Жанр: Фантастика
Чародей и дурак (книга слов 3)
...падая в нее. Джек потихоньку начал
успокаиваться, да и Таул слегка утратил бдительность. И вдруг пять дней назад стрела
вонзилась прямо в руку Хвата. У него треснула кость, и с тех пор он носил руку на
перевязи. Мальчугана ранение не слишком огорчило, поскольку рука, по его словам, была
не рабочая.
С того дня обстрел прекратился - но, как подозревал Джек, ненадолго. Кто-то ведет
с ними игру - и, если бы Хват в тот миг не нагнулся за убегающей лягушкой, игра
оказалась бы смертельной. Та стрела была направлена в грудь и попала как раз в то место,
где миг назад билось сердце Хвата.
Таул не знал покоя ни днем, ни ночью, как и все они. Хуже всего было то, что
лучник никогда им не показывался. У него был длинный лук, и он мог стрелять издалека,
оставаясь невидимым, к тому же он почти всегда дожидался ночи. С тех пор как Хвата
ранили, они ни разу не разводили костер, чтобы не обнаруживать себя.
Во время переезда через равнину они дважды заметили преследователя. Он ехал
верхом - остальное трудно было разглядеть. В то время у Таула был только короткий
лук, и не стоило тратить стрелы, пытаясь достать врага. Теперь рыцарь добыл прекрасный
длинный лук из тисса, выгнутый, как бедра трактирщицы, - это оружие сулило, что
следующий раз, когда стрелок попадется им на глаза, станет для того и последним.
- Эй, Джек! Чего ты выпялился на океан? Идем лучше ежевику собирать.
Таул и Хват уже слезли с коней и принялись за еду. Сбитый с толку Джек не мог
понять, сколько времени прошло между тем, как он въехал на холм, и зовом Хвата.
Сколько он простоял здесь, глядя на море?
Таул подошел, потрепал за шею Гнедка и подал Джеку руку, спросив:
- Ты как, ничего?
- Просто чудесно. - Джек соскочил с коня. - Но океан застал меня врасплох.
Никак не ожидал такого.
Таул взял коня под уздцы и повел его к маленькому лагерю.
- Так ты никогда прежде не видел моря?
- Нет. Харвелл стоит очень далеко от него.
- А знаешь ли ты, что Ларн находится там, в этих водах?
- Где? - с внезапно прервавшимся дыханием спросил Джек.
Таул с помрачневшим лицом указал на юго-юго-восток:
- Вон там, в паре сотен лиг отсюда.
Джек проследил за его рукой. Горизонт потемнел, и море из синего сделалось
черным. Было четыре часа пополудни, но солнце уже закатывалось за горы на западе.
Джеку вдруг стало холодно. Слова Таула вернули его на берег.
- Пойдем, Джек. Надо отдохнуть.
Джек посмотрел в ясные голубые глаза рыцаря:
- Ты тоже это чувствуешь?
Таул потупился:
- С тех пор как я там побывал, не было дня, чтобы я не чувствовал его присутствия.
Они стояли бок о бок и смотрели на океан, мерцающий, как драгоценный камень.
Чайки к вечеру угомонились.
Гнедко нарушил чары, потянувшись за особенно пахучим пучком травы. Таул, к
удивлению Джека, велел Хвату:
- Ступай-ка собери побольше дров. Нынче ночью мы, похоже, сможем развести
костер.
Хват побежал за дровами. Рыцарь, ничего не объясняя, отводил глаза, и Джек
догадывался, что не его одного прохватило холодом до костей.
Час спустя на холме уже трещал костер. В углях грелась копченая колбаса,
завернутая в листья щавеля, и на огне стоял котелок со сбитнем. В Нессе они, кроме
Таулова лука, приобрели множество всякой снеди. Мясо, правда, было исключительно
баранье, а сыр - овечий, но доселе путникам приходилось зависеть от прихотливых
вкусов Хвата, поэтому все, что не слипалось от меда и не было густо усыпано корицей,
представлялось им приятным разнообразием.
- Ежевики хотите? - Хват протянул пригоршню ягод, но желающих не нашлось, и
он потер свою раненую руку. - Ну все, больше я для вас ничего собирать не стану. Очень
нужно рисковать своей шеей для людей, которые смотрят на тебя так, будто им
предлагают отраву.
Джек улыбнулся. Хват всегда был очень чуток к любой перемене настроения.
Мальчик увидел, что Таул с Джеком примолкли, счел это нежелательным и решил
разрядить атмосферу, разыграв сцену жалости к себе.
- Давай твои ягоды, я съем, - сказал Джек.
- Все как есть?
- Ага. Даже те, по которым слизняки ползали.
- Слизняки! Никакие слизняки по этим красавицам не ползали. Да они бы и не
поместились на них.
Этот бурный взрыв негодования вызвал у Джека смех. Вскоре к нему присоединился
Таул. Хват вызывал у них самые нежные чувства. Мальчуган, при всей своей напускной
самостоятельности, оставался по-детски уязвимым. В ту ночь, когда его ранило, он ни
разу не заплакал. Он, правда, лишился чувств, но утверждал потом, что не хлопнулся в
обморок, как девчонка, а потерял сознание по-мужски, ради сбережения сил и остановки
крови.
Крови вышло много - наконечник был широким и мягким. Металл погнулся,
врезавшись в кость. К хвосту стрелы, как всегда, были привязаны красный шелк и
человеческие волосы. Джек не понимал, что это означает, но Таул с Хватом, похоже,
понимали.
Джек взглянул на Таула. Тот измерял свои стрелы, прикладывая их к груди, и урезал
все, что были хоть на палец длиннее, чем надо.
- Зачем мы развели костер, Таул?
Рыцарь бросил укороченную стрелу и отвел волосы с лица.
- Погляди вокруг, Джек. Зачем, по-твоему, я привел вас сюда?
Джек огляделся. Они сидели на невысоком каменистом холме. Впереди был океан,
внизу - скалы, а позади - холмы, по которым они ехали добрую часть дня. Вид во все
стороны открывался широкий. Местность вокруг была видна как на ладони, а полная луна
освещала каждый кустик и каждую травинку.
- Ты хочешь расставить ловушку.
- Вот именно. Если наш таинственный друг попытается что-то учудить нынче
ночью, я надеюсь заметить его первым.
- Мне сдается, для тебя он не такой уж таинственный?
- Кажется, я знаю, кто он.
- Кто же?
- Тот, у кого я убил брата.
- Не убил, Таул, а победил в бою, - поправил Хват. - Этот Скейс просто
сумасшедший, и все тут.
- Почем вы знаете, что это он? - с некоторым раздражением спросил Джек.
- По красному шелку на стрелах. Он того же цвета, что и флажки в бойцовых ямах.
- А волосы?
- Ну, головой ручаться не стану, но мне кажется, они такие же, как у покойного
Блейза. Верно, Таул?
- Почему вы мне не сказали этого раньше? - осведомился Джек, глядя на Таула.
- Потому что ты, Джек, ему не нужен. Ему нужен я.
- Однако это не помешало ему подстрелить Хвата?
- К чему ты клонишь? - резко спросил Таул.
- К тому, что тебе следовало обо всем мне рассказать. Опасность грозит нам всем, и
ты обязан был по меньшей мере сказать мне правду. Я не позволю опекать себя, как
ребенка. Если нам грозит что-то, я должен знать в точности, чего ожидать.
Джек умолк, весь дрожа от негодования.
Прошла минута. Ветер унес несколько искр от костра в море. Таул сказал со
вздохом:
- Ты прав, Джек, извини. Мне следовало сказать тебе обо всем в ту же минуту, как
я сам догадался. - Он смотрел Джеку в глаза прямо, не ища себе оправданий. - Как у
тебя обстоит со стрельбой из лука?
Джек улыбнулся, принимая его извинение.
- Неважно.
Таул прошел к лошадям, отвязал короткий лук и подал Джеку.
- А что, если я дам тебе несколько уроков, покуда мы ждем?
- Думаешь, ждать придется долго?
- Кто его знает. - Таул посмотрел на холмы, где не заметно было никакого
движения - только трава колебалась под ветром. - Может статься, всю ночь.
Джек попробовал тетиву.
- Что ж, тогда я, глядишь, и успею обучиться кое-чему.
Тавалиск вкушал поджаренных на медленном огне голубей, обсуждая со своим
секретарем подробности осады Брена. Это верх наслаждения - смаковать птицу мира,
рассуждая в то же время о войне. Сами птички несколько костлявы - однако всякое
блюдо следует приправлять выдумкой. Кроме того, голуби только открывают трапезу -
за ними последует упитанный теленок.
- Нет, не так, Гамил. Режь его от плеча к боку. Да потолще. Я собираюсь есть эти
ломти, а не носить их вместо белья.
- Да, ваше преосвященство.
- Итак, нам до сих пор неизвестно, как узнал Кайлок о подкреплении в две тысячи
наемников? - Тавалиск переломил голубя пополам - так его легче было обгладывать.
- Нет, ваше преосвященство. Но кто-то, как видно, уведомил его - ибо он знал не
только их численность, но и дорогу, которой они следовали в Брен.
- И он, конечно, устроил засаду. Пятьсот человек перебито вместе с их лошадьми, а
оружие сброшено в озеро. Настоящая катастрофа! - Тавалиск так расстроился, что
уронил голубя на пол, потеряв к нему всякий интерес. - Кайлок каждый раз хоть на шаг,
да опережает нас. Мы ведем подкоп - он проведывает о нем. Мы посылаем подкрепление
- он перехватывает его. Мы меняем свои планы - он еще раньше меняет свои. Кто-то
поставляет ему сведения, и я хочу знать кто.
- Я займусь этим, ваше преосвященство, - заверил Гамил, укладывая ломти
телятины на блюдо. Вид настоящего мяса порадовал сердце архиепископа.
- А из Анниса есть известия?
- Там все без изменений, ваше преосвященство. И положение, надо сказать, весьма
странное. Основная часть армии Четырех Королевств так и стоит лагерем у стен города.
Она держит что-то вроде осады: за городом следят денно и нощно, однако не
приближаются настолько, чтобы причинить Аннису какой-то вред.
- Ничего странного тут нет, Гамил. Это блестящий замысел. Осаждая Аннис,
Кайлок не только изматывает горожан, но также связывает их армию, не давая ей
отправиться в Брен. Никто не уйдет из дома, чтобы драться за кого-то другого, когда его
собственная родина в опасности. - Тавалиск принял от Гамила блюдо. - Кайлок
успешно держит Аннис под замком - и это ничего ему не стоит. - Тавалиск подцепил
кусок мяса своей серебряной вилкой. - Меня беспокоит другое: не отдаст ли Кайлок в
один прекрасный день своему войску приказ сняться с лагеря и перевалить через горы?
Если такое случится, высокоградская армия может оказаться в кольце.
- Весьма острая мысль, ваше преосвященство, - медленно кивнул Гамил.
У Тавалиска, помимо мысли, имелся и другой острый предмет, который он не
замедлил вонзить Гамилу в руку.
- За одобрением, Гамил, я обращаюсь только к Богу. - Тавалиск выдернул вилку.
- Извини - я целил в телятину, не в тебя. Ну, полно дуться. Это просто случайность. -
Чувствуя легкое раскаяние, архиепископ подал секретарю салфетку вытереть кровь и
быстро перевел разговор на другое: - А дочь Мейбора все еще держат под стражей?
Гамил отомстил как мог, вымазав кровью шелковую салфетку.
- Никто не слышал о ней с тех пор, как лорд Мейбор покинул город, ваше
преосвященство. Баралис и Кайлок отрицают, что похитили ее, и объявляют Мейбора
сумасшедшим.
- Однако она у них?
- Да, если еще жива.
- Нам все равно, Гамил, жива она или мертва. Пока никто не знает о том, что с ней
сталось, мы можем сражаться от ее имени. - Тавалиск провел пухлым пальцем по краю
блюда. - Есть у нее сторонники в городе?
- Всякого, кто открыто высказывается за госпожу Меллиандру, Кайлок вешает - и
делает это публично, чтобы весь город видел.
- Гм-м. Ну а те, кто поддерживает сию даму тайно?
- За последние месяцы пропало немало дворян, ваше преосвященство. Они
исчезают из своих жилищ среди ночи, повергая в отчаяние друзей и родных.
- Исчезают, говоришь? - с легкой грустью улыбнулся Тавалиск.
Гамил откашлялся.
- Я взял на себя смелость, ваше преосвященство, обратить внимание наших
шпионов на это дело. И узнал, что у Кайлока по всему городу имеются тайные
осведомители. Любой лорд, который хотя бы шепотом произнесет имя Меллиандры за
своим обеденным столом, рискует исчезнуть.
- Плохо дело, - вздохнул Тавалиск. - Если бы Кайлок не свирепствовал так,
город наверняка открыл бы ворота.
- Зато лорд Мейбор поднял в высокоградском лагере целую бучу, ваше
преосвященство. У него множество планов, как пробраться в город и увенчать осаду
победой.
Тавалиск только рукой махнул - без тебя, мол, знаю.
- Я всегда говорил, Гамил, что когда-нибудь ему понадобится моя помощь.
Проследи за тем, чтобы он получил столько людей и ресурсов, сколько попросит. Пусть
попробует - вреда не будет. Высокоградским военачальникам прискорбно недостает
выдумки. Несколько пробоин в стене - вот и все, чего они пока добились.
- Слушаюсь, ваше преосвященство. Позвольте удалиться, если это все.
- Разумеется. - Тавалиск улыбнулся, как участливый прохожий. - На твоем месте
я зашел бы к лекарю, Гамил. Мне думается, твою рану не мешало бы зашить.
Мелли заставила себя доесть остаток хлеба. Воды у нее не осталось, и она
проглотила хлеб всухомятку, а потом обратила внимание на свиную ножку. Та состояла в
основном из шкуры и сала, но Мелли умяла ее, словно самое лучшее мясо. Ей не хотелось
есть, но она знала, что так нужно. Она еще и не то съела бы в случае нужды.
День уже угасал. Тонкая золотая полоска легла на край амбразуры, и Мелли знала по
опыту, что скоро стемнеет. Ожидание темноты было хуже всего - хуже даже, чем сама
темнота. Мелли всегда в этот час бывала беспокойна. Она оглядывала свою круглую
каморку, запоминая каждую мелочь, потом делала последние приготовления: передвигала
таз, оправляла солому, сгоняла тараканов со скамьи. А под конец, при последнем
проблеске дня, смотрела на свой живот и шептала ребенку слова утешения.
С настоящей тьмой трудно свыкнуться. Мелли проводила в темноте каждую ночь
своей жизни, но мрак уютной спальни, где из-под двери сочится свет свечи и угли слабо
мерцают в очаге, в корне отличался от мрака, окружающего ее теперь. Порой ей казалось,
что она лежит в могиле. Если ты не различаешь своей руки перед глазами, легко поверить,
что ты и не существуешь вовсе. Так с ней и бывало в безлунные ночи - как будто мир
окончательно отринул ее.
И утешала она не столько ребенка, сколько себя - ребенком она лишь
прикрывалась.
Она стала следить за фазами луны. Нынче ожидалось полнолуние - но кто знает,
ясной будет ночь или пасмурной. Зачастую над озером днем светило солнце, а ночью
собирались тучи. Мелли еще не научилась предсказывать погоду, но всегда знала, когда
будет дождь.
Знала благодаря своей беременности. Когда лодыжки начинали ныть что есть мочи,
а ноги - пухнуть, точно на дрожжах, это означало, что хляби скоро разверзнутся и
ледяные капли полетят в амбразуру.
Всю первую неделю было тепло. Над водой жужжали мухи, и солнце прогревало
камень. Теперь же, месяц спустя, погода стала переменчивой. Раздражаемая близящимся
дыханием зимы, она никак не могла решить, что ей делать: и то расчищала дорогу солнцу
и покаянно воздвигала над озером радугу, то разражалась дождем под завывания ветра.
Вчера, к примеру, даже град . шел.
По ночам всегда бывало холодно. Брен с наступлением темноты оставался на
милость гор. Сразу наступало похолодание, и ветер делался острым как нож.
Однажды Мелли попыталась заткнуть амбразуру шалью, но ветер тут же вытолкнул
шаль обратно.
Мелли пыталась поначалу вести счет дням своего заключения и ставила черточки на
камне - по одной на каждый день. Но через две недели палочки стали напоминать ей не
календарь, а завещание. Мелли представлялось, как люди найдут ее тело и печально
покачают головами, сосчитав отметки.
Но она старалась отгонять мрачные мысли и говорила себе, что если бы ее хотели
убить, то не стали бы ждать так долго.
Раз в день ей приносили пищу и воду. В этом участвовали двое стражников. Один
отпирал дверь, впускал своего товарища с подносом и наставлял на Мелли алебарду, а
второй тем временем выносил вчерашний поднос и судно. Мелли обращалась к ним с
просьбами об одеялах, свечах и какой-нибудь доске, чтобы заткнуть амбразуру, но они
делали вид, что не слышат, и даже в глаза ей старались не смотреть. Кто-то, видимо, отдал
им строгий приказ на этот счет - кто-то, кого они так боялись, что не смели и дохнуть в
ее присутствии.
Этот кто-то, конечно, Баралис - никто лучше него не умеет вселять страх в людей.
По крайней мере в нее. Если бы он хоть раз зашел к ней - хоть бы для того, чтобы
отвергнуть ее просьбы или полюбоваться ее плачевным положением, - она бы меньше
боялась его. Она могла потягаться с любым мужчиной и знала, что, увидев Баралиса в
лицо, забыла бы все ужасы, которые о нем напридумывала.
Но он не шел. И воображение Мелли превращало его в чудовище, а неотвязная
мысль подсказывала ей, что он того и добивается. Ему как раз и нужно, чтобы она
боялась, ему это приятно: вся его власть основана на страхе.
Так нет же, не бывать этому. Она сильная. Понадобится нечто большее, чем
одиночество и каменные стены, чтобы сломить ее. Ее кормили отбросами - она их ела.
Ей не приносили одеял - она обходилась без них. Ей не давали света - она жила в
темноте, словно темничный грибок. Не поддастся она Баралису. Она и ее ребенок не
просто существуют - они растут и крепнут день ото дня.
Вдалеке послышался скрежет. Мелли не обратила не него внимания - осада
продолжалась, и ночь была полна самых разных шумов. Снова скрежет - теперь уже
ближе. Мелли замерла на месте. Нет, это не высокоградская осадная машина. Под дверью
показался свет, слабый, точно струйка дыма. Кто-то идет сюда.
Вся ее недавняя храбрость ушла, точно вода в песок. К ней никто еще не приходил
ночью. Ни разу.
Скрежет сменился отдаленными шагами. Свет уже очертил четырехугольник двери.
Мелли, вся дрожа, прислонилась к стене. Тяжелый ком застрял в горле. Вот в замке
повернулся ключ. Мелли прижала руку к животу и вскинула голову.
Дверь распахнулась, и свет ослепил Мелли. На пороге возникла фигура, в которой
она узнала Баралиса. Он медленно поднес фонарь к своему лицу.
XV
- Так что же ты почувствовал, когда увидел океан? - Таул сидел согнувшись у
огня. Слева от него лежал длинный лук, справа - стрелы. Он поддерживал костер, не
отрывая глаз от холмов.
Хват спал. Упражнения в стрельбе из лука быстро наскучили ему - он забрал себе
все одеяла, взял с Таула и Джека торжественное обещание разбудить его, если что-нибудь
случится, и мигом уснул. С тех пор прошло около часа, и его храп перекрывал шум ветра.
У них на утесе было светлым-светло. Полная луна ярко освещала мел и кремень, и
отраженный свет падал на холмы. Нечасто в году выдаются такие ночи - ночи, в которые
можно обучать кого-то стрельбе из лука.
Джек, лежавший на одеяле по ту сторону костра, не ответил Таулу. Быть может, не
расслышал. Уже поздно, он устал, а возможно, это ветер унес вопрос в море. Таул не стал
переспрашивать. День выпал долгий и утомительный.
Таул достал из котомки скляночку с воском, взял тряпицу и стал вощить лук. Если
хочешь бодрствовать всю ночь, надо, чтобы руки и голова были заняты.
- Я точно встретил давно утраченного друга.
Таул не сразу понял, о чем Джек говорит: он уж позабыл свой вопрос.
- Я узнал его, - продолжал Джек. - Запахи, шум, краски - все это показалось
мне знакомым и все-таки... все-таки чужим. Точно это снилось мне давным-давно.
Голос у Джека был тонкий, растерянный. Как тут не вспомнить, что он, в сущности,
совсем еще мальчик и ничто не подготовило его к тому, что с ним случилось. Однако он
здесь и изо всех сил старается казаться спокойным, сам справляясь с хаосом, царящим у
него в душе.
Таул вытер воск с пальцев. Сам он - иное дело. Он готовился к этому годами. В
конце концов, он всегда стремился быть рыцарем, стремился к истине, славе и к тому,
чтобы "приобрести заслугу перед Богом".
Джеку опереться не на что - ему приходится полагаться только на себя самого.
- Таул, прочти мне еще раз то пророчество.
Просьба застала Таула врасплох - этого он меньше всего ожидал. Он бросил
быстрый взгляд на Джека - тот по-прежнему смотрел на звезды. Таул начал:
Когда благородные мужи позабудут о чести...
И тут его голос дрогнул. Первая строка может относиться и к нему - это он забыл
свои обязанности и твои обеты. Это он покрыл позором орден. Не Тирен, как пытался
внушить ему Хват, а он сам, Таул.
Таул проглотил вставший в горле ком. Эта боль всегда при нем - она не уходит и
не становится менее острой, только перемещается, всякий раз сковывая стальным обручем
его сердце. Таул потупился и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.
Ничего не поделаешь - он должен идти своим путем, как бы это ни было тяжело.
...И некто три крови вкусит в один день,
Два могучих дома сольются вместе,
И далеко падет сего слияния тень.
Тот, кто родителей лишен...
Джек придвинулся поближе к огню, и отблеск пламени вернул его волосам краски,
которые отнял у них лунный свет, - каштан и золото. Таул вспомнил следующую
строчку.
...Любовник сестры своей...
В голове у него прозвучал сигнал тревоги. Сам не зная почему, Таул опустил эти
слова и продолжил:
...Только он остановит злую чуму.
Империя рухнет, и рухнет храм,
А правда, безвестная многим умам,
Дураку лишь ясна одному.
Он умолк, и настала тишина. Джек не шевелился, ветер утих, и даже волны как
будто перестали накатываться на берег.
Таул знал, что должен нарушить это молчание, - не столько ради Джека, сколько
ради себя. В тишине приходят думы, а Таулу нисколько не хотелось размышлять о том,
что заставило его опустить половину строки.
- Для тебя это имеет какой-то смысл? - спросил он.
- И да, и нет, - помедлив, ответил Джек. - Мать моя умерла, а отца и не было
никогда. Два дома - это, должно быть, Брен и Королевства.
Таул кивнул, радуясь возможности перейти на менее зыбкую почву.
- Мужи, позабывшие о чести, - это рыцари. Храм находится на Ларне, а империя
создается в это самое время.
- Кайлок.
Джек произнес это с тоской, и Таул пристально посмотрел на него. Джек глядел уже
не на звезды, а в огонь.
- Ты ведь знаешь его, верно?
Джек кивнул, все так же глядя в огонь.
- Мне кажется, я призван уничтожить его.
Холод прошел у Таула по хребту, словно кто-то плеснул ледяной водой ему на
спину. Краем глаза он уловил на холмах проблеск света, тут же переместившийся вверх.
Таул, и без того взбудораженный словами Джека, напрягся. Глядя в одну точку, он
шепнул:
- Ляг, Джек, только медленно. Притворись, будто укладываешься спать.
Джек зевнул, потянулся, разгладил одеяло и лег, обратившись лицом к холмам и
положив руку на лук.
- Где он? - шепотом спросил он у Таула.
- Слева, на третьем снизу холме. Как раз над линией деревьев.
Таул почти не шевелился и смотрел прямо перед собой. Да, это их стрелок,
сомнений нет. Он пеший, и луна освещает его лук. Лошади Таул не видел - должно быть,
стрелок укрыл ее за деревьями.
Таул медленно потянулся за стрелой, охватил ее пальцами и сказал Джеку:
- По моей команде набрось одеяло на огонь.
Тень на холме остановилась и подняла свой лук.
Нельзя упускать такую возможность - Скейс сейчас представлял собой
великолепную мишень.
Таул схватил с земли собственный лук, наложил на него стрелу и натянул тетиву.
- Давай, Джек!
Таул прицелился, и костер сразу погас.
Локоть Скейса был согнут так, что видно было: он тоже готов выстрелить. Таул,
поцеловав тетиву, отпустил ее - и стрела понеслась к цели.
Разжав пальцы, он тут же пригнулся к земле. Вражеская стрела просвистела мимо,
оцарапав ему щеку острием и задев оперением.
Таул упал на горячее, дымящееся одеяло, налетев на Джека. Тот держал наготове
свой короткий лук, наложив на него стрелу. Таул схватил его за лодыжку и повалил.
- Ну что, попал я в него? - Таул едва дышал.
В правый глаз, натекла кровь. Он крепко держал Джека, не давая ему встать.
- Не знаю. Он упал через миг после тебя. - Джек дернул ногой. - Если б ты меня
не свалил, я бы тоже в него выстрелил. Я держал его на прицеле и тогда, когда он рухнул.
Позади заворочался в одеялах Хват.
- Что там у вас такое?
- Лежи! - Таул протер глаза - кровь стекала в него из царапины на правой скуле
- и, не совсем еще хорошо видя, спросил Джека: - Где он теперь?
- Ушел. Вот упал я, а потом смотрю - его уже нет.
Таул тихо выругался. Теперь Скейс уже успел уйти за деревья - значит, если и
ранен, то не смертельно. То, что он упал, еще ничего не доказывает. Они оба знали, какую
игру ведут: два стрелка, две стрелы, два выстрела. Это был поединок.
Таул почти что восхищался этим человеком - тот сделал прекрасный выстрел.
- Пошли, - сказал он, вставая. - Пора уходить отсюда.
- Ну нет, я не встану, - сказал Хват снизу. - Не хватало еще, чтобы меня опять
подстрелили.
Таул оторвал кусок от сорочки и зажал рану на щеке.
- Этой ночью он нас больше не побеспокоит.
- Почему? Ты попал в него?
- Может быть. Не знаю.
- Если ты не уверен, - сказал Джек, - почему тогда думаешь, что он не
выстрелит опять?
- Потому что ему не это нужно.
- Что же ему, по-твоему, нужно?
Таул посмотрел туда, где видел Скейса в последний раз.
- Он хочет сразиться со мной один на один, Джек. И победить. Нынче ночью он
получил что хотел: мы были равны с ним - кто кого.
- Но зачем ему это?
- Он мстит за брата. Хочет доказать, что способен побить человека, побившего
Блейза. А впрочем, не знаю. - Таул пожал плечами и принялся собирать в котомку
горшки и фляжки.
- А что, по-твоему, он делает теперь? - буркнул Джек. Ему не нравилось, что его
держат в неведении касательно таинственного лучника.
- Если он ранен, то затаится до завтра и даст нам время отъехать подальше. Если
цел, то, вероятно, последует за нами. И в том и в другом случае он уже обдумывает
следующий выстрел.
- Ну а если ты ранил его тяжело? - спросил Хват, наконец набравшийся духу
вылезти из-под одеял.
- Тогда он выйдет из строя на несколько дней, а то и недель, кто знает.
Таул уже седлал своего мерина. Джек подошел к нему.
- Быть может, этот человек и хочет сразиться с тобой, но это не помешает ему
убить Хвата или меня, так ведь?
Таул покосился на Хвата, сворачивающего одеяла, и сказал тихо, чтобы слышал
один Джек:
- Ты прав, пожалуй. Я думаю, он всех нас хочет перебить. Его надо остановить, но
он очень хитер. Один-единственный раз он вышел на открытое место - для того, чтобы
выстрелить в меня. В тебя и Хвата он будет стрелять из укрытия. Вот почему я сегодня
изображал из себя мишень. Мы можем убить его только в том случае, если он
вознамерится убить меня. - Таул затянул подпругу. - Значит, нам остается одно:
заставить его драться в открытую.
- Почему ты не дал мне выстрелить в него?
- У тебя короткий лук, а у него
...Закладка в соц.сетях
