ответила?
- Что?
- Она сказала: "Пожалуйста, не вынуждайте меня говорить неправду. То, что
произошло на Ларне, останется между Богом, жрецами и мной".
Лампа качалась, бросая тени на лицо капитана. Все колыхалось в лад с бурей: стол,
стулья и ром, но сердце Джека билось быстрее.
- А как по-вашему - зачем она уплыла с острова?
- Она спасалась бегством.
Капитан окинул Джека испытующим взглядом и снова обратился к своему стакану.
Некоторое время оба молчали.
Потом раздался оглушительный треск, и корабль резко накренился влево. Все
предметы на столе с размаху врезались в ограждающие борта, а свернутые рулоном карты
посыпались на пол. Лампа грохнулась о стену, полыхнув ярким пламенем.
Капитан вскочил со стула:
- Мне пора наверх. Погаси огонь и ступай за мной.
- А ну-ка проснись сейчас же! Это просто неуважительно - спать в присутствии
Старика.
Хвата трясли, тыкали, укоряли и наконец освободили от пут. Первым делом он
пригладил волосы, а после потянулся за мешком. Мешок пропал. Хват, еще не
продравший глаз, мучимый головной болью и негодующий, огляделся. А недурственно
тут, однако. Яркий огонь, позолоченная мебель, а живых цветов столько, что хватило бы
похоронить семью из четырех человек.
- Можешь почитать себя счастливцем, юноша, - сказал кто-то позади.
Хват обернулся и увидел сидящего в углу старичка, одетого хорошо, но просто и
совершенно лысого. Догадываясь, зачем здесь очутился, Хват сказал:
- Знаете, сударь, я ничего не имею против таких, как вы, но сам до этих дел не
охотник.
Старик расхохотался, и стоящий за его стулом человек присоединился к нему.
Хват присмотрелся как следует к этому второму, и в голове у него что-то щелкнуло:
он узнал этого человека. Это был один из тех двоих, что доставили письмо Таулу в Брен.
Что, бишь, он говорил, расталкивая Хвата? Что неуважительно спать в присутствии
старика. Уж не с большой ли буквы пишется этот старик? Хват глотнул так, что мог бы
протолкнуть в глотку целое яблоко. Он в резиденции Старика - и тот, кого он только что
оскорбил, - не кто иной, как сам Старик!
- Мотылек, будь любезен, оставь нас одних, - сказал сей муж.
- Конечно, Старик. Мы с Заморышем подождем снаружи. - И Мотылек с
поклоном удалился.
- Садись, - распорядился Старик, указав Хвату на стул у огня.
Хват повиновался - в присутствии главы рорнских воров лучше исполнять все, что
тебе говорят.
- Красиво тут у вас, - одобрительно произнес он, разглядывая многочисленные
вазы с цветами. - Трудновато, должно быть, обеспечивать такое разнообразие в это
время года.
- Стараюсь как могу, - сухо улыбнулся Старик.
Хват пожалел о том, что мало смыслит в цветах - розу от репы с трудом отличает.
- И пахнут так славно. Очень украшают комнату.
- У всех свои маленькие слабости. Моя - это живые цветы, а твоя, как я слышал,
- некий заблудший рыцарь.
Хват хотел ответить, но Старик не дал ему произнести ни слова и сам продолжал:
- Как я уже говорил, тебе весьма посчастливилось. Я мог бы приказать Мотыльку и
Заморышу оглушить тебя - между тем тебя доставили сюда самым учтивым образом, с
одним только мешком на голове.
- Да этот мешок чуть меня не убил! - Хват никому бы не позволил, хоть бы и
самому Старику, называть удачей едва не приключившуюся с ним смерть от удушья. - Я
лишился чувств, оттого что не мог дохнуть.
- Да, приятного в этом мало. - Старик улыбнулся опять, уже веселее. -
Перейдем, однако, к делу. Я слышал, твой друг покинул город и отплыл на Ларн. Во всем,
что касается его, я умываю руки. Он убил моего лучшего друга, и я, если желаю зваться
человеком чести, должен по чести и поступать, не так ли?
Хват кивнул - тут Старик был прав.
- Поэтому я оказался перед выбором: предоставить событиям идти своим чередом
- доставив письмо, я исполнил свой долг перед Бевлином, - или же сделать то
немногое, что зависит от меня, чтобы продолжить дело мудреца.
Хват смекнул, что не сидел бы здесь, если бы Старик выбрал первое, но сохранил
невинный вид: пусть Старик сам назовет свою цену.
- Я считаю, что мои обязанности перед Бевлином не исчерпываются доставкой
письма. Много лет назад он спас мою дочь - без всякого чародейства, одними
лекарствами. Дэйзи страдала красной горячкой, и все от нее отступились. Бевлин был в то
время в Тулее, и я послал к нему голубя. Он прибыл в Рорн три дня спустя - до сих пор
не знаю, как ему это удалось, - и спас мою милую Дэйзи. Потому-то я и велел привести
тебя ко мне: я не считаю, что вернул этот долг полностью. - Старик подошел к очагу,
взял из вазы над ним все красные цветы и бросил их в огонь. - Таула я никогда более не
увижу и говорить с ним не стану, но я обманул бы себя, отказавшись признать, что Бевлин
хотел бы, чтобы я помог рыцарю. Даже после того, что случилось. Потому-то я и велел
доставить тебя сюда.
- Вы не можете говорить с Таулом и вместо него говорите со мной?
Ваза над очагом без красных цветов приобрела какой-то странный вид.
- Да. Поэтому слушай хорошенько - повторять я не стану. - Старик подошел
поближе - на его остром личике, казалось, жили одни глаза. Почти черные, они
искрились лисьим лукавством. - Прежде всего не жди от меня ни денег, ни услуг. Я могу
сообщить тебе кое-что полезное, но больше ничем не стану помогать человеку, убившему
моего друга. Таул, вероятно, и сам это понимает, но я заявляю тебе об этом открыто во
избежание недоразумений. Так слушай. Архиепископ держит в своей темнице старую
знакомую Таула. Эта молодая девица из уличных по имени Меган сидит там уже год, и
один Борк
...Закладка в соц.сетях
