Жанр: Фантастика
Сэр невпопад из ниоткуда
...лся: снаружи и впрямь
лило как из ведра, но, к счастью, ветер со вчерашнего дня стих и ураган не повторился.
Я с трудом поднялся на ноги. Встать прямо, навытяжку для меня и всегда-то было
проблемой из-за хромоты, теперь же к этому добавилась еще и дурнота. Окружавшие меня
предметы словно в пляс пустились, стоило мне только принять вертикальное положение.
Отчаянно болела нижняя челюсть, а когда я ее потер ладонью, оказалось, что она сплошь
покрыта засохшей кровью.
Сука проклятая.
- Проклятая сука! - сказал я вслух. Это меня тогда почему-то больше устраивало, чем
бранить Астел про себя. - Растреклятая ты сука!
Неужели все, что между нами было, происходило наяву, а не в моем воображении?
Передо мной одна за другой промелькнули картины нашей близости, как мы друг друга
ласкали, как наши тела сливались воедино... Я вспоминал слова, которые она мне шептала, и
чувства, охватывавшие меня от этих слов. Неужто же она все это делала и говорила с
единственной целью усыпить мою бдительность и подобраться к тайнику с моими
сокровищами? И кстати, не она ли ограбила мою убиенную мать, рассудив, что мертвой деньги
ни к чему? А после решила поживиться еще и за мой счет... Что ж, вполне вероятно, что так все
и было. Выходило, что я совсем ее не знал, хотя и был с ней знаком всю жизнь, с момента
своего рождения. Но ежели так, то следовало допустить, что я не знал вообще никого, с кем
имел дело. Никого и ничего.
Я кашлянул. Потом еще раз и еще. Мои легкие, сокращаясь, выталкивали наружу
последние крупицы пепла, который я вдохнул, когда раскололась урна с прахом Маделайн. Мне
приходилось иногда слышать жалобы ровесников, что мамаши, мол, дохнуть им свободно не
дают, в самые внутренности въелись. Отплевываясь, я подумал, что мало у кого из них имелось
столько же оснований повторить эту фразу, как нынче у меня. Астел, эта сука, хоть посох мой
не утащила. И на том спасибо. И не догадалась воспользоваться им в качестве оружия для
нападения. Меня, признаться, это даже немного удивило. Стукни она меня посильней тяжелой
рукояткой, и со мной навсегда было бы покончено. И как только это простое решение не
пришло ей в голову? Я наклонился, подхватил посох с земли и, тяжело опираясь на него, со
стоном выпрямился. Потом дохромал до ворот конюшни и вышел наружу, под дождь.
Перспектива вымокнуть до нитки меня нисколько не пугала.
Я стоял во дворе трактира, запрокинув голову и вытянув руки в стороны, и дождь
понемногу смывал с моего лица пепел матери. Мутные струйки стекали на одежду, пока она не
приобрела странный тускло-серый оттенок. И тогда, избитый и до нитки обобранный, я вдруг
расхохотался. Все, что со мной стряслось, внезапно показалось мне невероятно забавным.
Стоило моему здоровому цинизму лишь немного сдать позиции под натиском нежных чувств
- и вот вам результат! Стоило любви и похоти завлечь меня в свои сети голосами сирен, как я
тотчас же утратил бдительность, которая прежде не покидала меня ни на миг, спасала от
множества невзгод и бедствий и стала со временем едва ли не основной моей чертой. И,
разумеется, мне тотчас же пришлось за это поплатиться. Поплатиться жестоко, потерей всех
денег, которые я так долго копил. Астел к этому времени могла уйти достаточно далеко, чтобы
оказаться вне моей досягаемости. Не говоря уже о моей хромоте, у нее, у суки, был
значительный выигрыш во времени. Можно сказать, решающий. Вдобавок она, наверняка
спланировав все это заранее, могла позаботиться и о средстве передвижения - резвой лошадке,
например, и, может, даже впряженной в повозку. В таком случае ее теперь отделяют от меня
долгие-долгие мили.
Итак, у нее в запасе была бездна времени, у нее были мои деньги, а у меня ничего не
осталось, кроме запачканной вымокшим пеплом одежды и нескольких жалких вещиц,
уложенных в мешок, что валялся в конюшне. Только это... да в придачу еще вкус пепла на
губах. Ох, выходит, не зря мне дали имя Невпопад. Оно на удивление удачно вписывалось в эту
ситуацию.
Признаться, я совершенно не представлял, куда мне теперь податься. Конечно, можно
было обрести пристанище в Элдервуде, униженно попросив прощения у Тэсита, который, как
вы помните, считал себя полноправным хозяином леса. Но эту мысль я отмел сразу же.
Обращаться за помощью к Строкеру мне хотелось и того меньше. Я себе живо представил, как
он, выслушав мои жалобы, складывает жирные руки на животе и презрительно цедит сквозь
зубы: "Сам виноват. Поделом тебе, уроду!" И как ни обидно было в этом сознаться себе
самому, но я принужден был бы признать его правоту.
"Ты - избранник судьбы", - сколько раз она мне это повторяла. Что ж, я с ней и тогда
не спорил, и теперь не имел бы ничего против, чтобы оказаться таковым в действительности.
Беда заключалась в одном - я в ту минуту решительно не представлял, что же мне делать. Не
имел ни планов, ни крыши над головой, ни денег. Ничего, кроме жгучего желания отомстить
своим обидчикам.
Я кое-как отер с лица вымокший пепел, или, вернее сказать, размазал по лбу и щекам его
остатки, отчего мой вид наверняка сделался еще более жалким и нелепым, и твердо решил, что
перво-наперво мне следует поквитаться с тем, кто убил мою мать. Эта утрата была куда более
тяжелой, чем потеря сбережений. До Астел я, возможно, как-нибудь доберусь, но не теперь.
Честно говоря, я испытывал к ней даже что-то вроде благодарности за то, что она освежила
мою память, на поверхность которой после удара урной снова всплыла великая истина,
внезапно и основательно мною позабытая за последние несколько дней. А заключалась она, эта
истина, в том, что мне ни при каких обстоятельствах не следует расслабляться и что я никому и
никогда ни в чем не должен доверять. Только себе. Да и то, пожалуй, не всегда. И пусть я
остался совсем без денег, но зато в будущем, если повезет, вооружившись этим нехитрым
соображением, быть может, сумею избежать более значительных потерь. Никому впредь не
стану верить, и ничьи нужды, заботы и желания, как бы велики они ни были, не затмят для меня
мои собственные. Таков, в конце концов, закон самой жизни, всего мира. Пульсирующая боль в
затылке служила удивительно весомым тому подтверждением.
В общем, решение я принял. Смерть Маделайн требовала отмщения. Ее лишили жизни, а
меня лишили матери. Меня самого удивило, как сильно я, оказывается, любил ее. Мне очень,
очень ее недоставало. И кто-то должен был за это заплатить сполна. Поймите меня правильно: я
вовсе не считал это делом чести, ибо таковой не располагал. Для меня эта месть была просто
чем-то совершенно нормальным, неизбежным и необходимым, одним из проявлений
естественного хода вещей. Тому, кто заставил меня страдать, я должен был отплатить полной
мерой, только и всего.
Но при этом я понимал, что даже думать смешно о том, чтобы в одиночку добиваться
сатисфакции от этого урода, от проклятого Меандрова скитальца. Пусть даже мне удалось бы
без особого труда его отыскать, ну а дальше-то что? Отдать себя ему на растерзание, чтобы он
меня прихлопнул, как насекомое, оставшись при этом невредимым? Признаться, я с тех самых
пор, как лишился Маделайн, не раз помышлял о том, чтобы купить для осуществления своей
мести услуги какого-нибудь дюжего наемника. Найти такого в нашем королевстве не составило
бы труда. Подобная сделка не являла собой ничего противозаконного. Право, неплохо было бы
наблюдать с приличного расстояния, как этот детина расправился бы с моим обидчиком. Вот он
наносит ему первую рану, за ней еще одну, отсекает ему его преступную руку, пронзает
грудь... Разумеется, это удовольствие обошлось бы мне недешево. Но денег, что я скопил,
вполне достало бы для найма самого что ни на есть искусного, крепкого и отважного бойца с
наилучшими рекомендациями. Однако что ж теперь об этом рассуждать? Плакали мои денежки,
а вместе с ними и надежда поквитаться таким манером с убийцей Маделайн.
И тогда взамен отвергнутого плана в памяти моей всплыла идея, подсказанная стариной
Строкером. Единственное, что мне оставалось, это отправиться ко двору короля Рунсибела и
просить его вступиться за меня, отомстить за ужасную гибель Маделайн. Я все ему подробно
расскажу, нашему доброму властелину, и потребую себе голову скитальца. Рунсибел наверняка
признает это требование законным и объявит, что его подданные ни при каких обстоятельствах
не могут и не должны быть объектами подобных наглых бесчинств. Что нападение на мирную
жительницу его королевства - деяние неслыханное и он этого так не оставит. В общем, король
наверняка этим всем займется. И в добрый час.
Вот такие мысли роились в моей ушибленной и отчаянно болевшей голове, когда я принял
решение идти к королю Рунсибелу. В надежде на его заступничество и в поисках
справедливости...
А еще, честно говоря, чтобы убить время - единственное, чем я располагал в избытке.
Мне его просто-таки девать было некуда.
А что до Астел, то ей, где бы она ни находилась, я желал ужасной, долгой, мучительной
смерти, я представлял себе эту мерзавку истекающей кровью, с множеством глубоких рваных
ран, преимущественно в нижней части туловища.
Согласен, не очень-то благородно было тешить себя подобными мыслями, но они в ту
пору были единственным, что могло хоть немного поднять мне настроение.
8
ДОЛГИЙ ПУТЬ до королевского дворца я проделал на удивление благополучно. По
дороге со мной не приключилось никаких неприятностей, что внесло некоторое разнообразие в
ставший уже привычным ход печальных и нелепых событий последних дней.
Чем дальше уходил я от родных мест, тем заметней делалась разница между теми
картинами нищеты и убожества, которые окружали меня с детских лет, и великолепием всего,
что разворачивалось теперь перед моим восхищенным взором. Я с жадностью провинциала
разглядывал роскошные каменные особняки, богатые таверны и постоялые дворы, мой посох
весело постукивал по чистым и ровным булыжным мостовым и по крепким доскам деревянных
тротуаров. Все неоспоримо свидетельствовало, что неподалеку, там, куда я держал путь,
находился не только оплот власти, но находились и несметные богатства. Так уж у людей
устроено, что, где деньги, там и красота, и удобства, и могущество, и власть, и любые
возможности. Богатые и бедные живут порознь, и богатым это по душе. Приятно, поди, когда
соседи тебе ровня. Ну а бедные держатся вместе, потому как выбора у них нет, их мнением
никто особо не интересуется.
Когда вдалеке из дымки тумана выступили башни королевского дворца, я аж присвистнул
от восхищения. Дворец, насколько я мог судить со столь значительного расстояния, оказался
куда более массивным и величественным, чем я мог себе представить. Рва вокруг него не было,
что меня несколько удивило. Зато он был обнесен высокой и толстой каменной стеной, и сверху
на ней, если напрячь зрение, можно было разглядеть часовых и лучников, которые праздно
прогуливались взад-вперед. Для солдат королевской службы они вели себя что-то уж больно
беззаботно. Я, однако, решил про себя, что в случае опасности их манера поведения
решительно и быстро переменится. Самого же замка я по-прежнему целиком не видел, из-за
стены выглядывали только башни, на которых, колеблемые легким ветерком, реяли знамена с
гербом Истерии. День выдался на редкость погожий, на безоблачном голубом небе сияло
ласковое солнце.
У главных ворот слонялось немало всякого народу, было там и несколько весьма
самоуверенного и недружелюбного вида стражников, которые никого за ограду не пропускали.
К ним-то я и подошел, стараясь, насколько это было мне под силу, держаться непринужденно и
с достоинством.
- Я желаю пройти в зал Справедливости и говорить с королем.
Один из стражников смерил меня взглядом и нехотя процедил сквозь зубы:
- Придется тебе обождать, приятель.
Видно, ни моя внешность, ни тон его не впечатлили.
- Сколько? Хотя бы примерно.
- Считай, что совсем недолго. Завтра в полдень как раз настанет время, когда его
величество изволит принимать простолюдинов в зале Справедливости. Но учти, король во
всякий судный день рассматривает десяток дел, не больше. Так что займи очередь и
хорошенько помолись, чтобы не пришлось тебе тут болтаться еще неделю. - Он кивком указал
мне на небольшую толпу, которая собралась неподалеку. - Двигай-ка лучше туда вон, к
остальным, нечего здесь ошиваться. Путь недальний, даже для хромца вроде тебя. - И он
прыснул со смеху, в восторге от своего остроумия.
Я собрался было ответить ему как подобало, очень меня разозлило его последнее
замечание, но потом маленько поостыл и от этой идеи отказался. Что с него взять, с этого
тупицы, который наслаждается перепавшей на его долю малой толикой власти, словно
выдержанным вином, смакует ее, вдыхает ее упоительный аромат, боготворит ее... А ведь в
действительности он только выполняет приказы своего непосредственного начальства, и от
него самого мало что зависит. Сцепись я с ним сейчас в словесной перепалке, и этим я только
его развлеку и доставлю ему случай лишний раз унизить меня и других горемык, которые
явились сюда за справедливостью.
Я пожал плечами, повернулся и молча похромал к остальным, от души надеясь, что никто
из них не расслышит угрожающего урчания в моем голодном животе. Всю дорогу я кормился
тем, что смог стащить у Строкера, когда уходил из трактира. Скудные мои припасы состояли
преимущественно из всевозможных объедков со стола и двух мехов воды. Я старался жестко
экономить еду и пополнял запасы воды где только мог, и тем не менее то и другое подходило к
концу. Желудок мой стал выражать по этому поводу все более громкий протест. И вдобавок
негодная правая нога после долгого и изнурительного путешествия стала отчаянно болеть и
почти совсем отказалась мне служить. Я с таким трудом ее за собой волочил, словно это была
не человеческая конечность, а кусок железа. О том, чтобы попытаться скрыть хромоту от глаз
посторонних - того же стражника, к примеру, - речь уже не шла. Главной моей задачей было
не свалиться наземь при всем честном народе.
В общем, я добрел до кучки людей, ожидавших приема в зале Справедливости, и
остановился в нескольких шагах от них. Вслед мне неслись смешки стражников, которые я
проигнорировал. Простолюдины, ожидавшие королевской аудиенции, окинули меня
равнодушными взглядами и продолжили - кто прерванные разговоры, а кто сосредоточенные
размышления. К главным воротам то и дело подъезжали верхом или в каретах знатные господа
и дамы, и их, разумеется, тотчас же пропускали внутрь. Дух власти и богатства исходил,
казалось, не только от самих этих счастливчиков, беззаботных баловней судьбы, но и от их
прислуги, от каждого предмета, к которому прикасались их холеные пальцы, от их сытых,
ухоженных лошадей. Я этот запах улавливал даже на таком значительном расстоянии, он,
можно сказать, прямо бил в ноздри...
Правда, от тех, кто находился поблизости от меня, по крайней мере от некоторых из них,
тоже исходил дух, да еще какой... Но чем именно от них разило, я уж лучше умолчу. Кстати, я
их пересчитал по головам, моих товарищей по несчастью, каковых оказалось около двух
десятков. И все явились сюда прежде меня. Я приуныл. Возможно, некоторые пришли вдвоем
или даже втроем по одному и тому же делу, но и тогда мой шанс попасть в зал Справедливости
завтра пополудни оказывался ничтожным. Значит, придется ждать целую неделю. Но моих
припасов хватит от силы на один день, а потом... Потом придется их как-то пополнить. Мне
нетрудно было бы обеспечить себя едой в любом лесу, ведь благодаря Тэситу я стал искусным
охотником, но как добрести до леса с моей негодной ногой, которая и без того почти отказалась
мне служить? Нет, наверное, немного передохнув, надо будет попытаться где-нибудь украсть
еду или деньги. Хотя это и сопряжено с определенным риском. В общем, выбор у меня был
небогатый, и я стоял, понурясь, весь во власти этих тягостных мыслей.
А тем временем, по мере того как солнце клонилось к горизонту, небо стали заволакивать
темные тяжелые тучи. Погода определенно начала портиться, что меня удивило и озадачило,
ведь сезон дождей давно миновал, а до следующего было еще далеко. В эту пору у нас в
Истерии обычно бывает тепло и солнечно, во всяком случае если судить по предыдущим годам.
Не иначе как это мое личное, особенное везение, в добавление ко всему пережитому. Я ужасно
разозлился. Сперва на погоду, а после на себя самого, на то, что злюсь по таким пустякам.
Прошло несколько минут, и небо стало совсем черным, и что-то там наверху лопнуло, и
начался дождь. На сей раз он не сопровождался громом, просто лил себе и лил с унылым
шелестом, и делался все холодней.
Некоторые из толпы, что меня окружала, стали браниться на чем свет стоял. Народу,
кстати говоря, здорово прибавилось, теперь жаждущих добиться от короля справедливости
было никак не меньше трех десятков. Те, кто явился поздней остальных, прихватили с собой
куски рогожи, чтобы укрыться от непогоды. Лучники на крепостной стене забились в свои
караульные будки.
Мне было наплевать на дождь. Я вдавил в землю конец своего посоха, налег на него всем
телом и остался стоять на месте. Бегать вокруг в поисках убежища у меня просто сил не было.
Мельком взглянув на стену, я заметил, что стражники указывают пальцами в мою сторону и
скалят зубы в усмешке. Пускай себе. Какое мне дело до того, что они обо мне говорят и
думают, эти тупицы.
Дождь все усиливался. Одежда, что была на мне, промокла насквозь, волосы начали
покрываться коркой льда. Даже на бровях, я это чувствовал, повисли маленькие сосульки. Но я
стоял под ледяными струями, не меняя позы, не шелохнувшись, так, точно бросал вызов богам
и разбушевавшимся стихиям. Те, кто меня окружал, продолжали выкрикивать ругательства и
грозить небесам сжатыми кулаками. Попоны и старые рогожи, которыми эти люди укрывали от
дождя свои головы, покрылись льдом. Воображаю, какими они от этого сделались тяжелыми и
холодными. Стоять под ними было не намного приятней, чем под открытым небом.
Кажется, я один из всей толпы не произнес ни слова, не выругался в адрес небесных сил,
ниспославших этот ливень. Что толку понапрасну разжимать губы и тратить усилия на
произнесение каких-то слов? Кого и от чего это спасет? Лишившись в течение двух дней
матери, невинности и всех своих сбережений, я, как мне тогда казалось, эмоционально отупел и
потерял способность радоваться или огорчаться чему бы то ни было на свете. Мало-помалу
тело мое начал стягивать ледяной панцирь. Но мне даже и на это было, в сущности, наплевать.
Я стоял как вкопанный и ни о чем не думал.
Дождь все лил и лил. Толпа вокруг меня стала понемногу редеть. Сперва от ворот ушли
всего двое-трое, да и то очень неохотно, но потом и все остававшиеся последовали их примеру,
причем довольно резво, так, что только пятки засверкали. Все как один решили отложить
рассмотрение королем их тяжб и просьб до той поры, когда погода станет более благоприятной
для долгого ожидания. Вскоре я остался один.
И тогда, впервые за все время своего нахождения под ледяным душем, я сдвинулся с
места. Заледеневшая одежда стала жесткой, как древесная кора, она трещала при каждом моем
шаге. Но я все же добрел почти до самых ворот, до места, где прежде стоял тот, кто явился
раньше всех и был первым в очереди. Я снова воткнул конец посоха в расщелину между
булыжниками и, опершись на него, продолжил свое бдение.
Стражники больше надо мной не потешались. Просто пялились на меня во все глаза, как
на какую-то диковину. Глубокой ночью под непрекращающимся дождем караул сменился. Те
воины, что покидали свой пост, что-то зашептали на ухо своим товарищам, указывая на меня, и
новые стражники все как один вперили в меня взоры, горевшие любопытством. Но никто из
них не смеялся. Даже не улыбнулся ни один.
Почувствовав, что легкий пух вокруг моей верхней губы обрастает сосульками, я стал их
потихоньку слизывать и глотать, меня обрадовало, что можно таким образом напиться и
сэкономить скудные запасы воды в мехах, что были у меня с собой. В какой-то момент, стоя в
ледяном панцире, в который превратилась моя ветхая одежда, я вдруг перестал ощущать холод
и, представьте себе, задремал. Стоял и спал все в той же позе, опираясь на посох. А
проснувшись, решил было, что уже умер: глаз мне было не открыть. Верхние и нижние
ресницы смерзлись, и мне пришлось раздирать их пальцами. Ну и натерпелся же я страху, пока
не понял, в чем дело. Только немного придя в себя, я вдруг сообразил, что дождь-то
прекратился! Вокруг было тихо, как в могиле. И так же темно. Но я чувствовал, что солнце
взойдет совсем скоро.
И не ошибся. Приятно было осознавать, что есть на свете вещи, на которые всегда можно
рассчитывать. Пусть даже их совсем немного. Солнечные лучи разогнали мрак, и в воздухе
повеяло теплом. Лед, которым я оброс за ночь, стал понемногу таять. Занимавшийся день
обещал стать вполне типичным для этого времени года. Вокруг моих ступней образовалась
преизрядная лужа, но я это проигнорировал в точности так же, как и вчерашний ледяной
ливень. Не сошел со своего места и не переменил позы.
Солнце поднималось по небосклону все выше, мне стало тепло, даже жарко, и вскоре
удушливый пар перестал подниматься над моей одеждой - она полностью высохла. И тогда
мне отчего-то вдруг снова сделалось зябко. Не иначе как сказались перепады температур,
которые были слишком уж значительны даже для моего закаленного тела. Меня пробрала
дрожь, а вскоре озноб настолько усилился, что я с трудом удерживался на ногах, трясясь всем
телом и цепляясь за посох. Но я не собирался поддаваться этой слабости. Столько всего
перенес, вытерплю и это. Упрямства мне было не занимать. Тут караул снова сменился, на свои
посты вернулись те, кто ночью отправлялся отдыхать. В общем, можно сказать, старые мои
знакомые. Они меня, конечно же, тоже узнали, но не поприветствовали, а только головами
покачали - озадаченно и недоуменно.
Мало-помалу к воротам стали подтягиваться и просители. Многих из них я еще со
вчерашнего дня запомнил. Например, как они бежали прочь во весь дух, потому что погода,
видите ли, оказалась чуть хуже, чем они рассчитывали. Время близилось к полудню, и один из
этих "героев", высокий краснолицый толстяк, подошел ко мне и оттопыренным большим
пальцем повелительно указал назад, через плечо:
- Ступай на свое место, убогий!
Гигантским усилием воли я подавил дрожь, которая все еще меня нещадно трепала. Иначе
этот недоумок мог бы вообразить, что я трясусь от страха перед ним. По правде говоря, вид у
него и впрямь был довольно-таки устрашающим, и в иной ситуации я, возможно, в самом деле
здорово бы перетрусил при одном взгляде на его злобную рожу. Но теперь я был просто
физически неспособен ощутить что-либо кроме жуткой, каменной усталости, кроме изнурения,
какого никогда еще прежде не испытывал. В другое время я, что греха таить, скорей всего,
беспрекословно выполнил бы его требование. А что вы хотите, он был на целую голову выше
меня и в два, а то и в три раза толще! Но сейчас я был не в силах сдвинуться с места.
А еще больше меня тревожила мысль о том, что, попытавшись сделать хоть шаг, я
рисковал бы упасть. И тогда эти уроды, чего доброго, просто меня затопчут. Нет, стражники,
конечно же, не дадут им меня убить, но пока они разгонят толпу, я буду в лучшем случае с
головы до ног покрыт синяками, а в худшем... Впрочем, я, вместо того чтобы дорисовывать до
конца эти воображаемые картины, сосредоточил усилия на разжатии собственных губ. За почти
двадцатичасовой период молчания они у меня едва не склеились. Разомкнув их, я прокаркал
каким-то не своим, хриплым и простуженным голосом:
- Вы сбежали. - Тут я пару раз глубоко вздохнул и прибавил уже более внятно: - А я
остался, не ушел. - И снова повторил, чтобы все слышали: - А вы сбежали. Поэтому я теперь
буду первым, а вы за мной.
- Черта с два! - рявкнул краснолицый толстяк. - Двигай отсюда, урод, да поживей.
Или ты оглох?! - И с этими словами он цапнул меня за локоть своей железной ручищей.
Поверьте, нет на свете звука более грозного, более красноречивого, чем лязг меча о
ножны. В особенности если меч большой и тяжелый. Заслышав этот звук, хотя и с довольно
значительного расстояния, вся толпа замерла как по команде. Я с надеждой взглянул в сторону
стражников. Меч обнажил тот из них, кто еще вчера был со мной весьма неучтив. Он несколько
раз взмахнул своим оружием, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его готовности снять
любую голову с любых плеч, если в том возникнет нужда.
- Отвяжись от калеки, - потребовал воин равнодушным, бесцветным голосом.
- Но... Но ведь он...
- Он, - мягко перебил толстяка стражник, - теперь будет первым на прием к королю.
А ты убери свою ручищу, иначе я тебе ее отрублю по самый локоть! - Говоря это, он
постукивал плоской стороной своего оружия по ладони с видом человека, которому не терпится
привести угрозу в действие.
Пальцы, стискивавшие мне локоть, мгновенно разжались, и толстяк побрел прочь. Толпа
приняла вид организованной очереди, в которой я стоял первым. Я не знал, как мне следует
реагировать, как благодарить воина за помощь, и просто с приязнью, хотя и несколько
растерянно, взглянул на него. Тот осклабился, поднял меч и отсалютовал им мне, а потом
вложил его в ножны и вернулся на свой пост.
Меня такое его отношение, по правде сказать, несколько озадачило. Я выказал себя
упрямым ослом, если не сказать, полным идиотом, не попытавшись укрыться от дождя,
подобно остальным. Неизвестно, чем еще для меня обернется это бдение под ледяным душем.
Судя по ознобу, который продолжал меня бить, ничем хорошим. Но вот поди ж ты, этим
глупым и непрактичным поступком я снискал себе уважение в глазах стражника. А что, если не
он один, но и все жители столицы, все приближенные его величества придерживаются таких же
дурацких взглядов на доблесть, и честь, и мужество? Что, если глупость у них почитается
геройством? Я поежился. Может, если я еще немного поглупею, мне откроются пути к
вершин
...Закладка в соц.сетях
