Жанр: Фантастика
Сэр невпопад из ниоткуда
...Следуя строжайшим инструкциям своего господина, я его будил рано поутру. Потом еще
раз. И еще. И старик как попугай твердил одно и то же: что он, мол, уже поднялся со своей
постели. Как бы не так! Я возвращался в его опочивальню через час-другой и почтительно ему
напоминал, что если б он соизволил наконец покинуть ложе, это было бы замечательно, просто
великолепно и как нельзя более своевременно. К полудню, а бывало, что и поздней, сэр Умбреж
обыкновенно принимал-таки вертикальное положение, и я ему помогал умыться и одеться.
Время в промежутках между этими ежечасными побудками я посвящал чистке его
оружия, которым старик никогда не пользовался, и уходу за его конем, на котором он никогда
не ездил.
Ах, что за чудный, роскошный был у него жеребец, доложу я вам! Звали его Титан, и
огромный, статный зверь полностью оправдывал это имя. Я не сомневался, что Умбрежу его в
свое время подарил не кто иной, как наш властитель собственной персоной.
Приведя себя в порядок с моей помощью, старик садился за стол. Принятие пищи было
единственным, что его по-настоящему занимало и оживляло. Отсутствием аппетита он, мягко
говоря, не страдал, а если выражаться точнее, был настоящим обжорой. И это при его-то
худобе! Я просто диву давался, как в нем умещается вся та прорва снеди, которую он с
наслаждением заглатывал. Забавно было за ним следить, когда он насыщался: представьте,
ставят перед человеком кусок жаркого на огромной тарелке, или зажаренного целиком зайца,
или полный кувшин меда. Проходит всего только миг, и еды или питья как не бывало. Тощий
старик успел все в себя убрать. И на его морщинистом лице появлялась сытая, довольная
улыбка. Утолив голод, Умбреж откидывал голову на спинку своего кресла и дремал
час-полтора, переваривая съеденное, совсем как змей.
За сим следовал отрезок дня, когда мой наставник и господин бывал наиболее активен (не
считая времени приема пищи, о чем я уже упоминал). Часа в три-четыре пополудни он, как
правило, выходил на главную городскую площадь, где прогуливался, улыбаясь прохожим и
время от времени останавливаясь, чтобы поболтать с купцами и лавочниками. Горожане из
числа простолюдинов очень его любили и уважали, потому что он до них снисходил, и им это
льстило. У остальных рыцарей, разумеется, не было времени и желания беседовать с людьми
столь низкого звания. А Умбреж вел подобные разговоры с большим удовольствием. И хотя
ему нередко случалось терять нить беседы или повторять одно и то же по нескольку раз, а
порой начисто забывать, к кому он только что обращался, купцы и лавочники от души ему это
прощали, находя старика рыцаря забавным и милым.
Совсем иного мнения о моем наставнике придерживались все до единого рыцари из числа
приближенных короля. Я быстро усвоил, что сэр Умбреж является посмешищем в глазах
придворных и замковой челяди. Разумеется, в открытую они над ним не насмехались, хотя
вполне могли бы себе даже и это позволить - Умбреж все на свете забывал и перевирал, и
потому шутки в свой адрес и самих шутников помнил бы не долее минуты. Но придворные тем
не менее предпочитали злословить о нем заглазно. Помню, однажды несколько рыцарей от
души веселились неподалеку от главного входа в замок, обсуждая моего наставника и не
заметив нашего с ним приближения. Я хорошо расслышал, с какой издевкой говорили они о
старике, и мне стало неловко. Что же до тугоухого Умбрежа, то он только взрывы смеха и
различил и, подойдя к развеселой компании вплотную, стал хохотать с ними вместе, сам не
ведая над чем. Разумеется, шутники при этом просто взвыли от смеха.
Умбреж был оставлен при дворе в знак особой к нему милости со стороны короля
Рунсибела. Последний, когда еще был юнцом, однажды подвергся нападению целой шайки
разбойников-головорезов. Умбреж был в ту пору простым воином-наемником. При виде
юноши, отважно сражавшегося за свою жизнь с целой толпой негодяев, он поспешил к нему на
выручку, помог отбиться от нападавших - весьма искусно управляясь, если верить рассказу
короля, со своим мечом, копьем и щитом, - и после того как больше половины разбойников
были убиты, а оставшиеся в живых обращены в бегство, приготовился было дать своему коню
шпоры, но Рунсибел осведомился о его имени, и Умбреж с готовностью назвался. Тогда
будущий властитель Истерии пообещал, что в случае если станет королем, отважному воину
будут пожизненно гарантированы рыцарское звание и придворная должность, а также
сопутствующие последней достаток, почет и уважение. Умбреж в ту пору не придал обещанию
невзрачного с виду юноши никакого значения, но годы спустя Рунсибел и в самом деле пробил
себе дорогу к Истерийскому трону и, что самое удивительное, сдержал слово, данное наемнику.
Со времени их первой встречи немало воды утекло, и Умбреж здорово сдал за эти несколько
десятилетий. Но могло ли это хоть что-то значить для могущественного короля Истерии? При
взгляде на старого воина он всякий раз вспоминал себя безбородым юнцом, а своего спасителя
- все тем же неустрашимым воином, каким тот был когда-то, заслуживающим самых высоких
почестей, самых щедрых наград.
Все это было очень трогательно и, безусловно, делало честь нашему доброму королю,
однако не мешало рыцарям относиться к сэру Умбрежу как к какому-то шуту гороховому.
Мне было бы плевать, как воспринимают старика окружающие, если б насмешки,
адресованные ему, не затрагивали, причем в весьма значительной степени, также и вашего
покорного слугу. Будучи оруженосцем ходячего посмешища, я сам сделался объектом
зубоскальства окружающих и ничего не мог с этим поделать. Нынче, оглядываясь назад, я
склонен относиться к тогдашним проявлениям неприязни и пренебрежения к своей персоне с
философским спокойствием и с великодушным признанием того факта, что, скорей всего, на
месте любого из моих тогдашних ровесников оруженосцев сам вел бы себя в точности так же.
Но в то время, о котором я веду речь, мне было не до великодушия. Я злился на всех и вся и
ужасно тяжело переживал те унижения, которым подвергался. Мой собственный внешний
изъян, разумеется, только усугублял положение. Калека оруженосец при выжившем из ума
старике рыцаре, вот кем я тогда был.
Мои ровесники, повторюсь, не упускали случая как-либо меня задеть. В этом они брали
пример со своих наставников рыцарей. Те едва ли не в открытую насмехались над Умбрежем, а
их подопечные упражнялись в остроумии на мне. Заводилой среди этой ватаги юнцов был
оруженосец сэра Кореолиса, называвший себя Булатом Морнингстаром. Сомневаюсь, чтобы
это было его настоящее имя, скорей всего, что-то вроде воинского псевдонима, который он сам
придумал. Вероятно, чтобы лишний раз подчеркнуть свое превосходство над остальными.
Булат был в избытке наделен всем тем, чем я мечтал обладать и чего был лишен по
прихоти судьбы. Он был красив, высок, силен и строен. Чего стоила одна его походка -
небрежная, вразвалочку и вместе с тем изящная. Рассуждая о чем-либо, он никогда не
обращался непосредственно к своему собеседнику. При звуках его голоса мне лично всегда
казалось, что речь Булата адресована всем окружающим без исключения. Кстати, голос у него
был удивительно глубокий, бархатистый и музыкальный, и Булат то понижал его, то мягко
повышал, и когда он говорил, у слушателей возникало ощущение, что из уст его льется какая-то
мелодия, песня. По правде сказать, "пел" он по большей части хвалы самому себе.
Этому светловолосому гиганту, как вы можете догадаться, уверенности в себе было не
занимать. Он считал, что все на свете ему по плечу. И лично меня больше всего бесило, что это
было очень похоже на правду! Остальные оруженосцы, разумеется за исключением меня, были
все как на подбор сильные, крепкие и смелые юнцы, но с Булатом мало кто из них мог
сравниться. Поэтому они единогласно избрали его вожаком своей стаи. Он всегда и во всем
задавал тон, его авторитет был непререкаем.
В отличие от мальчишек из нашего Города, которые не упускали случая задать мне,
маленькому калеке, взбучку и изукрасить мое тщедушное тело узором из синяков и царапин,
компания Булата действовала иначе: эти предпочитали наносить мне другого рода увечья, они
ранили меня словом, царапавшим душу. Ей-богу, с прежними моими недругами было проще,
синяки и царапины, как оказалось, заживают куда быстрей, чем душевные раны.
- Как успехи у доблестного оруженосца сэра Умбрежа? - бывало, с ехидной улыбкой
осведомлялся Булат. - Поди, много пришлось в последнее время сражаться? И еще больше
практиковаться во владении мечом? Довелось ли тебе сегодня победить дракона, Невпопад? О,
я и забыл, ты ж ведь наверняка отправляешься в странствие на поиски приключений, за славой!
Эй, оглянись, Невпопад! Прекрасная дама попала в беду! Она, бедняжка, пропадет без твоей
помощи! Торопись!
Подобные речи, как вы догадываетесь, завершались оглушительным хохотом всей
компании. Потом, вволю повеселившись, оруженосцы окидывали меня презрительными
взглядами и продолжали свои разговоры, в которых я не участвовал.
Неприятно в этом сознаваться, но меня подобные поддразнивания ужасно злили, просто
приводили в бессильную ярость.
Умом-то ведь я прекрасно понимал, что переживать мне было решительно не из-за чего. Я
уже не раз упоминал, что к рыцарям и к самому понятию рыцарственности относился весьма
скептически. Точнее, терпеть не мог это сословие, будучи не понаслышке знаком с некоторыми
повадками его представителей. Мне было известно, сколько зла способны причинить
благородные сэры ни в чем не повинным людям. Причем сделать это походя, торопливо и
бездумно. Мое существование служило постоянным напоминанием обо всем этом.
Но я так часто и подолгу наблюдал, как они, эти насмешники-оруженосцы, упражняются в
фехтовании, я с завистью следил за тем, как день ото дня растет их мастерство под
руководством опытных наставников. Их попеременно заставляли наносить удары по
деревянным чурбанам, колоть их и рубить, а после сражаться друг с другом. Мне, само собой,
никогда не доводилось участвовать в подобных забавах - ведь за процессом обучения
оруженосцев воинской науке должны были наблюдать рыцари, которым те служили и
повиновались, мой же доблестный ментор редко когда бодрствовал дольше получаса кряду.
Дни тянулись за днями, складываясь в недели и месяцы, потом уж и год миновал, но для
меня все оставалось по-прежнему. Я просто не знал, куда себя деть и как выразить
переполнявшие меня злость и досаду. Прочих оруженосцев наверняка удивляло, что я не делал
никаких попыток изменить свое положение и продолжал болтаться по крепости без дела,
мозоля им глаза. Возможно, кто-нибудь иной на их месте восхитился бы моей преданностью
слабоумному рыцарю-наставнику и самой идее рыцарства, но Булат и компания были куда как
от этого далеки. Они попросту решили, что я слишком глуп, чтобы осознать всю нелепость и
унизительность своего положения при дворе, и только потому не пытаюсь сбежать.
За истекшее время произошло два довольно значительных события. Первое:
король-скиталец Меандр покинул нашу страну. Ничего удивительного, впрочем, в этом не
было. Он нигде подолгу не задерживался. Король Рунсибел, надо отдать ему должное, повел
себя в отношении этого Безумца весьма мудро и дальновидно: пальцем не тронул ни самого
умалишенного монарха, ни его подданных. Не встретив враждебности со стороны истерийских
властей, Меандр после недолгого пребывания в пределах нашей державы впал в тоску и решил
двинуться в какое-нибудь другое королевство, так что расчет мудрого Рунсибела полностью
оправдался. Меандр устремился в иные земли, чтобы, возможно, вступить в войну с тамошними
властителями или развлечь себя каким-либо иным образом. В общем, только мы его и видели.
А вместе с ним из Истерии убрался целым и невредимым и тот негодяй, что убил мою мать.
Мысль о его безнаказанности словно заноза сидела в моем сердце, и я не чаял когда-либо от нее
избавиться. Добро бы еще я провел этот долгий год, совершенствуясь в воинском искусстве,
чтобы когда-нибудь стать достойным соперником этому мерзавцу и вызвать его на поединок.
Но время шло, а меня никто даже меч держать не научил.
Вторым из числа важных и довольно неприятных событий последнего времени явился
вызов, который бросил нашему королю военный диктатор соседней с Истерией области, некто
Шенк. Последний вдруг взял да и выдвинулся со всеми своими вассалами к истерийским
границам, словно решил проверить их на прочность. Рунсибел немедленно созвал своих
рыцарей на совет и объявил им, что столь дерзостная вылазка должна получить немедленный и
решительный отпор, вследствие чего он намерен отправить к северо-западным рубежам страны
небольшую мобильную армию. Рыцари, коим выпадет честь командовать подразделениями
этой армии, будут избраны посредством честной жеребьевки.
Рунсибелу, оказывается, не впервой было доверять решение об участии рыцарей в войнах
слепому случаю, то есть жребию. Происходило это вот каким образом: имена всех истерийских
рыцарей записывались на кусочках пергамента, и последние затем помещались в круг,
начертанный на мраморном полу в одном из залов крепости. В зале этом вечно гуляли
сквозняки, и потому через минуту-другую легкий бриз подхватывал бумажки и принимался их
кружить. Некоторые неизбежно выдувало за пределы круга. Их подбирали с пола и зачитывали
значившиеся на них имена. Таким образом, кое-кому из рыцарей в буквальном смысле слова
"выпадала" честь воевать за корону и отечество.
Кстати, согласно ритуалу, куски пергамента, очутившиеся вне круга, собирал с пола не
кто иной, как придворный шут Одклей, сопровождая это занятие обычными своими ужимками
и шуточками. Потом передавал их королю, и последний с нарочитой медлительностью
разворачивал их один за другим и торжественно зачитывал имена счастливцев, каждого из
которых тотчас же шумно приветствовала и поздравляла толпа придворных.
В тот злосчастный день, о котором я веду речь, в числе избранных посредством
жеребьевки оказался и сэр Умбреж. Стоило только королю громогласно, с чувством произнести
его имя, как отовсюду послышался шепоток, который не смогли заглушить даже звуки
осторожных рукоплесканий и приличествующих случаю поздравительных возгласов.
Придворные были в явном замешательстве. Трудно было представить себе существо более
нелепое и бесполезное на поле военных действий, чем старина Умбреж. Но высказать это
вслух, разумеется, никто не решился. Многие исподтишка бросали в мою сторону
сочувственные взгляды, иные покачивали головами и сокрушенно вздыхали. Даже Булат
Морнингстар изволил обратить на мою персону свое милостивое внимание: он бочком
подобрался ко мне, с деланным участием заглянул в лицо, легонько хлопнул по плечу и тихо
произнес своим проклятым музыкальным голосом:
- Рад был нашему знакомству. Жаль, право слово, что оно оказалось таким недолгим.
Слава богу, что к тому времени я получил возможность находить забвение в вине от всех
своих многочисленных горестей и бед. Доступ к горячительным напиткам открыл мне, кстати,
не раз уже мной упоминавшийся шут Одклей.
Случилось это вот как. Однажды, вычистив стойло Титана, моего любимца, ходить за
которым вменялось мне в обязанность в качестве оруженосца сэра Умбрежа, я сидел,
пригорюнившись, в дальнем уголке конюшни и размышлял о том, сколь немногое в моей жизни
изменилось к лучшему с тех пор, как я покинул трактир Строкера. Тот же запах навоза,
въевшийся в кожу, то же убежище от насмешек и жестокости окружающих - конюшня, те же
безрадостные перспективы... Я так погрузился в эти мрачные раздумья, что и не заметил, как
ко мне почти вплотную подкрался Одклей. Он меня здорово напугал, зазвенев перед самым
моим носом своей дурацкой погремушкой с колокольчиками. Я чуть не подпрыгнул от
неожиданности, а когда опомнился от испуга, крикнул ему довольно-таки грубо:
- Поди прочь от меня с этой своей дрянью, а не то я засуну ее тебе в задницу, да так
глубоко, что она станет звенеть всякий раз, как тебе вздумается почесать свою дурацкую
башку!
Я выпалил все это на одном дыхании, ожидая, что шут ответит на мою резкость
каким-нибудь крепким словцом. Но он, однако, совсем на меня не обиделся. Взял да и
расхохотался. И в звуках его смеха я отчетливо различил нотки сочувствия.
Вволю повеселившись, он скорчил серьезную мину и заявил:
- Тебе выпить не помешает, вот что. - И снова он меня удивил, заговорив на сей раз без
всяких своих ужимок, а вполне серьезно, как мужчина с мужчиной.
Я уныло кивнул:
- Точно. Но где взять?
- Умеешь хранить тайны? - Он опустился на солому возле меня и заговорщически
подмигнул.
Я вспомнил о своем происхождении, о тех обвинениях, которые мне так давно хотелось
бросить в лицо всем этим благородным сэрам, и уверенно кивнул:
- Еще как!
Шут поверил мне на слово.
- Тогда пошли!
Поднявшись на ноги, он засунул погремушку за пояс, чтобы колокольчики своим звоном
не выдали его местонахождение. Сделав несколько шагов к выходу из конюшни, он
приостановился, видя, что я по-прежнему не двигаюсь с места, и призывно махнул мне рукой. Я
подумал, что ничего не потеряю, если немного пройдусь с Одклеем, куда бы тот меня ни
привел. Делать мне все равно было нечего, а зла или какого-нибудь подвоха я от него не ждал.
Шут никогда еще лично меня не высмеивал и вообще никак не задевал. У ворот конюшни
стояло ведро с водой. Я наспех ополоснул в нем руки, чтобы не так воняли навозом, вытер их о
свою одежду и заторопился вслед за Одклеем.
Шут пересек просторный двор и привел меня к дальней стене крепости. Я с
замешательством следил, как он вцепился обеими руками в один из камней прочной кладки и с
силой потянул его на себя. Сколько раз я, ни о чем не подозревая, проходил мимо этого участка
стены, мимо этого камня, который, если приглядеться, слегка выдавался из ряда! Небольшая
секция стены бесшумно скользнула в сторону на смазанных маслом петлях, и Одклей
устремился в образовавшийся проем. Он сделал мне знак следовать за собой, и я с готовностью
повиновался. Тут привычка к кривлянью заговорила в Одклее в полную силу: он поднялся на
цыпочки и скользнул в темноту, виляя бедрами. К моему немалому изумлению, я почти точно
сымитировал его движения.
Мы зашагали вниз по узкой и крутой винтовой лестнице. Тут было так пыльно, а воздух
оказался таким сухим, что у меня запершило в горле. Дышать стало очень уж тяжело, и я было
замешкался, но через секунду-другую привык к этой странной атмосфере и ускорил шаги.
Спустившись по лестнице, мы оказались в помещении, где я никогда прежде не бывал, в
винных подвалах королевского замка! Я просто глазам своим не верил! Ряды бочек
невероятных размеров, колоссальные стеллажи с бутылками тянулись вдаль насколько хватал
глаз, и все эти сокровища никто не охранял. Наверное, потому, решил я, что вряд ли кто-то
дерзнул бы красть напитки у самого Рунсибела. Один лишь шут на это отважился. Шутам ведь
многое дозволено, что запрещено другим. Ну а я... Человек без роду, без племени, без титулов
и земель, числящийся в оруженосцах у старика, выжившего из ума... Мне решительно нечего
было терять...
Одклей и я пили в глубоком молчании. Он явно был не расположен к разговору, я же,
почитая себя до некоторой степени обязанным занимать его беседой из чувства благодарности
за угощение, решительно не мог придумать, о чем с ним говорить. Он ведь всего только шут.
Что мне с ним обсуждать? Шутки и кривляния? Так что мы молча наполняли свои кружки и с
удовольствием их опорожняли, наслаждаясь наступавшим опьянением.
Но странное дело, Одклей, чем дольше я на него глядел, тем менее походил на себя
самого, придворного шута, - таким он стал серьезным и даже грустным. Я поймал себя на том,
что испытываю к нему что-то вроде непонятной жалости.
Но вы ошибетесь, если решите, что Одклей сделался с тех самых пор моим неизменным
собутыльником. Ничего подобного не произошло. После того единственного совместного
посещения подвала я никогда больше не бывал там в его компании. Более того, шут ни разу
даже вида не подал, что у нас с ним имелось нечто общее, что нас объединяет некая тайна.
Зачастую, кривляясь, по своему обыкновению, перед королем и придворными, он меня и
взглядом не удостаивал, а если попадался мне на пути, то приветствовал всего лишь
равнодушным кивком, как любого другого из оруженосцев. Словом, вел себя так, будто мы с
ним никогда не вступали ни в какой тайный сговор.
Но ведь секрет, который нас с ним объединял, существовал в реальности! Я не позабыл
тайный ход в винный погреб, который указал мне Одклей. Время от времени я совершал
одиночные набеги на королевские запасы спиртного и наносил им некоторый урон. Так сказать,
топил свою досаду и скуку в вине Рунсибела. Никто об этом не догадывался.
Осмелюсь вам напомнить, что ранние свои годы я провел в трактире, где худо-бедно
научился разбираться в достоинствах горячительного питья. Я мог без труда отличить хорошее
вино от дурного, даже несмотря на то что качественные напитки были в заведении Строкера
большой редкостью, посетителей там потчевали почти исключительно дрянным пойлом. Одним
словом, я вполне отдавал себе отчет, что исчезновение некоторых из бутылок, содержавших в
себе редкостные вина многолетней выдержки, вызовет в среде королевских виночерпиев такую
тревогу, что Истерия содрогнется от южных своих рубежей до северных и виновник пропажи
будет в самом скором времени изобличен.
Чтобы не нарваться на подобные неприятности, я совершал хищения из одних только
вместительных бочек с элем и медом. С меня и этого было вполне довольно. Один или два раза
мне лишь чудом удалось не попасться на глаза слуге, посланному в погреб за вином и
воспользовавшемуся для проникновения в него более традиционным путем, чем мой. Я
бесшумно нырял за ближайший стеллаж или объемистый мех и не дыша пережидал опасность в
этом укрытии. К счастью, погреб был на редкость просторным, и потому риск нежелательных
встреч оставался для меня минимальным.
Но вот наконец настал день выступления армии избранных против дерзостного Шенка.
Вас наверняка удивит, что я не поддался панике. Не попытался скрыться из крепости,
прихватив свои немногочисленные пожитки. Признаться, меня самого несколько озадачило
спокойствие, с каким я встретил рассвет того памятного дня. Объяснить странное равнодушие,
которое овладело мной, несмотря на мою природную трусость, я могу лишь одним - за тот год
или два (строгого учета времени я не вел), что протекли с момента моего поступления на
королевскую службу, я так пресытился бездельем, что готов был радоваться любому событию,
которое внесло бы разнообразие в мое лишенное всякого смысла существование. Словом, я рад
был хоть чем-нибудь развеять свою скуку. Дни и часы в стенах крепости стали для меня так
тягостны, так меня утомили своим однообразием, своей неотличимостью один от другого...
Прибавьте к этому еще и вечные насмешки остальных оруженосцев, и вы поймете, почему я
нисколько не страшился предстоящей битвы.
Ну а кроме того, у меня созрел план, как избежать реальной опасности, если таковая вдруг
возникнет. В случае чего, храбро размышлял я, мне придется покинуть поле боя... То есть
попросту удрать. Ну, в общем... отступить. Да что уж там, если надо будет, я помчусь прочь от
неприятеля во все лопатки. А что мне терять? Кому в пылу сражения будет дело до какого-то
оруженосца? Во-первых, если схватка и впрямь окажется жаркой, мало кто вернется в крепость
живым. Но если среди уцелевших и найдется такой глазастый рыцарь или оруженосец, который
заметит, как я удирал, я с самым невинным видом заявлю, что выполнял приказание сэра
Умбрежа, велевшего мне обойти противника с тыла. Не мог же я, простой оруженосец,
оспаривать распоряжения своего рыцаря. Ну а уж в том, что Умбреж не сможет
свидетельствовать против меня, я ни секунды не сомневался. Поскольку, если сражение с
воинами Шенка выдастся мало-мальски серьезным, старик, это всякому ясно, окажется первым
среди павших.
Я тогда и предположить не мог, насколько был прав и как в самом деле рано падет
старикан.
Участникам сражения было приказано собраться во дворе крепости в десять часов поутру,
чтобы тотчас же выступить в поход. Разумеется, это означало, что мне следовало вытащить
Умбрежа из постели гораздо раньше привычного для него полуденного часа. Я отправился в его
покои и растолкал его. Потом разбудил его снова. И снова. И снова - и так без конца, каждые
десять - пятнадцать минут, начиная с самого рассвета и до девяти утра.
Я весь взмок от напряжения. И наконец сэр Умбреж воссел на своем ложе, хлопая глазами
и потягиваясь. Прошло несколько томительно долгих минут. Он обратил ко мне мутный взор и
осведомился:
- Ваше имя?
- Невпопад.
- А-а-а, в самом деле, - рыгнув, согласился старик. - Но что же это у вас за манера
такая, юноша? Почему вы всю ночь так немилосердно меня теребили и в конце концов подняли
на ноги в столь безбожно ранний час?!
Мне редко случалось слышать от своего патрона столько слов зараз. Причем, заметьте,
вполне внятных, связных, произнесенных с чувством. Воодушевленный этим, я бодро
отрапортовал:
- Война, сэр. Нас с вами призывает долг. Мы отправляемся на битву с вероломным
врагом нашего короля и отечества.
- О-о-о! - изумился Умбреж. И прибавил, немного поразмыслив: - Что ж, это меняет
дело.
Со всем проворством, на какое был способен, он скинул с себя теплое одеяло, снял ночное
платье и колпак и просеменил на бледных, испещренных синими старческими венами ногах к
деревянной бадье с теплой водой. Намереваясь лишить противника жизни, истинный рыцарь не
должен был вкупе с этим оскорблять его обоняние малоприятными ароматами своего тела.
Сквозь узкое арочное окно покоев Умбрежа я смотрел во двор, где тем временем
собирались прочие рыцари и их оруженосцы. Доспехи и оружие благородных сэров так и сияли
в свете занимавшегося утра. Я заметил, как Булат Морнингстар с явным удовольствием
поглядел на свое отражение в зеркальной поверхности панциря обожаем
...Закладка в соц.сетях
