Жанр: Эзотерика
Как стать магом 1-3
...ько я тебе все это выложу, так ты сразу же меня и
отправишь в психиатрическую... Нет уж!.. То, что я подслушал
телефонный разговор Зои Карловны и твой с Купсиком, — я не
докажу, а этого тебе и надо!.. Так вот почему дверь в кабинет у
меня была приоткрыта, когда Зоя Карловна разговаривала, чтобы
мне слышно было! И ты вел переговоры с Купсиком, опять же,
чтобы я слышал!.. С ума меня хотите свести, списать, мешаю
вам!.. Как же! Еще бы!.. Тьма всегда устрашает свет!.. В темной
комнате даже зажженная спичка — опасность, ее тут же обступают
страшные чудища теней!.. Нет уж!.. Я не настолько глуп, чтобы
поддаться на твою дьявольскую авантюру, Остап Моисеевич!.. Но
насторожить я тебя все-таки сейчас насторожу!.. Ты правильно
заметил, Остап Моисеевич, — я образованный человек!.."
— Да, ваше отделение милиции, — заговорил я, — несет
свою службу исправно!
— Стараемся! — отметил Остап Моисеевич.
— Конечно стараетесь, — подтвердил я. — Еще бы!.. Если
и вы лично, начальник отделения милиции, бдительно, в свое
свободное время продолжаете работать, извините, сыщиком, даже у
Долланского...
— Позвольте! — будто припоминая, воскликнул Липкин, и от
волнения облизал свои припухшие губы, как и там, в спортзале у
Долланского. — Вы тоже ходите заниматься?! — спросил он.
"Ну... Отродье!.. И притворяться же умеет!.." — подумал я.
— Да, — торжествующе подтвердил я слова Остапа
Моисеевича.
— Так... — сказал он, обращаясь ко мне, — вы принесли
положенные документы? — Видимо, он продолжал вынуждать меня
прийти в ярость, в раздражение. Он думал, что я сорвусь, и он
все же, разведя руками в непонимании, наберет телефонным диском
задуманные 03.
— Вот они, — ответил я, полез в карман и вытащил бумаги.
— Хорошо! — недовольно подытожил Липкин. — Идите
сейчас, пожалуйста, с Васильевым, — и он бросил короткий,
ножевой взгляд на молчаливого следователя и снова обратился ко
мне и добавил, — и сдайте эти документы ему.
Васильев усиленно посмотрел мне в глаза, будто завуч на
провинившегося ученика в присутствии директора школы.
— И все же, — настойчиво сказал я, — я недоволен вашими
действиями и считаю мх противозаконными!..
— Скоро, очень скоро все, что вы задумали, — сбудется!
— сказал Липкин.
— Не понял... — озадаченно возмутился я, — что
сбудется?
— Читайте последние постановления партии и правительства,
— то ли съязвил, то ли неумело пошутил Остап Моисеевич. "Ну,
это уже слишком, — подумал я. — Какая тупая наглость!.. При
чем тут партия, постановления и правительство?! Абсурд или
очередная уловка? В дураках меня хочет выставить!"
— А вы сегодня будете у Долланского? — неожиданно даже
для самого себя спросил я. Остап Моисеевич помолчал... Васильев
тем временем уже вышел из кабинета. Я оказался один на один с
Липкиным.
— Советую вам не уходить отсюда в таком настроении, --
будто о чем-то предупредил меня Липкин и состроил дружелюбную
физиономию.
— А что может случиться? — поинтересовался я.
— Всякое может произойти, — ответил Остап Моисеевич и
добавил: — Птицы — великолепное зрелище, не правда ли?
— Да... — вслушиваясь и анализируя, произнес я.
— Всегда хорошо, что в меру хорошо! — сказал Остап
Моисеевич.
— Не понял? — насторожился я.
— Дело в том, что если птицы очень большие, то они могут
и заклевать насмерть! — заключил Липкин.
— Это предупреждение? — спросил я.
— Это размышления вслух, — ответил Остап Моисеевич и
снова гадко улыбнулся. Я вышел из кабинета. Поднялся к
Васильеву, отдал ему документы и молчаливо покинул мрачное
здание законности. На улице, сразу же напротив отделения
милиции, находилась бочка с пивом на колесах. Возле нее стоял
Остап Моисеевич. Он залпом сдул одуванчик пены со своей кружки
и начал пить прозрачно-коричневый настой из нее, искоса
провожая меня брезгливым взглядом. Я свернул за угол...
Прямо в автобусе я решил проехать свою остановку, выйти на
конечной и направиться в церковь! Так я и сделал.
Метрах в ста от храма за мной увязался какой-то цыганенок лет
девяти-двенадцати на вид. Я шел очень быстро, а он перебирал
ножками по ледяному асфальту, поскальзывался, но семенил рядом
со мною и приставал:
— Дядь! Дядя!
— Отстань, — говорил я.
— Дядь! Дай двадцать копеек! — не унимался мальчуган.
Наконец я остановился, оценил своего просителя:
растерзанные ботинки вместо шнурков завязаны веревкой, а там,
где должны быть шнурки — торчат клочки снега; пальто
нараспашку, в бахроме, а глаза — озорные и липучие! Я сунул
ему в замурзанную ладонь двадцать копеек.
— Держи, — сказал я и пошел дальше.
Но мой преследователь вовсе и не подумал от меня
отставать. Он снова побежал рядом.
— Дядя! Дядя! — опять повторял он.
Я продолжал идти быстро и молчал.
— Дядь! Дядя! Рвусь -Русь! Россия — Рос и я — Россия!
Сэр — Эсер — СССР!.. Я остановился. Меня удивил этот
необычный способ зарабатывать деньги.
— А как же будет "Мистика"? — спросил я и покосился в
улыбке на цыганенка.
— Мистка? — опешенно переспросил он.
— Нет же, — заулыбался я и повторил по слогам, --
мис-ти-ка.
Мальчуган задумался.
— Да... — сказал я, — не знаешь!.. И я, признаться,
тоже не знаю. — И я зашагал было прочь, как цыганенок окликнул
меня:
— Дядь! Дядя!
Я замедлил шаги и, продолжая медленно уходить от
мальчугана, обернулся в его сторону.
— Миссия — Мис и Я — Мистика! — проорал мальчуган
обрадованно, помахал мне рукой и увязался за другим прохожим.
"Да... Ты прав, парень... — подумал я, — Наташа и Я, Мис и
я... Мистика!.. Это близко..." Я ступил на паперть городского
храма. Десятки больших и малых колоколов ловко и медно
зазвонили. Священник во всем черном угрюмо подергивал веревочки
вразнобой. Вся прохожая зала церкви была пронизана музыкой
перезвона. Мягко и трепетно отозвалась душа... Я плавал в
золотистом аромате храма среди свечечных огоньков и беззвучно
молил Господа услышать меня: "Господи, — говорил я, даже не
шевеля губами, — опереди меня в негодных решениях моих и
прегради путь к ним! Да созреет сердце мое, и пусть оно даст
росток радости! Господи! Останови неуемную волю мою и обступи
меня верой Божественной!.." Я не заметил, как уже плыл по
улицам среди расступавшихся прохожих, говорливых и
оборачивающихся мне вслед: я чувствовал это... И так,
беззвучно, я проплавал весь день... Дома я оказался один.
Мне стало тоскливо. Негодование, вначале бесформенное, а
потом осознанное и направленное, просыпалось, росло и крепло.
"Бога нет!.. — вспоминались слова, — но есть что-то вроде
него!.." Негодование перерастало в ненависть и, наконец, я уже
яростно метался по комнате от окна к дивану. Я озлобленно
отрицал все! Я ненавидел все! Зажимая свое тело в кулак, я был
готов ударить себя о стену, сбросить с пятого этажа, размозжить
об пол! Я орал про себя на себя и на все на свете! Потом я
достал бутылку вина и отпил его...
Вскоре моя сокрушительная жажда притупилась. Я бросил свое
тело на диван, и оно обмякло, теперь уже в сладком блаженстве.
Еще с утра между лопаток на позвоночнике я ощущал необычное --
будто кто-то незримый придавил свинцовым пальцем один из
позвонков моих или этот позвонок налился свинцовой тяжестью. А
иногда этот позвонок обозначался роем шипучих мурашек или его
словно кто-то щекотал... Я еще не заснул, но уже как бы
контурно осознавал себя в преддверии сна. Тем не менее я все
осознавал. Я чувствовал, что позвонок начал наливаться свинцом
все сильнее и сильнее. Затем, неожиданно, свинцовый сгусток
начал передвигаться вверх по позвоночному столбу. Вдруг
свинцовый сгусток остановился на затылке... Он тяжелел и
тяжелел, мне казалось, что он провалится в череп! И тут,
интуитивно, я помог ему: мысленно я передвинул его дальше,
выше, по черепу к макушке. Здесь он опять остановился... Я не
знал, что будет сейчас, но вдруг ясно почувствовал, как еще
один сгусток мурашек зашевелился у меня в копчике! Я ожидал,
что же будет дальше. Сгусток мурашек начал расти, будто
напористый фонтанчик, и подниматься по позвоночнику к макушке.
Наконец, его напор стал невыносимо сильным. Мощный фонтан
мурашек напирал на свинцовый сгусток, засевший на макушке. И
вот этот свинцовый сгусток, будто пробка из-под шампанского,
выстрелил из макушки и улетел куда-то вперед меня, растворился,
а освободившийся фонтан мурашек вырвался на свободу и хлестал
над моей головой: я ощущал его струи и брызги! Но самое
неожиданное случилось дальше: вдруг все мое тело начало
выдвигаться куда-то вперед! Оно выдвигалось из моего же тела,
лежащего на диване. Я чувствовал себя в теле, но мое земное
тело, будто мумия, оставалось позади меня! Потом какая-то
бездна, полная невесомость, ощущение полета в абсолютно черной
бездонности. Теперь все отчетливо прояснилось: я осознавал и
ощущал, что выдвинулся из своего земного тела, где-то
приблизительно по пояс, и я висел далеко за диваном,
пространство комнаты я тоже понимал и мог, мысленно,
ориентироваться в нем. Правда, пошевелиться никак не мог. Очень
хотелось сглотнуть слюну, это мне мешало, я пытался это
сделать, но не получалось, а горло мое клокотало, и я его
чувствовал на уровне живота своего другого тела, и я уже
начинал понимать, что это тело — астральное! Все же мне
удалось с невероятными усилиями проглотить слюну, промочить
окаменевшее горло земного тела, и тут же я снова ощутил себя в
своем прежнем человеческом состоянии. Астральное тело исчезло,
точно его и не было!
Два звонка и встреча
Больше ни на одном из занятий у Долланского Остап
Моисеевич не присутствовал, больше меня никто не тревожил
повестками из отделения милиции, даже все люди вокруг меня
стали какими-то обыденными и невзрачными... Я продолжал
встречаться с Викой. Она все приближалась ко мне, а я испытывал
неловкость, холодность, но вида не подавал! И там, где не
хватало мелодики моих, где-то оборвавшихся, чувств, я доигрывал
сам, по памяти... Моя мама весьма глубоко и основательно ушла в
свою докторскую диссертацию. Страшно полюбила тематические
командировки по стране. Часто ее не бывало дома по неделям.
Теперь я все больше и больше ощущал одиночество. Мой первый
выход в Астрал вспоминался мне, будто сон, и бывало, что я и не
верил в этот выход! Я считал его нереальным, но и возражал на
это каждый раз: ведь память, память астрального тела жила во
мне, как откровение. Учителю я еще не рассказывал об этом
выходе. Я не то чтобы не решался, а, скорее, берег впечатления
астрального тела, осознавал его молчаливое существование. Мне
казалось, а это потом и подтвердилось, что новое хорошо
осваивается в два, в три приема. Напористость без передышки --
путь в открытую, голую гору, а этапность — ступени в этой
горе. С голой горы легко скатиться, а на любой из ступеней
можно свободно и основательно передохнуть. Так я постигал тайну
преодоления препятствий и продвижения. Новое всегда лучше как
бы забывать, а потом опять вернуться к нему, и происходит
удивительное: новое становится хорошо освоенным старым! А все
потому, что оно успело прийти в равновесие с прошлым опытом,
можно сказать — улеглось... И мое астральное тело тоже
улеглось теперь во мне, и я был твердо уверен, что не так уж и
далеко то время, когда память астрального тела, мой скромный
астральный опыт, понадобится мне для совершенства. Однако
требовались консультации. Я боялся натворить чего-нибудь
неисправимого, и потому сегодня решил, что обязательно позвоню
Ивану. Эта тишина, которая сформировалась вокруг меня в
последнее время, честно сказать — нравилась мне. Нравилась
своим спокойствием и беззаботностью человеческих отношений. Но
вскоре мне предстояло разочароваться в своем блаженстве, ибо,
как я потом буду понимать, тишина, или затишье в жизни, это
первый признак, что ты на неправильном пути! Это значит, что ты
не мешаешь, что ты — серенький, неопасный, тепленький! Что ты
не зажигаешь спичек, не включаешь ночник души своей и не
обнажаешь тем самым шевелящийся мрак чудовищных теней!
Постольку поскольку я занимался литературой, у меня и среда
общения вычерчивалась своеобразная. Однако в последние полгода
я абсолютно перестал ходить на какие-либо литературные скопища
нашего города. Только иногда меня навещал мой старый приятель,
прозаик и поэт, — Павел Мечетов. Ему нравились эти занудливые,
графоманские объединения и он приносил оттуда вести суетливой
простоты. Сегодня как раз был день одной из таких наших
литературных аудиенций. Обычно мы встречались у меня дома:
перетасовывали книги на моих книжных полках в поисках ответов
на причудливые вопросы, возникающие у нас. В этот раз мы
встретились у меня в кинотеатре: сидели, пили чай, слушали
тихую музыку, спорили по обыкновению, размышляли, обменивались
чтением своих литературных опытов...
— Ты прав, конечно, Сергей, — рассуждал Паша. — Любовь,
как говорил Бэкон, лучше отстранять, отличать от главных дел,
основных в жизни занятий. — Паша всегда начинал с того, что
соглашался со мной, а потом... — Да, — продолжал он, --
любовь должна дополнять, а не доминировать!.. Но!..
Может ли любовь быть наполовину?.. Можно ли на какое-то
расстояние отодвинуть свои чувства в сторону, а потом, по
желанию, возвратить их обратно?.. Не кажется ли тебе, что
чувства либо есть, либо их нет, а поскольку и любовь тоже --
чувство, то, значит, она тоже: либо существует, либо нет!
По-моему, невозможно любовь где-то оставлять, забывать на
какое-то время или отбрасывать ее; как бы не пришлось потом
потратить времени больше на ее поиски или возвращение, нежели
выиграть свободы от нее на сотворение больших дел? А? Как ты
думаешь?
— Я полагаю, что ты прав, Паша, но прав — однобоко,
искривленно как-то, — сказал я.
— Почему же? — возразил Паша.
— А вот почему: любовь — это состояние, ты согласен? --
спросил я, ибо памятовал о том, что в разговоре с Мечетовым
всегда необходимо иметь представление о его платформе, иначе
можно было уйти в такие дебри, что и не отыщешь друг друга.
— Да, — согласился Мечетов, — любовь — это состояние,
но состояние, сформированное из чувств, из комплекса чувств!
— Хорошо, — сказал я, — идем дальше... Зачем же
смотреть на любовь так спектрально, я сказал бы — не
по-литературному, Паша! Ведь, смотри: к чему же свою любовь
привязывать, определять навек среду ее обитания!? Она ведь и
так выродиться может, или привести к сумасшествию, или
ограничить!..
Такая любовь — горе и невзгоды! Пожалуй, при такой любви
из постели-то не выберешься, и от ее губ не оторвешься, молчать
будешь, и дальше ее груди — ничего не увидишь! Мне кажется,
Бэкон прав: надо научиться отодвигать любовь, а я уточнил бы
по-своему! Любовь надо уметь переносить с объекта на объект.
— Ну, это оправдание для разврата, — возмутился Мечетов.
— Послушай, Паша: мы сейчас не будем с тобою, если ты не
возражаешь, углубляться в подобные, я считаю, мелкие переносы
любви. Это, я тебе скажу, кому как вздумается — заниматься
развратом или еще чем... Давай-ка остановимся поближе к Бэкону!
Согласен?
— Ну, давай! — согласился Мечетов.
— Бэкон имел в виду, — продолжал я, — отстранение любви
от главных дел, а главное дело для человека, по большому счету,
это все-таки путь к истине, не правда ли?
— Согласен, — сказал Мечетов.
— Так вот, — уверенно заговорил я дальше. — Я и
определяю, что надо научить свою любовь переносить от
конкретного, любимого человека и превращать эту любовь в
устремленность к истине. Любовь — это энергия устремленности,
ее очарование!
— Ну, хорошо! — вмешался Мечетов. — Ты отвел свою
любовь от любимого человека, а он, этот человек — раз, и все,
его нет, ушел, предположим, и навсегда!
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Паша, — сказал я — И
сейчас постараюсь тебе объяснить, почему я так думаю... Да,
конечно же, я согласен, что если любимого человека, словно
куклу, отвергать и привлекать по своему желанию, то это мало к
чему хорошему приведет... Но здесь необходим бумеранговый такт!
Запустил бумеранг, а пока он возвращается, мало того, что он
успеет сделать что-то важное — поразить необходимую цель, ты,
ко всему прочему, имеешь полное ощущение, что этот бумеранг
принадлежит лишь тебе, и он обязательно вернется, и ты даже
знаешь когда, и все это радует тебя, но у тебя есть свободное
от него время и восторг встречи — впереди!.. Ты меня
понимаешь, Паша?
— Начинаю понимать, но как это будет выглядеть на
практике, так сказать, в жизни?! Говорить-то хорошо и легко! У
меня вон трое детей, и куда их и жену забумерангивать, и как?!
— спросил Мечетов и, тяжело вздохнув, добавил, — писать не
дают. Мы немного помолчали. Я посматривал на Пашу, а он на
меня. Паша на два года был моложе меня, но, действительно,
чудотворец, не иначе, — уже имел троих детей! Выглядел он
измученно, но был подвижен в жестах и мимике... Сам невысокого
роста, но широкоплечий. Вечно в старых одеждах, еще бы, --
зарплата у него сто рублей, — охранник на заводе: работа --
сутки на трое, "один к трем" — как любил шутить он. Глаза у
Паши голубые, лицо острое, а лоб размашистый и высокий. Паша --
по-ляк по деду. Раздался телефонный звонок. Я извинился перед
Мечетовым и поднял трубку.
— Алло... — услышал я тихий голос Ани. "С чего бы это
вдруг она позвонила?.." — подумал я.
— Алло — отозвался я. — Здравствуй, Аня!
— Здравствуй, Сережа... — медленно проговорила она, что
не было похоже на ее тон общения, и я немного насторожился.
— Давненько мы с тобою не разговаривали, — сказал я
игриво.
— Сережа... — будто позвала меня Аня на том конце
провода, и я отмахнул от себя шутливый тон.
— Мне надо с тобою встретиться, — сказала Аня. — Ты
сегодня сможешь часов в шесть в том кафе, где мы с тобой как-то
сидели прошлым летом, помнишь?
— Это возле автострады? — припомнил я.
— Да, — подтвердила Аня.
— Ну это же летнее кафе, насколько я помню! — возразил
я.
— Там, рядом, его зимний зал, — все так же тихо, даже,
как мне показалось, печально сказала Аня. — Ты сможешь прийти?
— медленно проговаривая слова, спросила она.
— Хорошо! — согласился я вопреки всем наставлениям
Ивана. — Я буду там в шесть, — сказал я, даже не успев
пожалеть об этом. — А что случилось? — крикнул я, будто
вдогонку, потому что мой вопрос повис в телефонном проводе, по
которому уже звучали отрывистые сигналы: Аня положила трубку...
Я тоже положил трубку на аппарат.
— Слушай, зачем ты ходишь в литобъединение? — спросил я
Пашу, чтобы поскорее приглушить чувственную остроту и
привязанность к отзвучавшему телефонному звонку.
— Я же тебе уже говорил: я хожу туда, чтобы заряжаться!
Меня берет злость от того, как они погано пишут, эти его члены,
и я начинаю работать, как бы отталкиваясь от них! — объяснял
Мечетов.
— Что ж, может, ты и прав... — подчеркнул я.
Тревога от телефонного звонка улеглась. Предстоящий вечер
в моих мыслях перевесил весь день. Я точно знал, по крайней
мере, не было повода сомневаться в этом знании, что мне встреча
с Аней худого принести ничего не могла, и поэтому на сердце у
меня все-таки лежало относительное, но спокойствие. Но зато
теперь я прямо начинал чуть ли не физически ощущать, как время
дня потекло быстрее, оно ускорялось на глазах. Я давно уже
сделал вывод: хочешь быстрее жить — поставь себе какую-нибудь
цель и достигай ее. Хочешь жить долго — живи бесцельно! Только
цель должна быть не ожидаема тобою, а достигаема! "Значит, я
очень хочу этой встречи, — подумал я, — ибо не почувствовал
бы я тогда устремление времени".
— Как пишется тебе? — спросил Мечетов, прервав мои
размышления.
— Да как пишется... Пишется как пишется!.. По-разному...
Когда как, — сказал я.
— Прочти что-нибудь, — попросил Мечетов.
Я полез в свой дипломат, лежавший на столе поодаль, достал
оттуда свой походный блокнот в коричневом кожаном переплете,
полистал немного его, остановился на одной из страничек.
— Вот, совсем коротенькое, — сказал я.
— Как называется? — спросил Мечетов.
— "Молитва", — ответил я и принялся читать:
Да поможет мне Господь -
Выжить в этом мире!
Пусть здоровой будет плоть
И душа пошире!
Пусть не буду в нищете,
В гневе и простуде!
Пусть не буду в суете,
Но вокруг чтоб — люди!..
— Хорошо... — похвалил меня Мечетов, — что-нибудь еще
прочти, — попросил он. И я прочел:
Я иду разведанной дорогою,
Подвожу я первый свой итог:
Может, за небесными порогами -
Одинок на свете я и Бог!..
Наступило молчание...
— Сергей, — наконец, проговорил Паша, — зачем ты пишешь
о Боге?
— Мне это становится все ближе, — ответил я.
— Не пиши о Боге, — попросил Паша.
— Почему? — возразил я.
— Ты знаешь, — сказал Паша, — у меня был один друг,
очень близкий друг. Он погиб. Такой хороший был: прямо
божественный человек. Все его хвалили, не могли нарадоваться
ему!
— Ну и что? — спросил я. — К чему ты об этом заговорил?
— К тому, что я никогда не буду, пока живу здесь, на этой
земле, стремиться к Богу!..
— Это почему же? — удивился я.
— Потому, что я чувствую: существует какая-то
необъяснимая, неведомая нам, простым смертным людям, тайна,
которая все контролирует, это как грань какая-то! Переступи ее
— и ты уже не жилец на Земле! И ты уже уходишь в какое-то
другое измерение...
— В божественное, — подсказал я.
— Да, наверное, туда... А я хочу жить на Земле, здесь, на
Земле, понимаешь меня? — разгорячившись, спросил Мечетов. — У
меня трое детей, — я почувствовал, что Паша беспокоится и обо
мне тоже, в страхе потерять меня, и мне стало тепло и приятно
от этого.
— Понимаю, — сказал я, — ты имеешь в виду, что хороший
человек Богу нужен и он забирает его себе, а плохой человек --
ни Богу, ни дьяволу не нужен!.. Так, что ли?
— Да, я об этом подумал, — подтвердил Мечетов.
— Не знаю, не знаю, — сказал я. — Но ведь к Богу,
только к нему и надо идти! Это же и есть истина!
— Да, это истина, но лучше быть на Земле! — сказал
Мечетов.
— Не знаю, что лучше, но я буду стремиться к Богу, --
сказал я, и Паша задумался.
— Ты пойми, что это же путь совершенства, — исподволь
подтолкнул я его размышления. Мы немного помолчали, а потому
снова разговаривали и пили чай на фоне тихой музыки. Паша тоже
почитал мне свои новые стихи и переделанную главу из повести, а
чуть позже Мечетов уехал домой. Когда я проводил Пашу и
вернулся в кинотеатр, в малом фойе бушевала мужиковатая
контролерша:
— Ишь ты! Наглый! — выкрикивала она. — Я щас милицию
вызову! — И, заметив меня, поспешила ко мне навстречу.
— Сергей Александрович! — выкрикнула контролерша мне
навстречу.
А причиной ее гнева оказался прорыв в кинозал без билета
одного из местных лоботрясов. Мне пришлось провести с ним
профилактическую беседу у себя в кабинете, и беседа эта
затянулась минут на тридцать. Потом лоботряс ушел. А меня
ожидала уйма неотложных дел.
Сначала я помог перебрать пыльные книги в библиотеке и
перестрясти их; Екатерина тоже помогала. Потом я сам с помощью
молотка и отвертки отремонтировал в двери большого фойе
сломанный врезной замок: тот безбилетный лоботряс изрядно
согнул его щеколду; сходил на завод и договорился о побелке
потолка и покраске пола в библиотеке, хотя это должна была быть
их забота, заводская, ибо библиотека принадлежала им. Все это
время, пока я метался по этажам кинотеатра и что-то утрясал и
потрясал по привычке, меня не покидали две мысли: встреча с
Аней и необходимость разговора с учителем. В конце концов я
сильно устал и где-то уже около половины пятого, отмахнувшись
от всего на свете, пошел и заперся в своем кабинете изнутри, на
ключ. Я набрал телефон Ивана, не обращая внимания, что в
кабинет, будто нарочно или по какому другому умыслу, время от
времени кто-то да стучался. По телефону я подробно поведал
учителю о своем первом выходе, об ощущении астрального тела.
— Все хорошо! — подытожил Иван. — Литературу по мистике
читать прекращай, она тебе уже не нужна. Теперь набирай
астральный опыт, свой, неповторимый!..
И учитель преподал мне прямо по телефону целевую установку
на предмет моей дальнейшей работы над собой:
— Теперь всегда старайся отделять важное от
второстепенного, и делай это при любых обстоятельствах, даже --
во сне! Не вступай в спор, если он ведется предметно, а не
идейно. Уклоняйся от бездуховных обществ, проходи мимо них. Не
позволяй себя унижать, не допускай страха и сомнений. Важное --
это цель, второстепенное — средства. Цель — манит тебя,
увлекает, но не иди напролом, во что бы то ни стало, пробуй
различные варианты пути, обязательно попадешь на свой, если же
в одном месте будешь прорываться — потратишься понапрасну и
даже можешь
...Поділитися у соцмережах
