Жанр: Эзотерика
Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
...ит. С языка животного капала
клейкая жидкость с мертвыми муравьями. Стрела Ирамамове поразила муравьеда в
крошечное ухо, и он мгновенно умер. Мужчины набросили веревки на массивное
тело и вытащили на берег, где Арасуве разделал животное так, чтобы мужчины
могли
унести тяжелые куски мяса в "i"шабоно."/i"
Один из мужчин обжег шерсть, а потом положил мясо на деревянную
платформу, сооруженную над огнем. Хайяма завернула внутренности в листья
"i"пишаанси"/i" и положила свертки на угли.
— Муравьед! — кричали дети и, хлопая руками от удовольствия,
танцевали вокруг огня.
— Подождите, пока приготовится, — предупреждала детей старая Хайяма,
когда один из них потянулся за куском. — Вы заболеете, если съедите мясо,
которое не до конца приготовлено. Его следует готовить до тех пор, пока сок
не перестанет течь сквозь листья.
Первой была готова печень. Прежде чем дети приступили к ней, Хайяма
отрезала мне небольшой кусок.
Печень была мягкой, сочной и неприятно пахла, как будто была
приправлена испортившимся лимонным соком.
Потом Ирамамове принес мне кусок жареной задней ноги.
— Почему ты не захотела испытать мою стрелу? — спросил он.
— Я могла попасть в одну из собак, — уклончиво ответила я, жуя
жесткое мясо с сильным запахом. Я посмотрела в глаза Ирамамове, не зная,
догадывается ли он, что я не хочу, чтобы меня даже отдаленно сравнивали с
Имаваами, женщиной-шаманом, которая знала, как призывать "i"хекур,"/i" и охотилась
как мужчина.
Ненастными вечерами мужчины принимали "i"эпену"/i" и пели, прося "i"хекуру"/i"
анаконды обернуться вокруг деревьев и не позволить ветру сломать стволы. Во
время одной из самых сильных бурь старый Камосиве посыпал свое сморщенное
тело пеплом. Хриплым голосом он призывал дух паука, его собственную "i"хекуру,"/i"
раскинуть охраняющую паутину над растениями в садах.
Неожиданно он повысил голос и запел резко и пронзительно, как
длиннохвостый попугай.
— Однажды я был похож на старого ребенка и забрался на самое высокое
дерево. Я понял, что превратился в паука.
Почему вы прервали мой мирный сон? Камосиве поднялся с колен и
нормальным голосом продолжал: — Паук, я хочу, чтобы ты ужалил "i"хекур,"/i"
которые уничтожают растения в наших садах.
Он расхаживал по "i"шабоно"/i" и выдувал "i"эпену"/i" из своей трубки на все вокруг,
упрашивая паука ужалить духов-разрушителей.
На следующее утро мы с Камосиве отправились в сады.
Улыбаясь, он указал мне на маленьких волосатых пауков, суетящихся над
плетением паутины. На тонких серебристых нитях блестели капли воды, в
солнечном свете похожие на изумруд. По замершему лесу мы прошли к реке.
Присев рядом, мы молча смотрели на сломанные лианы, деревья и кучи листьев,
сорванные безудержным потоком. По возвращении в "i"шабоно"/i" Камосиве пригласил
меня к себе в хижину разделить коронное блюдо — жареных муравьев, залитых
медом.
В дождливые вечера любимым занятием женщин было распевать песни,
высмеивающие ошибки мужей. Если женщина намекала, что мужчине лучше
управляться с корзиной, чем с луком и стрелами, сразу же возникал спор.
Такие споры всегда превращались в коллективное обсуждение, в котором
все "i"шабоно"/i" принимало активное участие.
Временами, когда после окончания спора проходило уже несколько часов,
кто-то выкрикивал свежую мысль по поводу обсуждавшейся проблемы, и
перебранка тут же возобновлялась.
"b"ЧАСТЬ ПЯТАЯ"/b"
"b"Глава 19"/b"
Едва солнце хоть немного пробивалось сквозь тучи, я вместе с жителями
деревни отправлялась работать на огороды. Выпалывать сорняки из влажной
земли было намного легче, но у меня и на это не хватало сил. Подобно старому
Камосиве, я просто стояла посреди остролистой маниоки и впитывала солнечный
свет и тепло. Считая птиц, бывало целыми днями не появлявшихся в небе, я
тосковала по жарким сухим дням. После стольких недель затяжных дождей я
страстно желала, чтобы солнце светило подольше и рассеяло туман.
Однажды утром у меня так закружилась голова, что я не смогла подняться
из гамака. Пригнув голову к коленям, я подождала, пока пройдет эта дурнота.
Но сил, чтобы поднять голову и ответить на встревоженные расспросы Ритими, у
меня уже не нашлось, и ее слова потонули в мощной волне назойливого шума.
Должно быть, это река, подумала я. До нее было рукой подать, но я понимала,
что источник шума где-то в другом месте. Изо всех сил, словно от этого
зависела моя жизнь, я старалась сообразить, откуда же доносится этот шум. А
зарождался он во мне самой.
Целыми днями я не слышала ничего, кроме несмолкающей барабанной дроби в
голове. Я хотела открыть глаза.
И не могла. Сквозь прикрытые веки я видела, как звезды в небе, вместо
того чтобы гаснуть, разгораются все ярче.
При мысли о том, что надвигается вечная ночь, а я все глубже погружаюсь
в мир теней и бессвязных сновидений, меня охватила паника.
Мимо меня, маша руками с подернутых туманом берегов, проплывали Ритими,
Тутеми, Этева, Арасуве, Ирамамове, Хайяма, старый Камосиве. Иногда они
перепрыгивали с облака на облако, разгоняя туман густыми метлами из листьев.
Но стоило мне их окликнуть, как они таяли в этом тумане. Временами сквозь
ветки и листву я видела красно-желтое сияние солнца. Но, через силу открывая
глаза, я понимала, что это всего лишь отблески костра, пляшущие под
пальмовой крышей.
— Белым людям, когда они болеют, нужна еда, — явственно слышался
громкий голос Милагроса. И я чувствовала, как он, прижавшись своими губами к
моим, проталкивает мне в рот разжеванный кусок мяса.
В другой раз я узнала голос Пуривариве: — Люди болеют от этой их
одежды. — И я чувствовала, как он стаскивает с меня одеяло. — Я должен ее
охладить.
Принесите мне с реки белого ила. — И я чувствовала, как смыкаются
вокруг тела руки, покрывая меня илом с головы до ног. Он начинал высасывать
из меня злых духов, и его губы оставляли на коже прохладный след.
Часы сна и бодрствования заполнял голос "i"шапори."/i"
Стоило мне вглядеться, как из тьмы выплывало его лицо.
Я слышала песню его "i"хекуры."/i" Я чувствовала, как острый клюв колибри
рассекает мне грудь. Потом клюв превратился в луч света. Но не солнечного и
не лунного, а в ослепительное сияние глаз старого "i"шапори."/i" Он велел мне
заглянуть в самую глубину его черных зрачков. Глаза ей), казалось, лишены
были век и доходили до висков. Они были полны пляшущих птиц. Это глаза
безумца, подумала я. Я видела, как его "i"хекуры"/i" повисли в капельках росы, как
они пляшут в блестящих глазах ягуара, я пила водянистые слезы "i"эпены."/i" Сильное
щекотание в горле заставило желудок сжаться в тугой комок, пока меня не
вырвало водой. Она потоком хлынула прочь из хижины, прочь из "i"шабоно"/i" и дальше
по тропе к реке, тая в ночи, полной дыма и заклинаний.
Открыв глаза, я села в гамаке и увидела, как Пуривариве выбегает из
хижины. Словно призывая всю энергию звезд, он широко распахнул руки в ночь.
Потом, оглянувшись на меня, он сказал: — Ты будешь жить. Злые духи покинули
твое тело. — С этими словами он скрылся в ночной тьме.
Миновало несколько бурных грозовых недель, и пошли ровные дожди,
поведение которых почти всегда можно было предсказать. После хмурых туманных
рассветов по предполуденному небу плыли белые пушистые облачка. Спустя
несколько часов над "i"шабоно"/i" собирались тучи. Они нависали так низко, что,
казалось, цеплялись за деревья, зловещей тенью покрывая небеса. Затем
начинался сильнейший ливень, который переходил в изморось и нередко тянулся
далеко за полночь.
По утрам, когда не было дождя, я не слишком утруждала себя работой на
огородах, а обычно шла с детьми на болота, образовавшиеся по берегам реки.
Там мы ловили лягушек и выковыривали из-под камней крабов.
Стоя на четвереньках, ребятишки чутко ловили каждый звук, каждое
движение и молниеносно атаковали зазевавшихся лягушек. С глазами, почти
прозрачными в рассеянном свете дня, мальчишки и девчонки, словно какие-то
злые гномики, ловко затягивали волоконные петли на лягушачьих шеях, пока не
стихало последнее кваканье. С самодовольной улыбкой, свойственной только
детям, не осознающим собственной жестокости, они разрывали лягушку за лапы,
чтобы вытекла вся кровь, считавшаяся ядовитой.
Сняв шкурку, дети заворачивали свою добычу в листья "i"пишаанси"/i" и жарили
ее на костре. С гарниром из маниоковой каши получался настоящий деликатес.
Я обычно просто сидела на камне среди высоких побегов молодого бамбука
и смотрела, как вереницы черных и желтых навозных жуков осторожно и почти
незаметно ползли вверх и вниз по светло-зеленым стеблям. В своих сверкающих
обсидианом и золотом доспехах они казались существами из иного мира. В
утреннем безветрии в бамбуковой поросли стояла такая тишина, что было
слышно, как жуки высасывают сок из нежных побегов.
Однажды утром Арасуве присел у моего изголовья.
Лицо его от высоких скул до нижней губы, оттопыренной табачной жвачкой,
светилось радостью. Сеточка морщин вокруг его глаз стала еще заметнее,
придавая улыбке задушевную теплоту. Я не сводила взгляда с его толстых
ребристых ногтей, пока он ловил в пригоршню последние капли меда из
калабаша. Он протянул мне ладонь, и я сунула палец в мед.
— Лучшего меда, чем этот, я давно не ела, — сказала я, с наслаждением
облизывая палец.
— Ты можешь отправиться со мной вниз по реке, — предложил Арасуве и
объяснил, что собирается вместе с двумя женами и двумя младшими зятьями,
одним из которых был Матуве, отправиться на заброшенный огород, где пару
месяцев назад они срубили несколько пальм, чтобы добыть вкусную пальмовую
сердцевину. — Помнишь, как тебе понравились хрустящие побеги? — спросил
он. — А теперь в срубленных стволах, должно быть, полно жирных личинок.
Пока я раздумывала, как ему объяснить, что личинки мне нравятся далеко
не так, как пальмовые побеги, рядом со мной присела Ритими. — Я тоже пойду
на огороды, — сказала она. — Я должна присматривать за Белой Девушкой.
Арасуве громко высморкался и расхохотался. — Дочь моя, мы поплывем в
каноэ. Я думал, ты не особенно любишь путешествовать по воде.
— В любом случае это лучше, чем топать через заболоченный лес, --
задиристо ответила Ритими.
В конце концов Ритими пошла с нами вместо одной из жен Арасуве. Пройдя
немного вдоль берега, мы вышли к насыпи, где в густых зарослях было спрятано
длинное каноэ.
— Оно похоже на длинное корыто, в котором вы готовите суп, — заметила
я, подозрительно рассматривая сделанное из коры суденышко.
Арасуве с гордостью пояснил, что и то, и другое изготавливается по
одной технологии. Оббив ствол большого дерева твердыми дубинками, с него
цельным куском снимают кору. Затем для придания гибкости края этого куска
прогревают над костром, чтобы можно было сложить их вместе и сжать в форме
тупоносой посудины, после чего края сшиваются лианами. Для большей
устойчивости в лодку вставляется прочный деревянный каркас.
Мужчины столкнули каноэ в воду. Ритими, я и вторая жена Арасуве с
хихиканьем забрались в лодку. Боясь перевернуть это плавучее корыто, я так и
осталась сидеть на корточках, и, орудуя шестом, Арасуве вывел каноэ на
середину реки.
Повернувшись спиной к теще, оба молодых зятя постарались сесть от нее
как можно дальше. Я недоумевала, зачем Арасуве вообще взял их с собой.
Общение с матерью жены считалось для мужчины кровосмесительным грехом,
особенно если та была еще в сексуальноактивном возрасте.
Мужчины, как правило, всячески избегали общения со своими тещами вплоть
до того, что даже не смотрели на них. И уж ни при каких обстоятельствах они
не называли их вслух по имени.
Течение подхватило нас и понесло по мутной бурлящей реке. На прямых
участках вода немного успокаивалась, и в ней с резкой отчетливостью
возникали отражения стоящих по берегам деревьев. Всматриваясь в зеркальное
отражение листвы, я воображала, будто мы разрезаем лодкой затейливо
сплетенное кружево. В лесу царила тишина.
Лишь изредка мы замечали парящую в небе птицу. Ни разу не взмахнув
крыльями, она, казалось, спала в воздухе.
Путешествие по реке закончилось неожиданно быстро. Арасуве причалил
каноэ к небольшому песчаному лоскутку среди черных базальтовых камней.
— Дальше придется идти пешком, — сказал он, вглядываясь в
возвышающийся перед нами лес.
— А как же каноэ? — спросила я. — Надо же перевернуть его вверх
дном, чтобы послеполуденный дождь не залил его водой.
Арасуве почесал голову и расхохотался. Уже не раз он говорил мне, что я
слишком самоуверенна в суждениях, причем отнюдь не потому, что я женщина, а
потому, что слишком молода. Старики, независимо от пола, пользовались
уважением и глубоко почитались. У юнцов же всячески отбивали охоту
высказывать свое мнение вслух. — На обратном пути лодка нам не понадобится,
— сказал Арасуве. — Слишком тяжело толкать каноэ шестом против течения.
— Кто же доставит ее обратно в "i"шабоно? --"/i" не удержалась я от вопроса,
боясь, что нам придется ее нести.
— Никто, — успокоил он меня. — Лодка годится только чтобы плыть по
течению. — И Арасуве, усмехнувшись, перевернул ее вверх дном. — Может, она
еще пригодится кому-нибудь, чтобы плыть вниз.
Я с удовольствием расправила затекшие ноги, и мы молча зашагали по
мокрому заболоченному лесу. Передо мной шел худощавый и длинноногий Матуве.
Колчан так низко висел у него за спиной, что подпрыгивал, ударяясь о
ягодицы. Я стала тихо насвистывать, и Матуве оглянулся.
При виде его нахмуренного лица меня разобрал смех и появилось жуткое
искушение треснуть его колчаном по ягодицам. — Тебе не нравится твоя теща?
— не удержавшись, поддразнила я его.
Матуве робко улыбнулся и залился румянцем от того, что у меня хватило
нахальства назвать при нем тещу по имени. — Ты разве не знаешь, что мужчине
нельзя ни смотреть, ни разговаривать, ни приближаться к теще? В тоне его
послышалась обида, и мне стало как-то неловко. — Я этого не знала, --
солгала я.
Прибыв на место, Ритими стала уверять, что это тот самый заброшенный
огород, куда они с Тутеми привели меня при первой встрече в лесу. Я же
ничего не узнавала.
Все так заросло дикими травами, что я с большим трудом отыскала хижины,
стоявшие, как я помнила, под банановыми деревьями.
Подсекая с помощью мачете высокую траву, мужчины стали искать
поваленные пальмовые стволы. Затем, разрубив их, начали вынимать гниющую
сердцевину и разламывать ее на куски. Ритими и жена Арасуве радостно
взвизгнули при виде копошащихся личинок, которые были величиной с мячик для
пинг-понга. Присев на корточки рядом с мужчинами, они принялись откусывать
личинкам головы, заодно вытаскивая их внутренности. Белые тельца
выкладывались на листья "i"пишаанси."/i" Если Ритими случалось повредить личинку,
что происходило довольно часто, она тут же ее съедала, причмокивая губами от
удовольствия.
Несмотря на насмешливые уговоры помочь в обработке личинок, я не могла
заставить себя даже прикоснуться к этим извивающимся тварям, не говоря уже о
том, чтобы откусывать им головы. Одолжив у Матуве его мачете, я нарезала
банановых листьев, чтобы накрыть крыши истрепанных непогодой хижин.
Как только на костре поджарилась часть собранных личинок, Арасуве
позвал меня. — Ешь, — велел он, подвинув ко мне сверток. — Тебе нужна
жирная еда. Последнее время ты мало ела, поэтому у тебя и был понос, --
добавил он тоном, не допускавшим возражений.
Я покорно улыбнулась и с решимостью, которой на самом деле у меня не
было, раскрыла тугой сверток. Сморщенные беловатые личинки плавали в жире,
от них шел запах подгоревшего бекона. Поглядывая на остальных, я сначала
облизала лист "i"пишаанси,"/i" потом осторожно положила в рот личинку. Вкус ее
удивительно напоминал пережаренный жир новогоднего окорока.
А когда наступили сумерки и мы устроились на ночлег в наспех починенной
хижине, Арасуве вдруг торжественно объявил, что мы должны вернуться в
"i"шабоно.
--"/i" Ты хочешь идти ночью? — недоверчиво переспросил Матуве. — Мы же
еще хотели накопать утром кореньев.
— Нельзя нам здесь оставаться, — твердил свое Арасуве. — Костями
чувствую, что в "i"шабоно"/i" что-то должно случиться. Закрыв глаза, он покачал
головой взад-вперед, словно эти медленные ритмичные движения могли
подсказать ему, что делать дальше. — К рассвету мы должны вернуться в
"i"шабоно, --"/i" решительно заявил он.
Ритими разложила по нашим корзинам около сорока фунтов личинок, добытых
мужчинами в гнилых пальмовых стволах, оставив на мою долю самую меньшую
часть.
Арасуве и оба его зятя взяли из костра полуобгоревшие головни, и мы
гуськом тронулись в путь. Чтобы импровизированные факелы не погасли, мужчины
то и дело с силой дули на них, разбрызгивая в сырой темноте целый дождь
искр. Временами сквозь листву проглядывала почти полная луна, высвечивая
тропу призрачным голубовато-зеленым сиянием. Высокие стволы, подобно столбам
дыма, растворялись в насыщенном влагой воздухе, словно стремясь вырваться из
объятий лиан и свисающих отовсюду растений-паразитов. И только верхушки
деревьев отлично просматривались на фоне бегущих облаков.
Арасуве часто останавливался, прислушиваясь к малейшему шороху,
настороженно вглядываясь в темноту. Он глубоко втягивал воздух, раздувая
ноздри, словно мог почувствовать еще что-нибудь помимо запаха сырости и
тления. Он оглянулся на нас, женщин, и в глазах его мелькнула тревога. И я
подумала, что в памяти его, должно быть, пронеслись сейчас воспоминания о
набегах, засадах и еще Бог весть каких опасностях. Я, однако, не слишком
долго задумывалась над причинами озабоченности вождя, поскольку изо всех сил
старалась не спутать выпирающие из земли корни гигантских сейб с телом
какой-нибудь анаконды, мирно переваривающей тапира или пекари.
Арасуве забрел в мелкую речушку и приложил ладонь к уху, как будто
стремясь уловить малейший шум. Ритими шепнула, что ее отец вслушивается в
отголоски речных струй, в бормотание духов, которым ведомо все о
подстерегающих нас впереди опасностях. Затем Арасуве опустил ладони на
поверхность воды и секунду подержал в руках лунное отражение.
Чем дальше мы шли, тем больше луна превращалась в затуманенное и едва
различимое световое пятно. И я подумала, что, может быть, это облака
стараются не отставать от нас, идущих навстречу рассвету. Мало-помалу
смолкли птичьи и обезьяньи голоса, стих ночной ветерок, и я уже знала, что
рассвет совсем рядом.
Мы пришли в "i"шабоно"/i" в ту предрассветную пору сероватых сумерек, когда
уже не ночь, но еще и не утро. Многие Итикотери еще спали. Те, кто уже был
на ногах, приветствовали нас, удивляясь, как быстро мы вернулись.
Радуясь, что опасения Арасуве не оправдались, я улеглась в гамак.
Меня разбудила, подсев в мой гамак, Шотоми. — Съешь быстренько вот
это, — велела она, подавая мне печеный банан. — Вчера я видела рыбу,
которую ты больше всего любишь. — И, не дожидаясь, пока я скажу, что устала
и не смогу пойти, она подала мой маленький лук и короткие стрелы. При мысли
о том, что можно будет полакомиться рыбой вместо личинок, всю мою усталость
как рукой сняло.
— Я тоже хочу пойти, — сказал малыш Сисиве, увязываясь за нами.
Мы направились вверх по течению, где река образовывала широкие заводи.
Не слышно было ни шороха листвы, ни птиц, ни лягушек. Присев на камне, мы
смотрели, как первые солнечные лучи просачиваются сквозь окутанный туманом
лиственный шатер. Словно нити, продернутые в кисейной пелене, тонкие лучики
пронизывали темные глубины речной заводи.
— Я что-то слышал, — прошептал Сисиве, схватив меня за руку. — Я
слышал, как треснула ветка.
— Я тоже слышала, — тихо сказала Шотоми.
Я не сомневалась, что это не лесной зверь, а человек осторожно
пробирался по лесу и остановился, наступив на ветку.
— Вот он! — крикнул Сисиве, показывая на другой берег. — Это враг,
— добавил он и во всю прыть помчался в "i"шабоно."/i"
Вцепившись мне в руку, Шотоми потащила меня в сторону. Я оглянулась, но
увидела на другом берегу только покрытые росой колючие заросли. В тот же
момент Шотоми пронзительно вскрикнула. В ее ногу вонзилась стрела.
Теперь уже я потащила ее в кусты, окружавшие тропу, заставляя ползти
все дальше, пока мы совершенно не скрылись в чаще.
— Мы подождем, пока не придут Итикотери и не выручат нас, — сказала
я, осматривая ее ногу.
Шотоми утирала ладонью катящиеся по щекам слезы. — Если это набег, то
мужчины останутся в "i"шабоно."/i"
чтобы защищать женщин и детей.
— Они придут, — сказала я с уверенностью, которой не испытывала. --
Малыш Сисиве побежал за подмогой. — Зазубренный наконечник прошил ей икру
насквозь. Я сломала стрелу, вытащила наконечник из страшновато выглядевшей
раны, которая кровоточила с обеих сторон, и перевязала ей ногу своими
трусиками. Кровь тут же стала просачиваться сквозь тонкий трикотаж.
Испугавшись, что стрела может быть отравленной, я осторожно сняла
импровизированную повязку и еще раз обследовала рану, чтобы убедиться, не
почернела ли она. Ирамамове как-то объяснял мне, что рана, нанесенная
отравленной стрелой, непременно чернеет. — Не думаю, чтобы наконечник был
смазан "i"мамукори, --"/i" сказала я.
— Да, я это тоже заметила, — сказала она, слабо улыбнувшись. Склонив
голову набок, она знаком велела мне помолчать.
— По-твоему, он был не один? — прошептала я, услышав, как снова
треснула ветка.
Шотоми подняла на меня расширенные от страха глаза. — Они обычно не
ходят поодиночке.
— Не будем же мы сидеть здесь, как лягушки, — с этими словами я взяла
лук и стрелы и тихонько подползла к тропе. — Эй, ты, покажись, трусливая
обезьяна! Ты подстрелил женщину! — заорала я не своим голосом и добавила
то, что сказал бы на моем месте всякий воин Итикотери: — Только попадись на
глаза — убью на месте.
Примерно в двадцати футах от меня из-за листвы высунулась измазанная
черной краской физиономия. Волосы этого типа были мокрые. На меня вдруг
напал дурацкий смешок, — мне было совершенно ясно, что он не купался, а
просто поскользнулся, переходя реку вброд, так как воды в ней было всего по
пояс. Я прицелилась в него из лука и на минуту растерялась, не зная, что еще
сказать. — Брось оружие на тропу, — наконец крикнула я и добавила: — Мои
стрелы смазаны самым лучшим "i"мамукори,"/i" какой делают Итикотери. Бросай оружие.
Я целюсь тебе в живот, где гнездится смерть.
Широко раскрыв глаза, словно перед ним явилось привидение, человек
вышел на тропу. Он был ненамного выше меня ростом, но более плотного
телосложения. В руках он крепко сжимал лук и стрелы.
— Брось оружие на землю, — прикрикнула я, топнув ногой.
Медленно и настороженно мужчина положил лук и стрелы перед собой на
тропу.
— Зачем ты стрелял в мою подругу? — спросила я, увидев, что Шотоми
выползает из зарослей.
— Я не хотел стрелять в нее, — ответил тот, не сводя глаз с
окровавленной рваной повязки на ноге Шотоми. — Я хотел попасть в тебя.
— В меня! — онемев от бессильной ярости, я несколько раз открыла и
закрыла рот, не в силах выговорить ни слова.
Когда, наконец, ко мне вернулся дар речи, я разразилась мощным потоком
брани на всех известных мне языках, в том числе и на языке Итикотери,
богатом самыми сочными ругательствами.
Человек замер передо мной в полном оцепенении, явно потрясенный не
столько нацеленной в него стрелой, сколько моей площадной руганью. Ни он, ни
я даже не заметили подошедших Этеву и Арасуве.
— Трусливый Мокототери, — сказал Арасуве. — Мне бы надо убить тебя
на месте.
— Он хотел убить меня, — прохрипела я. Вся моя отвага улетучилась, и
меня заколотила дрожь. — Он ранил Шотоми в ногу.
— Я не хотел тебя убивать, — сказал Мокототери, умоляюще глядя на
меня. — Я только хотел ранить тебя в ногу, чтобы ты не смогла убежать. --
Он повернулся к Арасуве. — Ты можешь не сомневаться в моих добрых
намерениях; на моих стрелах нет яда. — Тут он посмотрел на Шотоми. — Я
ранил тебя случайно, когда ты потащила Белую Девушку в сторону, --
пробормотал он, словно еще не веря, что промазал.
— Сколько вас здесь еще? — спросил Арасуве, ощупывая рану дочери, но
ни на секунду не спуская глаз с Мокототери. И, выпрямившись, добавил: --
Ничего страшного.
— Еще двое. — Мокототери издал крик какой-то птицы, и ответные крики
не заставили себя ждать. — Мы хотели похитить Белую Девушку. Наш народ
хочет, чтобы она жила у нас в "i"шабоно.
--"/i" А как, по-вашему, я бы туда дошла, если бы вы меня ранили? --
спросила я.
— Мы понесли бы тебя в гамаке, — не задумываясь ответил мужчина и
улыбнулся.
Вскоре из зарослей вынырнули еще двое Мокототери.
При виде меня они заулыбались, нисколько не смущенные и не напуганные
тем, что были пойманы с поличным.
— Вы давно здесь? — спросил Арасуве.
— Мы выслеживали Белую Девушку несколько дней, — ответил один из них.
— Мы знаем, что она любит ходить с детьми охотиться на лягушек. — Тут он
повернулся ко мне, улыбаясь от уха до уха: — В окрестностях нашего "i"шабоно"/i"
лягушек хоть пруд пруди.
— А почему вы так долго выжидали?
...Поділитися у соцмережах
