Жанр: Эзотерика
Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
... — спросил Арасуве.
Воин совершенно искренне признался, что я постоянно находилась в
окружении женщин и детей. Он надеялся захватить меня на рассвете, когда я
пойду по нужде в кусты, так как слышал, что я предпочитаю уходить одна
подальше в лес. — Но мы ни разу не видели, чтобы она уходила.
Арасуве и Этева взглянули на меня с усмешкой, словно ожидая объяснений
по этому поводу. Я в свою очередь уставилась на них. С тех пор как начались
дожди, я стала замечать все больше змей в местах, отведенных для отправления
естественных нужд, и я отнюдь не собиралась рассказывать им, куда хожу.
С таким же энтузиазмом, словно рассказывая увлекательную историю,
Мокототери принялся объяснять, что они вовсе не собирались ни убивать
кого-нибудь из Итикотери, ни похищать их женщин. — Мы хотели только забрать
Белую Девушку. — И сквозь смех он добавил: — Вот бы все вы удивились, если
бы Белая Девушка вдруг бесследно исчезла.
Арасуве признал, что это действительно была бы ловкая проделка. — Но
мы бы все равно знали, что это дело рук Мокототери. Вы были настолько
беспечны, что оставили в грязи отпечатки ног. Обходя окрестности "i"шабоно,"/i" я
видел множество следов того, что здесь побывали Мокототери. А вчера ночью я
уже не сомневался, что здесь что-то неладно, — потому и вернулся так быстро
со старых огородов. — Арасуве немного помолчал, словно желая, чтобы
сказанное получше дошло до всех троих, и заявил: — Если бы вы похитили
Белую Девушку, мы устроили бы набег на вашу деревню, забрали ее обратно, да
прихватили бы еще и ваших женщин.
Мужчина, ранивший Шотоми в ногу, подобрал с земли лук и стрелы. — Я
думал, что сегодня как раз подходящий случай. С Белой Девушкой была только
одна женщина и ребенок. — Тут он с беспомощным видом взглянул на меня. --
Но я ранил не ее, а другую. Должно быть, в вашей деревне живут очень сильные
"i"хекуры,"/i" которые оберегают Белую Девушку. — Он недоверчиво покрутил головой
и взглянул на Арасуве. — Почему у нее мужское оружие? Мы как-то видели ее
на реке с другими женщинами, и она стреляла там в рыбу, как мужчина. Мы не
знали, что о ней думать. Потому-то я в нее и не попал. Я уже просто не знал,
что она такое.
Арасуве велел всем троим идти в "i"шабоно."/i"
Абсурдность всей этой ситуации поразила меня до глубины души, и
расхохотаться мне не позволяла только рана Шотоми, хотя губы все равно
расползались в судорожной улыбке. Я старалась напустить на себя серьезный
вид, но уголки рта то и дело предательски подергивались. Я взялась было
нести Шотоми на спине, но она так смеялась, что нога ее снова начала
кровоточить.
— Будет легче, если я просто обопрусь о тебя, — сказала она. — Нога
уже не так сильно болит.
— Эти Мокототери теперь наши пленники? — спросила я.
Какое-то время она смотрела на меня непонимающими глазами и наконец
сказала: — Нет, в плен берут только женщин.
— Тогда что с ними сделают в "i"шабоно? --"/i" Их накормят.
— Но они же враги. — сказала я. — Они ранили тебя в ногу и должны
быть наказаны.
Шотоми снова посмотрела на меня, словно отчаявшись заставить меня
что-либо понять, и спросила, убила бы я Мокототери, если бы тот не бросил
оружие.
— Конечно, убила бы, — сказала я громко, чтобы услышали мужчины. — Я
бы убила их своими отравленными стрелами.
Арасуве и Этева оглянулись. Их суровые лица растаяли в улыбке. Они-то
знали, что на моих стрелах яда нет. — Это точно, она бы всех вас
перестреляла, — обратился Арасуве к Мокототери. — Белая Девушка не то, что
наши женщины. Белые скоры на расправу.
А я задумалась, смогла бы я ив самом деле выпустить стрелу в
Мокототери. Во всяком случае я бы уж точно врезала ему ногой в пах или
живот, если бы он не бросил оружия. Я отлично понимала, что пытаться
победить более сильного противника было бы чистым безумием, но я не видела
причин, почему, уступая в росте и силе, нельзя захватить нападающего
врасплох резкой оплеухой или ударом ноги. Это наверняка дало бы мне время
убежать. Внезапный удар ногой вывел бы Мокототери из строя даже надежнее,
чем лук и стрелы. И при этой мысли у меня стало спокойнее на душе.
В "i"шабоно"/i" нас встретили мужчины Итикотери с натянутыми луками. Женщины и
дети попрятались в хижинах.
Ко мне подбежала Ритими: — Я знала, что у тебя все будет в порядке, --
сказала она, помогая мне донести свою сводную сестру до хижины Хайямы.
Бабка Ритими промыла ногу теплой водой, затем присыпала рану порошком
"i"эпены. --"/i" Теперь ложись в гамак и лежи смирно, — сказала она девочке. — А
я принесу немного листьев, чтобы обернуть твою рану.
В полном изнеможении я пошла прилечь в свой гамак и, надеясь уснуть,
подтянула повыше его края. Однако вскоре меня разбудил смех Ритими.
Склонившись надо мной, она стала покрывать мое лицо звучными поцелуями. — Я
слышала, как ты перепугала Мокототери.
— А почему спасать меня пришли только Арасуве и Этева? — спросила я.
— Ведь этих Мокототери могло быть и больше.
— Да мой отец и муж вовсе и не ходили тебя спасать, — чистосердечно
призналась Ритими. Она поудобнее устроилась в моем гамаке и принялась
объяснять, что никто в "i"шабоно"/i" даже не знал, что мы с Шотоми и малышом Сисиве
пошли ловить рыбу. Арасуве и Этева наткнулись на нас с Шотоми по чистой
случайности. Арасуве, следуя своим предчувствиям, отправился на разведку по
окрестностям "i"шабоно"/i" сразу же после ночного перехода. Хотя у него и были
подозрения, что творится что-то неладное, он наверное не знал, что
поблизости от деревни околачиваются Мокототери. Ее отец, заявила Ритими,
всего лишь исполнял обязанности вождя и проверял, нет ли где следов
пребывания чужаков. Подобную задачу вождь должен выполнять лично, поскольку
желающих составить ему компанию в таком опасном деле не находилось.
Лишь в последнее время я начала понимать, что хотя Милагрос и
представил мне Арасуве как вождя Итикотери, титул этот был довольно
сомнительным. Власть вождя была ограниченной. Он не носил никаких знаков,
отличающих его от прочих мужчин, а в принятии важных решений принимали
участие все взрослые мужчины деревни. И даже если решение было принято,
каждый мужчина волен был поступать, как ему заблагорассудится. Авторитет
Арасуве основывался на его обширных родственных связях. Его братья,
многочисленные сыновья и зятья придавали ему вес и оказывали поддержку. До
тех пор пока его решения устраивали жителей "i"шабоно,"/i" его авторитет не
подвергался сомнению.
— А как с ним вместе оказался Этева? — Ну, это вообще было совершенно
случайно, — смеясь, ответила Ритими. — Он, видимо, возвращался с. тайного
свидания с какой-нибудь женщиной "i"шабоно"/i" и натолкнулся на своего тестя.
— Ты хочешь сказать, что никто не пришел бы нас спасать? — изумилась
я.
— Узнав, что поблизости враг, мужчины никогда не станут выходить из
"i"шабоно."/i" Слишком легко угодить в засаду.
— Но нас же могли убить! — Женщин убивают очень редко, — убежденно
заявила Ритими. — Они бы захватили вас в плен. Но тогда наши мужчины
совершили бы набег на деревню Мокототери и привели бы тебя обратно, --
утверждала она с поразительным простодушием, словно все это было в порядке
вещей.
— Но они же ранили Шотоми в ногу, — я уже чуть не плакала. — И они
хотели покалечить меня.
— Это все потому, что они не знали, как тебя захватить, — сказала
Ритими, обнимая меня руками за шею. — Они знают, как обращаться с
индейскими женщинами. Нас очень легко похищать. А с тобой Мокототери
совершенно сбились с толку. Можешь радоваться. Ты храбрая, как настоящий
воин. Ирамамове убежден, что у тебя есть особые "i"хекуры,"/i" которые тебя
оберегают, и что они настолько сильны, что даже отклонили выпущенную в тебя
стрелу, и та попала в ногу Шотоми.
— А что сделают с Мокототери? — спросила я, заглядывая в хижину
Арасуве. Трое мужчин, рассевшись в гамаках, словно гости, ели печеные
бананы. — Вы как-то странно обходитесь с врагами.
— Странно? — недоуменно взглянула на меня Ритими. — Мы обходимся с
ними как надо. Разве они не раскрыли свои планы? Арасуве очень рад, что они
провалились.
Ритими заметила, что все трое, возможно, пробудут какое-то время у
Итикотери, особенно если они подозревают о вероятности набега на их деревню
со стороны ее соплеменников. Еще со времен ее деда и прадеда, а то и раньше,
два эти "i"шабоно"/i" устраивают набеги друг на друга. Ритими притянула мою голову
к себе и прошептала на ухо: — Этева давно уже мечтает отомстить этим
Мокототери.
— Этева! Но он же был так рад пойти к ним на праздник, — изумилась я.
— Мне казалось, он хороню к ним относится. Арасуве, я знаю, считает их
вероломной публикой, и даже Ирамамове. Но Этева! Он ведь с таким
удовольствие пел и плясал у них на празднике.
— Я тебе уже говорила, что на праздники ходят не только петь и
плясать, но и выведать чужие планы, — прошептала Ритими и с серьезным видом
добавила: — Этева хочет, чтобы его враг думал, будто он не собирается
мстить за отца.
— Мокототери убили его отца? Ритими прикрыла мне ладонью рот. — Давай
не будем об этом говорить. Вспоминать человека, убитого во время набега, --
это не к добру.
— А что, разве готовится набег? — успела я спросить, прежде чем
Ритими заткнула мне рот печеным бананом.
Она только улыбнулась и ничего не ответила. При одной мысли о набеге
мне стало не по себе, и я чуть не подавилась этим бананом. До сей поры
набеги представлялись мне чем-то ушедшим в далекое прошлое. Несколько раз я
расспрашивала о них Милагроса, но тот отделывался туманными фразами. И
только теперь я подумала, что в голосе Милагроса звучал оттенок сожаления,
когда он говорил, что миссионерам удалось положить конец междеревенским
распрям.
— Что, готовится набег? — спросила я вошедшего в хижину Этеву.
Он посмотрел на меня, сурово нахмурив брови. — Нечего женщинам
задавать такие вопросы.
"b"Глава 20"/b"
Уже начинало темнеть, когда в "i"шабоно"/i" явился Пуривариве. Я не видела его
со времени своей болезни, с той самой ночи, когда он стоял посреди поляны с
руками, с мольбой распахнутыми во тьму. От Милагроса я узнала что шесть дней
и ночей подряд старый "i"шапори"/i" принимал "i"эпену."/i" Старик чуть не сломался под
бременем духов, которых призвал в свою грудь, но продолжал упорно молить их
о моем исцелении от приступа тропической лихорадки.
Ритими особо отметила, что главная трудность с моим исцелением
заключалась в том, что "i"хекуры"/i" не любят, когда их призывают в сезон дождей.
— Тебя спасла только "i"хекура"/i" колибри, — объясняла она. — Дух колибри, хоть
и маленький, но могущественный. Искусный "i"шапори"/i" призывает его как крайнее
средство.
Я без всякого энтузиазма выслушала заверения обнимавшей меня за шею
Ритими насчет того, что случись мне умереть, моя душа не отправилась бы
скитаться по лесу, а мирно вознеслась бы в Дом Грома, ибо тело мое было бы
сожжено, а истолченные в порошок кости съела бы она и вся ее родня.
Я вышла на поляну к Пуривариве и, присев рядом с ним, сказала: — Я уже
выздоровела.
Он поднял на меня мутные, почти сонные глаза и погладил по голове. Его
темная маленькая ладонь двигалась проворно и легко, хотя казалась тяжелой и
неповоротливой. Едва заметная тень нежности смягчила его черты, но он не
произнес ни слова. Интересно, подумала я, знает ли он, что во время болезни
я почувствовала, как клюв колибри рассекает мне грудь. Об этом я не
рассказывала никому.
Вокруг Пуривариве собралась группа мужчин с лицами и телами,
раскрашенными черной краской. Они вдули друг другу в нос "i"эпену"/i" и стали
слушать его заклинания, которыми он молил "i"хекур"/i" покинуть свои убежища в
горах. В слабом свете очагов черные мужские фигуры все больше походили на
тени. Они тихо вторили песнопениям шамана. Во все убыстряющемся темпе
невнятной скороговорки постепенно нарастала мощь и угроза, и я
почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок.
Вернувшись в хижину, я спросила Ритими, что это за обряд исполняют
мужчины.
— Они направляют "i"хекур"/i" в деревню Мокототери убивать врагов.
— И враги действительно умрут? Подтянув коленки, она вперила
задумчивый взгляд в кромешную черноту безлунного и беззвездного неба над
пальмовой крышей и тихо сказала: — Умрут.
В полной уверенности, что настоящего набега так и не будет, я засыпала
и просыпалась под пение заклинаний. Я не столько слышала, сколько зримо
представляла себе звуковые образы, которые взлетали и падали, уносясь с
дымом очагов.
Прошло несколько часов. Я поднялась и села у хижины. Почти все мужчины
разошлись по своим гамакам. На поляне осталось лишь десять человек, в том
числе Этева. Закрыв глаза, они вторили песне Пуривариве. В пропитанном
сыростью воздухе слова доносились четко и внятно: "i"Следуй за. мной, следуй за
моим видением.
Следуй за мной над вершинами деревьев.
Взгляни на птиц и мотыльков; таких красок ты никогда не увидишь на
земле.
Я возношусь на небеса к самому Солнцу."/i"
Песню "i"шапори"/i" внезапно прервал один из мужчин. С криком: — Меня ударило
солнце — жжет глаза! — он вскочил и беспомощно оглянулся в темноте. Ноги
"i"его"/i" подкосились, и он с глухим ударом рухнул на землю. Никто словно ничего и
не заметил.
Голос Пуривариве звучал все требовательнее, словно в стремлении
возвысить всех мужчин до представленного им образа. Он снова и снова
повторял свою песню тем, кто еще оставался рядом. Чтобы мужчины не заплутали
в тумане своих видений, он предупредил их, что на пути к Солнцу в лесных
дебрях и сплетении корней их подстерегают острые копья бамбуковых листьев и
ядовитые змеи. Но больше всего он убеждал мужчин не впадать в сонное
забытье, а шагнуть из тьмы ночи в белую тьму солнца. Он обещал им, что их
тела пропитаются жаром "i"хекур, &"/i" глаза их засияют драгоценным солнечным
светом.
Я просидела у хижины до тех пор, пока заря не стерла с земли остатки
сумерек, и в надежде обнаружить какоенибудь явное свидетельство их
путешествия к Солнцу, стала переходить от одного мужчины к другому,
пристально вглядываясь в их лица.
Пуривариве провожал меня полными любопытства глазами и с насмешливой
улыбкой на изрезанном морщинами лице.
— Ты не найдешь видимых следов того, что они летали к Солнцу, --
сказал он, словно читая мои мысли. — Глаза их тусклы и красны от бессонной
ночи, — добавил он, указывая на мужчин, тупо уставившихся в пустоту и
совершенно безразличных к моему присутствию. — Драгоценный свет, отражение
которого ты ищешь в их зрачках, сияет теперь у них внутри. И видят его
только они сами.
И не дав мне спросить о его путешествии к Солнцу, он вышел из "i"шабоно"/i" и
скрылся в лесу.
В последовавшие за этим дни в деревне воцарилось мрачное тягостное
настроение. Поначалу я лишь смутно чувствовала, а затем уже не могла
отделаться от уверенности, что от меня намеренно скрывают приближение
некоего события. Я стала угрюмой, замкнутой и раздражительной. Пытаясь
перебороть ощущение отчужденности, я старалась скрыть свои дурные
предчувствия, но меня словно осаждали некие не поддающиеся определению силы.
"i"Если я"/i" спрашивала Ритими или любую другую женщину, не надвигаются ли
какие-то перемены, они даже не реагировали на мой вопрос и вместо этого
затевали разговор о каком-нибудь дурацком случае в надежде меня рассмешить.
— На нас готовится набег? — наконец спросила я у Арасуве в один
прекрасный день.
Он повернул ко мне озабоченное лицо, словно пытался, но не мог
разобрать мои слова.
Я сконфузилась, разнервничалась и чуть не заплакала.
Я сказала ему, что не такая уж я дура, чтобы не замечать, что мужчины
постоянно находятся в боевой готовности, а женщины боятся ходить одни на
огороды или рыбную ловлю.
— Почему никто мне не может сказать, что происходит? — выкрикнула я.
— А ничего такого и не происходит, — спокойно ответил Арасуве и,
закинув руки за голову, поудобнее растянулся в гамаке. Он тоже заговорил на
совершенно постороннюю тему, то и дело посмеиваясь по ходу рассказа. Но меня
это не успокоило. Я не стала смеяться вместе с ним, не стала даже слушать
его слов и, к его полному изумлению, сердито потопала в свою хижину.
Целыми днями я чувствовала себя несчастной, то обижаясь на всех, то
жалея себя. Я стала плохо спать. Я постоянно твердила себе, что ко мне,
полностью принявшей новый образ жизни, ни с того ни с сего стали относиться
как к чужой. Я злилась и считала себя обманутой. Я не могла смириться с тем,
что Арасуве не захотел доверить мне свою тайну. Даже Ритими не проявляла
особой охоты меня успокоить. Я страстно желала, чтобы здесь оказался
Милагрос.
Уж он бы наверняка развеял все мои тревоги. Уж он бы все мне рассказал.
Однажды ночью, когда я еще не совсем впала в сонное забытье, а витала
где-то между сном и явью, на меня обрушилось внезапное озарение. И пришло
оно не в словах, но преобразилось в целую последовательность мыслей и
воспоминаний, вспыхивавших передо мной яркими образами, и все вдруг
предстало в истинном свете.
Меня охватило ликование. Я расхохоталась с облегчением, переросшим в
настоящее веселье. Я слышала, как мой смех эхом разносится по всем хижинам.
Сев в гамаке, я увидела, что почти все Итикотери хохочут вместе со мной.
Арасуве присел у моего гамака.
— Тебя не свели с ума лесные духи? — спросил он, взяв мою голову в
ладони.
' — Свели, — все еще смеясь, ответила я и заглянула в его глаза; они
блестели в темноте. Я обвела глазами Ритими, Тутеми и Этеву, стоявших возле
Арасуве с заспанными любопытными лицами, раскрасневшимися от смеха.
Из меня бесконечным потоком полились слова, громоздясь друг на дружку с
поразительной быстротой. Я заговорила по-испански, и не потому что хотела
что-то скрыть, а потому что на их языке мои объяснения не имели бы никакого
смысла. Арасуве и все остальные слушали так, словно все понимали, словно
чувствовали, как мне необходимо избавиться от царившего во мне смятения.
А я, наконец, осознала, что для них я и есть чужачка, и мои требования
быть в курсе таких дел, о которых Итикотери не говорят даже в своем кругу,
были вызваны только моим повышенным самомнением. И уж в совершенно несносное
существо превратила меня мысль о том, что меня оставляют в стороне, не
подпускают к чему-то такому, что я имею полное право знать. Это свое право
знать я не подвергала ни малейшему сомнению, и это делало меня несчастной,
лишало всех тех радостей, которыми я так дорожила прежде. Угрюмость и
подавленность находились не вне, а внутри меня и как-то передавались в
"i"шабоно"/i" и к его жителям.
Мозолистая ладонь Арасуве легла на мою тонзуру. Я нисколько не
стыдилась своих чувств и с радостью поняла, что только я сама могу возродить
ощущение чуда и волшебства от пребывания в другом мире.
— Вдуй-ка мне в нос "i"эпену, --"/i" велел Арасуве Этеве. — Я хочу
убедиться, что злые духи не тронут Белую Девушку.
Я услышала бормотание, тихий ропот голосов, приглушенный смех, и под
монотонное пение Арасуве погрузилась в спокойный сон, как не спала уже много
дней. Маленькая Тешома, которая уже давненько не забиралась ко мне в гамак,
разбудила меня на рассвете. — Я слышала, как ты смеялась вчера среди ночи,
— сказала она, уютно прижимаясь ко мне. — Ты не смеялась так давно, и я
боялась, что ты больше никогда не засмеешься.
Я заглянула в ее блестящие глазенки, словно могла найти в них ответ,
который позволил бы мне в будущем избавляться с помощью смеха от всех
душевных смут и тревог.
Непривычная тишина глухой пеленой опускалась на "i"шабоно"/i" по мере того,
как вокруг нас сгущались ночные сумерки. Я уже почти засыпала под
убаюкивающее прикосновение пальцев Тутеми, искавших вшей у меня в волосах.
Крикливая болтовня женщин, занятых приготовлением ужина и кормлением
младенцев, истаяла до шепота. Словно по чьему-то безмолвному приказу,
ребятишки прекратили свои шумные вечерние забавы и собрались в хижине
Арасуве послушать сказки старого Камосиве. Он, казалось, был совершенно
увлечен собственными речами, драматически жестикулируя по ходу
повествования. Но глаз его внимательно следил за длинными клубнями батата,
зарытыми в горячие угли. С благоговейным трепетом я смотрела, как старик
голыми руками вытаскивает клубни из огня и, не дожидаясь, пока те остынут,
отправляет их в рот.
Со своего места я видела над верхушками деревьев луну на ущербе,
которую то и дело закрывали бредущие по небу и светившиеся прозрачной
белизной облака. Внезапно тишину ночи пронзил жуткий вопль — нечто среднее
между визгом и рычанием. В тот же момент из темноты возник Этева с лицом и
телом, раскрашенным в черный цвет. Он встал перед кострами, горящими в
центре деревенской поляны, и застучал луком о стрелы, подняв их над головой.
Я не видела, из чьей хижины появились остальные, но рядом с Этевой, с
такими же черными лицами, на поляне встали еще одиннадцать мужчин.
Арасуве подровнял шеренгу, пока все не выстроились в одну линию, и,
поправив последнего, сам встал в строй и запел низким гнусавым голосом.
Последнюю строку песни все подхватили хором. В этой приглушенной гармонии я
различала каждый голос в отдельности, не понимая ни слова. Чем дольше они
пели, тем большая, казалось, их охватывала ярость. В конце каждой песни они
издавали самые свирепые вопли, которые я когда-либо слышала. Как ни странно,
мне стало казаться, что чем громче они вопят, тем дальше уходит их ярость,
как будто она перестала быть частью их раскрашенных в черное тел.
Внезапно они смолкли. Неверный свет костров подчеркивал гневное
выражение их застывших, похожих на маски лиц и лихорадочный огонь в глазах.
Я не видела, подал ли Арасуве какую-то команду, но они рявкнули в один
голос: — С какой радостью увижу я, как моя стрела вонзается в тело врага. С
какой радостью увижу я, как его кровь хлынет на землю.
Держа оружие высоко над головами, воины сломали строй, собрались в
тесный кружок и стали что-то выкрикивать, сначала тихо, затем такими
пронзительными голосами, что меня мороз продрал по коже. Затем они снова
смолкли, и Ритими шепнула мне на ухо, что мужчины вслушиваются в эхо своих
криков, чтобы определить, с какой стороны оно вернулось. Эти отголоски,
пояснила она, приносят с собой духов врага.
Завывая и стуча оружием, мужчины пустились вскачь по поляне, но Арасуве
их успокоил. Еще дважды они собирались в тесный кружок и орали во всю мочь.
Затем, вместо того чтобы направиться в лес, как я ожидала и боялась, мужчины
подошли к хижинам, стоящим у самого входа в "i"шабоно."/i" Там они легли в гамаки и
вызвали у себя рвоту.
— Зачем они это делают? — спросила я у Ритими.
— Когда они пели, они пожирали своих врагов, — пояснила она. — А
теперь им надо избавиться от гнилого мяса.
Я вздохнула с облегчением, хотя и была неожиданно для себя разочарована
тем, что набег состоялся лишь символически. Незадолго до рассвета меня
разбудили плач и стенания женщин, и я стала тереть глаза, чтобы
удостовериться, что не сплю. Время словно остановилось, потому что мужчины
стояли на поляне в той же самой стройной шеренге, что и глубокой ночью. Их
крики утратили прежнюю свирепость, как будто женский плач смягчил их гнев.
Забросив банановые гроздья, сложенные у входа в "i"шабоно,"/i" себе на плечи,
они с театральной торжественностью зашагали по тропе в сторону реки.
Мы со старым Камосиве в отдалении последовали за мужчинами. Я подумала
было, что начинается дождь, но это была лишь роса, капающая с листка на
листок. На мгновение мужчины замерли, и их тени четко обозначились на
светлом прибрежном песке. Полумесяц уже прошел свой небесный путь и слабо
мерцал в туманном воздухе. Мужчины скрылись с глаз, и песок словно всосал их
тени. Я услышала только удаляющийся в глубину леса шорох листьев и треск
веток. Туман сомкнулся вокруг нас непроницаемой стеной, будто ничего и не
произошло, будто все увиденное было всего лишь сном.
Присев возле меня на камень, старый Камосиве чуть тронул мою руку. — Я
уже не слышу эха их шагов, — сказал он и медленно побрел в воду. Дрожа от
холода, я пошла за ним. Я чувствовала, как мелкая рыбешка, прятавшаяся в
корнях под водой, тычется мне в ноги, но в темной воде ничего не было видно.
Пока я досуха вытирала Камосиве листьями, он тихо посмеивался. --
Смотри, какой "i"сикомасик, --"/i" радостно заметил он, указывая на белые грибы,
растущие на гнилом стволе дерева.
Я собрала их для него и завернула в листья. Поджаренные на костре, они
считались большим деликатесом, особенно среди стариков.
Камосиве протянул мне кончик своего сломанного лука, и я вытащила его
на скользкую тропу, ведущую к "i"шабоно."/i" Туман не поднимался весь день, словно
солнце побоялось оказаться свидетелем перехода мужчин через лес.
"b"Глава 21"/b"
Маленькая Тешома села рядом со мной на поваленное дерево в зарослях
бамбуковой травы. — Ты не будешь ловить лягушек? — спросила я.
Она под
...Поділитися у соцмережах
