Жанр: Фантастика
Чародей и дурак (книга слов 3)
Джулия Джонс
Чародей и Дурак (Книга Слов 3.)
Julia V. Jones. Master and Fool (1996)
Джонс Д.
Д42 Ученик пекаря. Роман-трилогия. В 2 т. Т. 2 /Д. Джонс; Пер. с англ. Н.И.
Виленской. - М.: ООО "Издательство ACT", 2003. - 716, [4] с. - (Золотая серия
фэнтези).
УДК821.111(73)-312.9
ББК 84 (7Сое)-44
Настал последний час - час войны и предательства, час мучительного выбора
- час, когда Добро и Зло сойдутся в последней битве. Настал час, когда исполняется
таинственное пророчество. В неприступной твердыне Брен плетет свои черные
сети безумный король-убийца Кайлок. Но посланный пророчеством воин Света, юный
Джек, уже познал свое предназначение. Скоро эти двое встретятся в поединке, исход
которого способен изменить закон самой Судьбы...
Когда благородные мужи позабудут о чести
И некто три крови вкусит в один день,
Два могучих дома сольются вместе,
И далеко падет сего слияния тень.
Тот, кто родителей лишен,
Любовник сестры своей - только он
Остановит злую чуму.
Империя рухнет, рухнет и храм,
Но правда, безвестная многим умам,
Дураку лишь ясна одному.
Книга Марода
Кап. Кап. Кап. Водяные часы повернулись еще на один градус, и вода из полного
ковшика закапала в чашу. Еще круг - и настанет тот самый час, в который месяц назад
они с герцогом сочетались браком.
Мелли сидела на самом удобном стуле в самой удобной комнате дома. Оторвав ноги
от пола, она сунула в рот большой палец, другой рукой охватила живот и принялась
раскачиваться туда-сюда. Она - вдова, не носящая траура, не обмывшая покойника, не
могущая утешиться в своей скорби воспоминанием о брачной ночи. По бренским
понятиям - вовсе и не вдова.
Но все они заблуждаются - от лорда Баралиса до ее отца, от Траффа до Таула, от
герцогини Катерины до последнего конюха. Всем им не дано знать того, что знает она.
Мелли раскачивалась. Вперед-назад, вперед-назад, назад, назад, назад.
Назад ко дню своей свадьбы. Назад к венчанию. Назад к единственному часу,
который они с герцогом провели как муж и жена.
Запах ладана и цветов сопровождал их, когда они шли от алтаря к выходу.
Прохладная рука герцога крепко сжимала ее руку. Двери часовни распахнулись, и
зазвонили колокола. Сотня пар глаз была прикована к ним, но Мелли не видела никого,
кроме Таула. В церкви, где все усиленно изображали радость, один рыцарь оставался
честным - слишком честным. Он поклонился, когда они прошли мимо, но тут же
отступил в тень, и лицо сразу выдало его. Неприкрытое сожаление чувствовалось во всей
его склоненной фигуре.
Мелли метнула быстрый взгляд на герцога - но он смотрел прямо перед собой и
ничего не заметил.
Они шли по дворцу, с обеих сторон окруженные стражей в синих мундирах. Позади
слышались шаги Таула. Мелли казалось, будто она грезит: все произошло слишком
быстро - ухаживание, предложение и свадьба. Быстрота событий, так круто изменивших
ее жизнь, опьянила ее. Их брак - не просто союз двух людей, он призван сохранить мир.
Мелли не сомневалась в том, что герцог любит ее, но эту любовь подстегивает нужда: ему
нужен наследник и нужна жена, которая даст ему наследника. Этот брак - все равно что
договор, и брачная ночь скрепит его.
Мелли все это знала, но знание теряло свое значение по мере того как они
приближались к покоям герцога. Тяжелое атласное платье натирало ей груди. Венчальное
вино румянило щеки, обволакивало язык и горело внутри. При такой спешке священники,
должно быть, делали его сами. Она шевельнула пальцами, зажатыми в руке герцога, - он
взглянул на нее и прошептал:
- Теперь уже скоро, любовь моя.
Рука его немного увлажнилась - и не важно, чей пот способствовал этому: его или
ее. Да, в этом браке, заключенном отчасти по расчету, в равной мере участвовали любовь
и страсть - а нынче ночью они возобладают над всем остальным.
Они добрались до цели всего за несколько минут - последнюю четверть лиги
герцог преодолел чуть ли не бегом. Таул не отставал от них ни на шаг. У покоев их
ожидали восемь часовых - они скрестили копья, отдавая честь, и скромно потупили взор.
Двойные двери отворились, и герцог повел Мелли внутрь. У порога Мелли оглянулась.
Таула не было видно. Сердце ее слегка дрогнуло, но присутствие герцога тут же развеяло
тревогу. Когда двери за ними закрылись, Мелли забыла и думать о ней - тревога
осталась там, за порогом.
Они оказались в маленькой передней с короткой лестницей, ведущей вверх, в покои.
Наверху были такие же двойные двери, как и внизу. Мелли ступила на первую ступеньку,
но рука герцога легла ей на талию и повернула ее назад.
- Я хочу поцеловать свою жену на пороге, - сказал он.
Голос его показался Мелли чужим - в нем, низком и гортанном, звучало что-то
неведомое ей. Его губы так крепко прижались к ее рту, что она почувствовала зубы. За
ними последовал язык - тонкий, сухой и шероховатый, как старая кожа. Нога Мелли,
занесенная над ступенькой, помедлила и приникла к его ноге.
Ее язык поднялся навстречу, спина прогнулась, руки взлетели вверх, губы
раскрылись. Теряя рассудок от новых, неведомых прежде ощущений, Мелли тяжело
приникла к герцогу. Он отстранился.
- Пойдем, любовь моя, я провожу тебя к нашему брачному ложу.
Но она языком вогнала эти слова обратно. То, что зародилось в ней, не допускало
промедлений. Она не могла оторвался от герцога даже на миг. Сперва он боролся с ней и
пытался направить вверх, поддерживая за поясницу, но она сопротивлялась по-своему, поновому,
покусывая его за ухо и часто, влажно дыша ему в затылок.
- Будь ты проклята, Меллиандра, - проворчал он, прижимая ее к себе. - Ты с ума
меня сводишь.
Эти слова взволновали ее сильнее всякого поцелуя. Откинув голову назад, она
подставила ему груди. С пресекшимся дыханием он опустил ее на ступени. Единственная
лампа освещала герцога сзади. В первый миг Мелли изумило то, как ловко он управлялся
с ее нижними юбками и панталонами: откуда мужчине известны все мелочи женского
туалета? Потом она порадовалась этому: мужчина, знающий, что он делает, куда лучше
какого-нибудь неловкого придворного юнца.
Он не стал расшнуровывать ее корсаж или расстегивать крючки на талии - просто
поднял ей юбки и снял нижнее белье.
Каменные ступеньки вонзались ей в спину. Священное вино бежало в ее крови, неся
с собой обрывки воспоминаний: прошлые поцелуи, ласки и прикосновения. Джек, Эдрад
- Мелли оцепенела на миг - и Баралис. Длинный скрюченный палец, скользящий вдоль
покрытой рубцами спины. Мелли помимо воли выгнулась еще сильнее.
Боль ворвалась в ее мысли. Ноги ее давно раздвинулись сами собой, и вдруг между
ними что-то порвалось. Она хотела закричать, но во рту жалил как кнут язык герцога, а в
памяти острым клинком торчал образ Баралиса. Боль сжалась в тугой комок, оставив
пустоту, которую нужно было заполнить. Пальцы Мелли, сжатые в кулаки, теперь
превратились в когти. Угол ступеньки впивался в спину, как рука. Мужчина вверху стал
темным силуэтом, не более того.
Все произошло и кончилось слишком быстро. Цель не оправдала средств. Мелли
дышала часто и неровно - ей хотелось еще.
Что-то теплое и тяжелое, как ртуть, стекало по внутренней стороне бедра. Мелли
смотрела в потолок, украшенный медью.
Герцог, снова ставший самим собой, встал, оторвал манжету от своего камзола и
подал ей.
- Возьми вытрись. Крови много. - Он говорил холодно, почти неодобрительно.
Мелли отвернулась и сделала так, как он велел. Стыд и смятение одолевали ее,
смешиваясь с неудовлетворенным желанием. Если он так недоволен, наверное, она
поступила нехорошо.
Кровь не так просто было оттереть - она была темная и быстро сохла. Герцог
сказал:
- Надо было нам все же дотерпеть до постели. Здесь не место, чтобы знакомить
тебя с любовными удовольствиями.
Мелли встала. Ноги ослабли, в боку отозвалась тупая боль.
- Вам было неприятно? - спросила она.
Оправляя ей платье и не глядя на нее, он сказал:
- Для тебя было бы лучше, если бы мы устроились поудобнее.
Уловив в его голосе нечто похожее на смущение, Мелли протянула ему руку:
- Что ж, пойдемте и попробуем еще раз.
Герцог улыбнулся - в первый раз после венчания.
- Ты меня совсем околдовала.
- Колдуньей меня еще ни разу не называли, - сказала Мелли, всходя вверх по
ступенькам, - но однажды назвали хитницей.
- Ты похищаешь мужские сердца?
- Нет, их судьбы.
Холодок прошел у Мелли по спине. Эти слова принадлежали не ей, а другой
женщине. Женщине с Дальнего Юга, помощнице работорговца. "В наших краях таких,
как она, зовут хитниками. Их судьбы так сильны, что берут другие себе на службу. А если
не могут взять добром, то похищают".
Мелли взялась за ручку двери. Герцог шел за ней по пятам. Она толкнула бронзовую
створку и вошла первой. Они оказались в герцогском кабинете - Мелли хорошо его
помнила. Два стола были уставлены яствами - холодной жареной говядиной, олениной,
сладостями, вафлями и пирогами. Герб Брена был изваян из жженого сахара.
Герцог прошел к ближнему столу и разлил по кубкам вино. Мелли впервые заметила
меч у его пояса. Неужели герцог и во время их любовного соития не снял его? Нет,
конечно же, снял. Он подал ей кубок и сказал с ласковой улыбкой:
- Давай поедим немного, чтобы восстановить силы.
Мелли поставила кубок и дрожащими руками нашарила рукоять меча. Глаза герцога
предостерегающе сверкнули, но она, невзирая на это, вытащила меч из петли. Меч был
тяжелый, надежный, приятно оттягивающий руку.
- В ближайшее время он вам не понадобится, - сказала Мелли, кладя меч плашмя
на стол.
- Мелли...
Она прервала его поцелуем.
- Поедим позже. Еда все равно холодная - может подождать еще немного. - То,
что началось на лестнице, нуждалось в завершении - по крайней мере для нее. Герцог,
кажется, уже получил свое удовольствие. Она стиснула его пальцы. - Проводите меня в
спальню.
Глаза герцога не уступали его клинку. Он взял Мелли за руку - не слишком нежно.
- Что ж, не стану заставлять даму ждать.
Она первая увидела убийцу. Он стоял за дверью, держа нож у груди. Мелли
закричала. Герцог одной рукой толкнул ее вперед, а другую протянул к мечу - но меча
не было. На это ушла всего лишь доля мгновения, но и этого оказалось довольно. Рука у
злодея была быстрой, а нож - длинным. Он полоснул герцога по горлу. Миг - и все
было кончено.
Мелли кричала во всю мочь. Она узнала убийцу: это был Трафф, наемник Баралиса.
После этой последней вспышки ясность рассудка покинула ее. Дальше она уже ничего не
помнила. Кроме Таула. Рыцарь пришел - он ничего уже не мог исправить, но ее он спас.
Таул никогда ее не оставит. Ей не нужен был рассудок, чтобы это знать, - она знала это
сердцем.
Мелли качалась взад и вперед. Вперед, вперед, вперед.
Водяные часы повернулись еще на одно деление. Через минуту исполнится месяц.
Месяц, как она вдовеет, месяц, как скрывается. Месяц, как кровь не показывалась из ее
лона.
В тот день они не просто обвенчались, но стали мужем и женой. Брак все-таки
осуществился, и только она одна в Обитаемых Землях знала об этом. Но недолго ей
оставаться в одиночестве. Рука Мелли бережно охватила живот. В последний раз ее кровь
показалась там, на ступеньках, ведущих в комнаты герцога. Кровь разрыва, а не месячных.
И с тех пор - ничего.
В ней растет дитя - дитя герцога и его наследник, если это мальчик. Мелли
растопырила пальцы, чтобы прикрыть весь живот. Как-то город Брен воспримет эту
весть? Ответ не заставил себя ждать. Ее попытаются опорочить - заявят, что ребенок не
от герцога или что она зачала его до брака. Ложь и клевета обрушатся на нее - ведь
многие и так уже считают ее соучастницей в убийстве. Ну и пусть. Единственное, что
имеет теперь значение, - защитить эту новую жизнь.
Дитя родится через восемь месяцев, и она охранит его - всеми силами тела и души,
всей своей жизнью. Она забрала у герцога меч и украла его судьбу - это испытание
послано ей в искупление.
Мелли встала и положила руку на водяные часы, накренив конус. Они пробили
следующий час преждевременно - если бы и все остальные часы шли так быстро. Ей не
терпелось произвести дитя на свет.
Если это будет девочка, она разделит власть с Катериной. Если будет мальчик - он
заберет все.
I
- Опостылело мне бегать по улицам в поисках работы, Грифт. Мозоли мне прямо
житья не дают.
- А сколько у тебя на ногах мозолей, Боджер?
- В последний раз я насчитал четыре штуки, Грифт.
- Ну тогда придется побегать еще малость. Счастливое число - пять, а не четыре.
- Какое же может быть счастье в пяти мозолях, Грифт?
- Мужчине с пятью мозолями не грозит бессилие, Боджер.
- Бессилие?
- Да, Боджер. Эта напасть поражает только тех, кто мало ходит пешком.
- Но капеллан говорил, что от бессилия можно излечиться, лишь проведя ночь в
молитвенном бдении.
- Может, и в бдении, да только не в молитвенном. Бдение бдению рознь. - Грифт
многозначительно покачал головой, и Боджер кивнул ему в ответ.
Приятели шли по улице в южной части Брена. Было позднее утро, и накрапывал
дождь.
- А все-таки нам повезло, Грифт. Нас всего лишь выгнали - а могли высечь и в
тюрьму посадить.
- Да, Боджер. Напиться на посту - это не шутка. Мы дешево отделались. - Грифт
остановился, чтобы соскрести лошадиный навоз с подошвы. - Они могли бы, конечно,
уплатить нам жалованье за месяц вперед, прежде чем выкидывать на улицу. Теперь нам и
поесть не на что - не говоря уж о том, чтобы купить лошадей и вернуться назад в
Королевства.
- Ты же сам и потратил все наши деньги, Грифт, - на эль.
- Что поделаешь, Боджер. Без эля тоже не жизнь. Хоть ложись и помирай. - Грифт
обезоруживающе улыбнулся. - Ты еще спасибо мне скажешь, Боджер. А работу мы
найдем, не сомневайся. Через две недели свадьба Катерины и Кайлока, и чего только не
подвернется для таких умельцев, как мы с тобой.
- Никто нам работы не даст, Грифт. Лорд Баралис теперь почитай что правит
городом - и всякий, кто нам поможет, рискует своей шкурой. - Боджер плотнее
запахнулся в плащ. Он терпеть не мог дождя - от влаги у него волосы вставали дыбом.
- Надо сделать так, как я говорю: уйти из города, перевалить через горы и вступить в
высокоградскую армию. С тех пор как Кайлок убил халькусского короля, Град принимает
всех и каждого. Всякий, кто хочет сражаться за них, получает пять медных монет в
неделю, новенький панцирь и вдоволь козлятины.
- Если мы примкнем к Граду, Боджер, то окажемся на побежденной стороне, -
заверил, сплюнув, Грифт. - Понятно, что северные города так и кипят от злости - но
Брен и Королевства никогда еще не были так сильны, как теперь. Кайлок за последние три
недели занял почти весь Восточный Халькус. Вся страна, можно сказать, принадлежит
теперь ему. И кто знает, где он остановится.
- Я слыхал, он хочет поднести Халькус Катерине как свадебный дар, Грифт.
- Что ж, после гибели короля Хирайюса это труда не составит.
Боджер медленно покачал головой:
- Страшное дело, Грифт. Шатер для переговоров - священное место.
- Для Кайлока нет ничего святого, Боджер.
Боджер, собравшись кивнуть, увидел вдруг в толпе знакомую фигуру.
- Эй, Грифт, гляди-ка - не юный ли Хват вон там? - И Боджер, не дожидаясь
ответа, ринулся вперед с громким криком: - Хват, Хват! Постой!
Хват оглянулся. Его послали по важному делу и строго-настрого наказали не
мешкать, но не мешкать Хват не мог, а звук собственного имени был ему слаще музыки.
Он сразу узнал крайне несхожих друг с другом Боджера и Грифта - мокрых, несчастных,
потрепанных и, что тревожнее всего, трезвых, как городские стражники. И куда только
катится мир?
Боджер бежал к нему, расплывшись в улыбке.
- Как ты, дружище? До чего я рад тебя видеть! Мы с Грифтом до смерти за тебя
беспокоились после той ночи...
- Той ночи, когда мы расстались, - прервал Грифт, бросив Боджеру
предостерегающий взгляд.
Хват осторожно высвободился из паучьей хватки Боджера, одернул камзол,
пригладил волосы и молвил с легким поклоном:
- Всегда счастлив вас видеть, господа.
- Твоя потеря все еще причиняет тебе страдания? - многозначительным шепотом
спросил Боджер.
- Потеря? Какая потеря?
- Потеря твоей нежно любимой матушки. Ты, бывало, все свое время проводил в
часовне, молясь за упокой ее души.
Плечи Хвата мигом поникли, спина сгорбилась, рот растянулся в плаксивой гримасе.
- Я по-прежнему горюю о ней, Боджер, - сказал он, но скорбные лица Боджера и
Грифта заставили его почувствовать стыд. Скорый не похвалил бы его за то, что он
упоминает имя матери всуе. Воры очень сентиментально относятся к своим матерям. Сам
Скорый так любил свою мать, что назвал один из самых знаменитых своих приемов ее
именем: Диддли. Этот бесконечно искусный прием избавлял человека от ценностей,
которые тот носил вблизи от сокровенных органов. Как видно, от матушки Диддли в свое
время тоже ничто не могло укрыться. Хват еще не поднялся в своем мастерстве до
головокружительных высот "диддли", да и не слишком к этому стремился.
Чувствуя легкую вину за то, что он так долго водил этих стражников за нос, и
нешуточную вину за то, что из-за него они оказались на улице, Хват решился сделать им
предложение.
- Если вы нуждаетесь в пристанище, горячей еде и согласны послужить одной
знатной даме, могу указать вам такое место. - Произнеся это, Хват понимал, что Таул
еще задаст ему за такое самоуправство. Чувствительная совесть его погубит.
- Что это за место? - сразу заинтересовался Грифт, не спросив, однако, о какой
даме идет речь.
Хват поманил к себе пальцем обоих стражей и едва слышным шепотом назвал им
адрес убежища.
- Постучите трижды в дверь и скажите тому, кто ответит, что принесли улиток.
Скажите, что Хват вас прислал. - Ну вот, дело сделано. Придется Таулу либо принять
этих двоих, либо убить их. Стремясь избавиться от этой беспокойной мысли, Хват
поспешно сказал: - А теперь мне пора. Надо доставить письмо во дворец.
Он хотел уйти, но Грифт схватил его за руку:
- Не будь дураком, Хват, не суйся во дворец. Если попадешься Баралису, тебя разве
что сам Борк спасет.
Хват поправил рукав и отвесил поклон.
- Спасибо за совет, Грифт, я его запомню. Увидимся позже. - И Хват затерялся в
толпе, как это умеют только карманники.
Он не оглядывался назад. Становилось поздно, и Мейбор с беспокойством ждал
ответа. Хват, мысленно пожав плечами, решил свалить вину за промедление на дождь:
улицы залиты потоками воды, и быстро по ним не проберешься.
Жаль, что он идет с поручением: промышлять как раз лучше всего в дождь. Люди
натыкаются друг на друга, натягивают плащи на голову, смотрят под ноги - лучших
условий для работы не придумаешь. Быть может, он сумеет поохотиться позже, доставив
письмо. К тому же с Таулом лучше пока не встречаться. Рыцарь обозлится за то, что Хват
послал к нему стражников, а еще пуще взбесится, когда узнает о письме.
Хват нащупал письмо за пазухой. Вот оно - сухое как архиепископ в пустыне и
вызывающее новые угрызения совести. Дело в том, что все делается без ведома Таула.
Хват и Мейбор сами это придумали, и Хват был крепко уверен, что рыцарю их план
нисколько не понравится. Здесь, как в игре, надо рискнуть - потому-то Хват и
согласился, ведь он жить не мог без риска, - а весь выигрыш заключается в том мелком
удовлетворении, которое получит Мейбор. Хват, однако, понимал, что получить
удовлетворение тоже бывает необходимо - сам Скорый это признавал. Кроме того,
Хвату хотелось прогуляться. Ему опостылело целыми днями сидеть взаперти с Таулом,
Мелли и Мейбором. Дела должны идти своим чередом, карманы должны разгружаться,
наличность должна оборачиваться - и кто же займется всем этим, как не Хват?
Сам того не заметив, он оказался у трубы. В Брене почти не было сточных канав, но
была сеть подземных водостоков, не позволявших бесконечным дождям, круглый год
приходящим с гор, затопить город. Брен - очень неудачно, по мнению Хвата, - был
расположен между горами и озером, и вся вода с гор, как это свойственно воде,
стремилась влиться в большой водоем, а город стоял как раз у нее на дороге. Поэтому и
пришлось построить подземные каналы, направляющие воду в обход или вниз.
Дворец герцога, вернее сказать, дворец герцогини, стоящий прямо на берегу
Большого озера, не испытывал, естественно, недостатка в таких каналах. В один из них и
проник теперь Хват. Но он не принял в расчет дождя. Сейчас там, внизу, так сыро, что
можно подхватить смертельную простуду. Одно утешение, что все пауки потонули. Хват
терпеть не мог пауков.
Глянув вправо-влево и никого вблизи не увидев, Хват снял решетку, а затем с
быстротой и ловкостью, от которых Скорый бы прослезился, юркнул под землю. Ноги его
тут же погрузились в поток холодной, вонючей, быстро прибывающей воды. Хват,
держась за стену, поставил решетку на место и прыгнул вниз. Вода была ему по колено.
Пора было двигаться, пока она не дошла до шеи.
Дышать было нечем. Дождь смыл с улиц сухой лошадиный навоз и отбросы, но
принес кровь со скотобойни, сало из свечных барабанов - всю городскую мерзость,
похоже, сносило сюда, под дворец. Хват с тоской посмотрел вокруг - тут плавало много
такого, что не мешало бы исследовать, - и углубился в кромешный мрак туннеля.
Тьма была ему не в новинку. Никто не любит ее так, как карманники. Ноги сами
нащупывали дорогу, а глаза улавливали во мраке проблески света. Он поднимался все
выше и выше. Обросшие слизью лестницы радушно встречали его, провисшие, покрытые
мхом потолки отзывались эхом на каждый его шаг, вода неслась вперед, стремясь к озеру,
а тени вместе с дохлыми пауками оставались позади.
Наконец он пришел к двери, выходившей в покои вельмож. Приложившись глазом к
щели, он выглянул в широкий тихий коридор, уставленный вдоль стен старыми
доспехами. Хват хорошо знал этот коридор. Ранним утром тут сновали слуги,
разжигающие огонь в комнатах и греющие воду для ванн, но среди дня было пусто, как в
церкви. Стража проходила здесь не чаще одного раза в час, и почти все обитатели в это
время отсутствовали. Хват набрал в грудь воздуха, призвал на помощь Скорого и его
удачу и вступил в запретные пределы дворца.
Испытывая возбуждение с примесью страха, юный карманник направился к покоям
Баралиса. Ему надо было доставить письмо, дождаться ответа и во что бы то ни стало
спасти свою шкуру.
- Сосредоточься, Джек. Сосредоточься!
Голос Тихони доносился из немыслимой дали, но такова была его власть, что Джек
невольно подчинялся ему. И старался сосредоточиться. Сознание ушло куда-то вглубь, а
мысли стягивались вокруг стакана.
- Согрей его, Джек, однако не разбивай.
Все мускулы напружинились, каждый волосок на теле поднялся дыбом,
немигающие, уставленные в одну точку глаза пересохли. Джек старался исполнить наказ
Тихони. Он послал себя - иначе не скажешь, он послал то, что составляло его суть, что
служило стержнем его разума и связывало воедино его мысли, - к этому стакану. Это
было жутко. Жутко было оказаться вне тела и испытать горьковато-сладкую легкость
души. И как только другие проделывают это? Как Баралис, Тихоня - и Борк знает кто
еще - сумели привыкнуть к этому ужасу?
- Внимательнее, Джек. Ты колеблешься.
Ну и пусть, хотелось крикнуть Джеку. Он не собирался уходить из тела целиком. Но
он промолчал и сосредоточился еще сильнее. Он двигался сквозь редкие, суетливые
частицы воздуха к твердой, гладкой поверхности стакана. Но нет, она не была твердой.
Она была скользкой и в то же время мягкой, податливой, как свинец, тягучей, как густой
мед или свежий летний сыр. Чувствуя, как стекло уступает напору, Джек понял всю
фальшь и искусственность состояния, в котором оно пребывало. Созданное человеком
вопреки природе, оно подспудно противилось насилию над собой. Должны были пройти
века, даже целые эпохи, прежде чем оно вернулось бы назад, - но в конце концов
добилось бы своего. Ничто не обладает столь долгой памятью, как стекло.
Джек знал это, просто знал, вот и все. Знал он также, больше чутьем, нежели
разумом, что стекло охотно примет нагрев и не станет сопротивляться. Нагрев отвечает
тайному стремлению стекла.
Это сознание, как ни странно, придало Джеку сил. Из кнутобойца он превратился в
человека, владеющего ключом. Осторожно, ласково, будто на цыпочках, проник он в
стекло. Где-то совсем близко промелькнул страх, но Джек не поддался ему. Сейчас
существовало только одно: слияние. Если бы Тихоня заговорил, Джек не услышал бы его.
Он уже чувствовал колебания стекла - сильные, мерные, почти завораживающие.
Он приспосабливался к их ритму. Как верно, как хорошо...
- Джек! Осторожнее! Ты потеряешь себя!
Слова Тихони были заряжены колдовством. Джек ощутил его власть и возмутился.
Стекло принадлежит ему, и он не потерпит ничьего вмешательства. Но что-то уже
протискивалось между ним и стеклом - мысль, превращавшаяся в свет. Она разделила их
словно рычагом. Джек яростно сопротивлялся. Колебания стекла убаюкивали его, а теперь
он превратился в разбуженного великана. Стакан из теплого сделался горячим. Вокруг
обода возникла оранжевая черта.
- Джек, я приказываю тебе уйти!
Джек ощутил, как его с силой тянет прочь, увидел яркую вспышку света и вылетел
из стекла. Пока он мчался обратно к своему телу, стакан лопнул и брызги расплавленного
стекла полетели во все стороны. Они ударили в тело, как только Джек в него вошел, -
шипя и щелкая, словно удары кнута, они жалили грудь и руки. Джек, еще не пришедший в
себя, сорвался со стула. Камзол на нем дымился, и кожу жгло. Слишком недавно
обретший тело, чтобы чувствовать боль, Джек чувствовал только ужас. Надо было скорее
избавиться от этой напасти. Он сорвал с себя камзол, и плевки застывающего стекла со
звоном посыпались на пол.
Как только боль заявила о себе, сзади на Джека обрушилось что-то холодное. Джек
обернулся - это Тихоня окатил его водой. С пустым ведром в руке травник шагнул к
Джеку.
- Оставь меня, Тихоня! - вскричал тот, вскинув руку. Усталый и сбитый с толку
Джек трясся с головы до пят. - Не надо было тебе вмешиваться. Я уже овладел им.
- Дурак, - с не меньшим гневом ответил Тихоня. - Ничем т
...Закладка в соц.сетях
