Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.

      Флоринда Доннер Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
Флоринда ДОННЕР
СОН ВЕДЬМЫ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Труд Флоринды Доннер имеет для меня особое значение. Он, фактически, находится в согласии с моей собственной работой, но в то же время несколько отходит от нее. Флоринда Доннер - мой соратник. Мы оба вовлечены в одно и то же занятие; мы оба принадлежим миру дона Хуана Матуса. Отличие происходит из-за того, что она женщина. В мире дона Хуана мужчины и женщины идут в одном направлении, одним и тем же путем воина, но по противоположным краям дороги. Поэтому взгляды на одни и те же явления получены с этих двух позиций и разнятся в деталях, но не в целом. Такая близость к Флоринде Доннер при любых других обстоятельствах могла бы неизбежно породить скорее чувство верности, чем безжалостной проверки. Но по предпосылкам пути воина, которому мы оба следуем, верность выражается только в требовании чего-то лучшего для себя. Для нас лучшее означает полную проверку всего того, что мы делаем. Следуя учению дона Хуана, я предпринял безжалостную проверку работы Флоринды Доннер. И нашел, что для меня здесь имеется три различных уровня, три четкие сферы ее оценки. Во-первых - это богатые подробности ее описания и повествования. По-моему, эти детали этнографичны. Мелочи повседневной жизни, заурядные для культурного окружения описанных персонажей, представляют собой нечто совершенно нам неизвестное. Во-вторых - все сделано очень изящно. Я рискну сказать, что этнограф должен быть еще и писателем. Для того, чтобы ввести нас в этнографическое описание мира, этнограф должен быть более чем ученым-обществоведом, он должен быть художником. Третьим является честность, простота и прямолинейность работы. И здесь я, без сомнения, очень требователен. Флоринда Доннер и я сформированы одними и теми же силами; поэтому ее труд подчинен общей модели устремления к совершенству. Дон Хуан учил, что наш труд должен быть полным отражением нашей жизни. Я не в силах выразить чувство восхищения и уважения воина к Флоринде Доннер, той, кто в одиночестве, имея мизерный шанс, сохранила свое душевное равновесие и осталась верным последователем пути воина и учения дона Хуана.
Карлос Кастанеда
ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА
В предиспанские времена штат Миранда на северо-востоке Венесуэлы был населен индейскими племенами карибов и кинарикотов. В колониальную эпоху здесь появились две другие расовые и культурные группы: испанские колонизаторы и африканские рабы, которых испанцы принуждали работать на своих плантациях и рудниках. Потомки индейцев, испанцев и африканцев образовали смешанное население, которое в настоящее время населяет мелкие деревушки, селения и города, разбросанные в прибрежной и материковой зоне. Некоторые города штата Миранда известны своими травниками и знахарями, многие из которых были спиритами, медиумами и магами. В середине семидесятых годов я приехала в Миранду. Будучи в то время студентом-антропологом и интересуясь знахарством, я работала с женщиной-знахаркой. Учитывая ее просьбу остаться неизвестной, я назову ее Мерседес Перальтой, а ее город - Курминой. С разрешения знахарки, так четко и точно, как только могла, я записывала в свой полевой блокнот все, что касалось моих отношений с ней, начиная с момента моего прихода в ее дом. Мною записаны несколько историй, рассказанных некоторыми из ее пациентов. Поэтому настоящая работа состоит из частей моего полевого блокнота и рассказов этих пациентов, причем материал подбирала лично Мерседес Перальта. Части, взятые из дневника, написаны от первого лица. Рассказы пациентов приведены в третьем лице. Единственной вольностью в обращении с материалом является изменение имен и личных дат персонажей рассказов.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Все началось для меня с трансцендентального события; события, которое определило ход моей жизни. Я встретилась с нагвалем. Он был индейцем из северной мексики. Словарь испанской королевской академии определяет термин "нагваль", как испанскую адаптацию слова "нахуталь", которое означает колдуна или мага на языке аборигенов южной мексики. До сих пор в современной мексике существуют традиционные истории о нагвале, человеке древних времен, обладающие необычайными силами, способном выполнять действия, которые не поддаются воображению. Однако, в настоящее время и в городе, и на селе, нагваль считается чистой легендой. Впечатление такое, что они живут в народных сказаниях, в мире фантазии и слухов. Тем не менее, нагваль, которого я встретила, был реальным. В нем не было ничего иллюзорного. Когда я спросила его о хорошо известной уникальности, которая делала его нагвалем, он предъявил по-видимости простую, и все же совершенно сложную идею, в стиле объяснения того, что он делал, и того, кем он был. Он рассказал мне, что нагвальство начинается с двух несомненных фактов: факта того, что люди являются необычными существами, живущими в необычайном мире; и факта того, что ни при каких обстоятельствах ни человек, ни мир не могут считаться доказанными и определенными. Он сказал, что из этих простых предпосылок вырастает простой вывод: нагвальство срывает одну маску и немедленно надевает другую. Нагвали срывают маску, которая позволяет нам видеть себя и мир, в котором мы живем, как нечто обычное, неприхотливое, предсказуемое и повторяющееся; они надевают вторую маску, ту, которая поможет нам увидеть себя - и наше окружение - как потрясающие события, которые расцветают только на краткий миг и никогда не будут повторены вновь. После встречи с этим незабываемым нагвалем у меня был момент нерешительности и колебаний, исключительно благодаря страху, который я почувствовала при пересмотре подобного впечатляющего примера. Я хотела убежать от нагваля и его предметов поиска, но не смогла сделать это. Немного позже я сделала решительный шаг и присоединилась к нему и его партии. Но это не рассказ о нагвале, хотя его идеями и влиянием отмечено все, что я делала. Не мое дело писать или даже упоминать о нем. Есть другие в его группе, кто делает это. Когда я присоединилась к нему, он устроил мне в мексике встречу с необычайной и поразительной женщиной - возможно, она была самой осведомленной и влиятельной женщиной в его группе. Ее звали Флоринда матус. Несмотря на ее одежду скучно-однообразного цвета, она имела врожденное изящество высокой и тонкой женщины. Ее немного бледное лицо, худощавое и строгое, было увенчано косой светлых волос и привлекало большими светящимися глазами. Ее хриплый голос и радостный смех успокоили мой необоснованный страх перед ней. Нагваль оставил меня на ее попечение. Я сразу же спросила Флоринду, была ли она сама тоже нагвалем. Как-то загадочно улыбаясь, она уточнила определение этого слова: "Быть колдуном, магом или ведьмой не означает быть нагвалем. Но любой из них может стать им, если он или она примут ответственность и поведут группу мужчин или женщин, вовлеченных в определенный поиск знаний". Когда я спросила ее, что представляет собой этот поиск, она ответила, что этим мужчинам или женщинам надо найти вторую маску, которая помогла бы им увидеть себя и мир такими, какими мы действительно являемся - потрясающими событиями. Но здесь не будет рассказа о Флоринде, несмотря на то, что эта женщина наставляла меня в каждом действии, которое я выполняла. Это скорее рассказ об одной из многих вещей, которые она заставила меня делать. - Для женщины поиск знания в самом деле очень любопытная вещь, - сказала мне однажды Флоринда. - мы проходим здесь через странную уловку. - Почему это так, Флоринда? - Потому что женщина в действительности этого не хотят. - Я хочу. - Ты говоришь, что хочешь. В действительности ты не хочешь этого. - Я здесь, с тобой. Разве это не говорит о моем желании? - Нет. Случилось так, что ты понравилась нагвалю. Его индивидуальность одолела тебя. Я сама такая же. Я была ошеломлена предшествующим нагвалем. Он был самым неотразимым магом. - Я допускаю, что ты права, но лишь отчасти. Я хочу участвовать в поиске нагваля. - Я не сомневаюсь в этом. Но этого недостаточно. Женщинам необходимы некоторые особенные уловки, чтобы добраться до сути самих себя. - Какие уловки? О какой сути самой себя ты говоришь, Флоринда? - Если внутри вас есть что-то, о чем вы не знаете, например, скрытые резервы, неожиданная наглость и коварство, или благородство души в минуты горя и боли, это должно выйти, когда мы сталкиваемся с неизвестным, оставаясь одинокими, без друзей, без привычных групп, без поддержки. Если при таких обстоятельствах из вас ничего не вышло, значит, у вас ничего и нет. И прежде, чем сказать, что ты действительно жаждешь поисков нагваля, определи для себя, имеется ли что-нибудь внутри тебя. Я требую, чтобы ты сделала это. - Я не думаю, что получу какую-то пользу, проверяя себя. - Тогда вот мой вопрос: можешь ли ты жить без знания того, имеется или нет что-либо скрытое внутри тебя? - Но что, если я одна из тех, у кого ничего нет? - Если это так, тогда я задам тебе свой второй вопрос. Можешь ли ты продолжать жить в мире, избранном тобой, если ты не имеешь ничего внутри себя? - Почему же, конечно, я могу продолжать быть здесь. Я уже присоединилась к тебе. - Нет, ты только думаешь, что избрала мой мир. Избрание мира нагваля - это не просто тема для разговора, как у тебя. Ты должна доказать это. - Как, по-твоему, я могу это сделать? - Я дам тебе намек. Ты не последуешь ему, но если все же захочешь, поезжай одна туда, где ты родилась. Ничто не может быть лучше и легче, чем это. Иди и возьми свой шанс, каким бы он ни был. - Но твой совет непрактичен. У меня нет добрых чувств к этому месту. Я не смогу оставаться там в хорошем состоянии. - Тем лучше; шансы будут против тебя. Именно поэтому я и выбрала твою родину. Женщине не нравится быть слишком обеспокоенной; если она заботится о вещах, она связана. Докажи мне, что ты не поступишь таким образом. - Посоветуй мне, что я должна делать в этом месте? - Будь собой. Делай свою работу. Ты говорила, что ты хочешь стать антропологом. Будь им. Что может быть проще?

2

Несколько лет спустя, следуя советам Флоринды, я наконец вернулась в Венесуэлу - туда, где родилась. На первый взгляд я собирала антропологические данные о знахарской практике. В действительности я исполняла здесь, по наставлению Флоринды, необходимые уловки, чтобы обнаружить, обладаю ли я скрытыми резервами, без которых невозможно оставаться в мире нагваля. Согласие на то, что моя поездка будет предприниматься в одиночестве, было вытянуто из меня почти силой. Строго и решительно Флоринда заметила, что ни при каких обстоятельствах я не должна советоваться с кем-либо во время поездки. Зная, что я учусь в колледже, она порекомендовала мне не пользоваться привилегиями академической жизни. Я не могла просить о стипендии, имея научного руководителя, не могла даже просить помощи у родных и близких. Я должна была позволить обстоятельствам диктовать путь следования, и приняв только его, я бросилась в это с неистовством женщины на пути нагваля. Я договорилась поехать в Венесуэлу с неофициальным визитом. Мне можно было видеться с родственниками. Я думала и собирала сведения о любой возможности для будущего исследования в культурной антропологии. Флоринда хвалила меня за быстроту и тщательность, хотя мне кажется, она забавлялась со мной. Хвалить меня было не за что. Я напомнила ей, что меня волнует отсутствие ее инструкций. Снова и снова я просила ее более детально раскрыть мою роль в Венесуэле. Чем ближе подходила дата моего отъезда, тем больше я беспокоилась об исходе всего этого. Я настаивала, правда, не в очень ясных выражениях, на необходимости более определенных инструкций. Мы сидели в плетеных креслах, удобно подбитых мягкими подушками, в тени фруктовых деревьев, растущих в ее огромном дворе. В своем длинном кисейном платье, в своей широкополой шляпке, обмахиваясь разрисованным веером, она выглядела человеком другой эпохи. - Забудь об определенной информации, - сказала она нетерпеливо. - она не принесет тебе никакой пользы. - Она обязательно даст мне массу полезного, - настаивала я. - я действительно не понимаю, почему ты не сделаешь этого для меня, Флоринда. - Вини в этом тот факт, что я нахожусь в мире нагваля; тот факт, что я женщина, и что я принадлежу другому настроению. - Настроению? Что ты подразумеваешь под настроением? Она посмотрела на меня далеким беспристрастным взглядом. - Хотела бы я, чтобы ты слышала свои слова. Какое настроение? - передразнила она меня. Ее лицо выразило презрение. - видишь ли, аккуратная расстановка мыслей и дел не для меня. Для меня порядок отличается от аккуратной расстановки вещей. Я не проклинаю глупость и не имею терпение. Это является настроением. - Это звучит ужасно, Флоринда. Я была уверена, что в мире нагваля люди стоят выше мелочности и не ведут себя нетерпеливо. - Быть в мире нагваля значит ничего не делать со своим настроением, - сказала она, сделав смешной, безнадежный жест. - ты же видишь, я безупречно нетерпима. - Мне действительно хочется знать, что означает быть безупречно нетерпимой. - Это означает, например, что я полностью сознаю, как ты надоела мне со своей глупой настойчивостью, выспрашивая подробные инструкции. Моя нетерпимость говорит мне, что я должна остановить тебя. Но моя безупречность заключается в том, чтобы заставить тебя замолчать немедленно. Все это выльется в следующее, - продолжала она, - если ты, несмотря на мое предупреждение, будешь упорствовать в просьбе о подробностях, что вызвано только твоей дурной привычкой иметь все разжеванным, я ударю тебя, чтобы ты остановилась. Но я никогда не буду сердита или обижена на тебя. Несмотря на ее серьезный тон, я засмеялась. - Ты действительно будешь меня бить, Флоринда? Хорошо, лупи меня, если тебе это нужно, - добавила я, рассматривая ее решительное лицо. - но мне надо знать, что я буду делать в Венесуэле. Я схожу с ума от волнения. - Все верно! Если ты настаиваешь на знании деталей, которые я считаю важными, я расскажу тебе. Я надеюсь, ты понимаешь, что мы разделены бездной, и через эту бездну нельзя перебросить мост с помощью болтовни. Мужчины могут строить мосты из своих слов, а женщины не могут. Сейчас ты подражаешь мужчинам. Женщины делают мост из своих поступков. Ты знаешь, что мы даем рождение. Мы создаем людей. Я настаиваю на твоем отъезде для того, чтобы ты в одиночестве определила, что является твоими сильными сторонами, а что - слабостями. - Я понимаю, о чем ты говоришь, Флоринда, но прими во внимание мое положение. Флоринда смягчилась, отбросив резкий ответ, уже готовый сорваться с ее губ. - Все верно, все верно, - сказала она устало, жестом приказав мне поставить свой стул рядом с ней. - я дам тебе подробные детали того, что я считаю важным для твоей поездки. К счастью для тебя, это не будет подробной инструкцией, за которой ты гоняешься. Ты хочешь, чтобы я точно расписала тебе, что делать в будущей ситуации и когда это делать. То, о чем ты просишь, совершенно глупо. Как я могу дать тебе инструкции о том, чего еще не существует? Лучше я дам тебе взамен инструкции, как привести в порядок свои мысли, чувства и реакции. Используя их, ты справишься с любой возможностью, которая может представиться. - Ты это серьезно, Флоринда? - спросила я недоверчиво. - Я смертельно серьезна, - уверила она меня. Наклоняясь вперед на своем стуле, она продолжала говорить, сопровождая все улыбкой и смехом. - первым подробным пунктом считается проведение инвентаризации самой себя. Видишь ли, в мире нагваля мы должны отвечать за свои поступки. Она начала напоминать мне то, что знала о пути воина. За то время, что я была с ней, говорила она, я прошла обширную практику в тяжелой психологии мира нагваля. Поэтому любые детальные инструкции, которые она могла мне сейчас преподнести, фактически были подробным напоминанием о пути воина. - На пути воина женщина не чувствует себя важной, - продолжала она, словно декламируя что-то заученное наизусть, - так как важность смягчает неистовство. На пути воина женщины свирепы. Они остаются неистово беспристрастными при любых условиях. Они не требуют ничего, но готовы дать себе все, что угодно. Они неистово ищут сигнал из души вещей в виде доброго слова, уместного жеста; и когда они находят его, то выражают свою благодарность, удваивая свое неистовство. На пути воина женщины не рассуждают. Они неистово стушевываются для того, чтобы слушать и наблюдать, поэтому они могут покорять и быть покорными своим победителям, или быть побежденными возвеличены поражением. На пути воина женщины не сдаются. Они могут быть побеждены тысячи раз, но они никогда не сдаются. И превыше всего, на пути воина женщины свободны. Не смея перебивать ее, я продолжала очарованно смотреть на Флоринду, хотя и не совсем понимала то, о чем она говорит. Я почувствовала острое отчаяние, когда она остановилась, будто ей нечего было больше мне сказать. Совершенно не желая того, я бесконтрольно расплакалась. Я знала, что то, о чем она говорит, не поможет мне решить свои проблемы. Она позволила мне поплакать немного, а затем рассмеялась. - Ты на самом деле плачешь! - недоверчиво воскликнула она. - Ты самая бессердечная и бесчувственная из всех, кого я встречала, - сказала я сквозь рыдания. - ты готова отправить меня бог знает куда, и даже не говоришь, что мне там делать. - Но я уже сделала это, - сказала она, спокойно улыбаясь. - То, что ты сказала, не имеет значения в реальной жизненной ситуации, - сердито возразила я. - а сама ты выглядишь, как диктатор, который выкрикивает с трибуны лозунги. Флоринда весело смотрела на меня. - Ты будешь удивлена, как много пользы можно извлечь из этих глупых лозунгов, - сказала она. - но сейчас давай придем к соглашению. Я никуда не гоню тебя. Ты женщина на пути воина, ты вольна делать все, что пожелаешь, и ты знаешь это. Ты еще не поняла, что мир нагваля повсюду. Я не учитель для тебя; я не наставник для тебя; я за тебя не отвечаю. Только ты за себя в ответе. Самой трудной вещью, которую следует понять о мире нагваля, является то, что он предлагает полную свободу. Но свобода не освобождает. Я взяла тебя под свое крылышко из-за того, что у тебя есть естественная способность видеть все так, как оно есть, ты можешь убрать себя из ситуации и увидеть в этом нечто удивительное. Это дар; ты была рождена такой. Для обычных людей требуются годы, чтобы убрать себя из своих затруднений с самим собой и обрести способность видеть в этом нечто удивительное. Не считаясь с ее похвалой, я продолжала беспокоиться. В конце концов она успокоила меня, пообещав, что перед моим отъездом даст мне подробную информацию, какую я только пожелаю. Я ждала ее в зале ожидания аэропорта, но Флоринда не пришла. Удрученная и переполненная жалостью к себе, я дала волю своему отчаянию и разочарованию. Под любопытными взорами прохожих я села и заплакала. Я не чувствовала себя такой одинокой никогда раньше. Все, о чем я могла думать тогда, так это только о том, что никто не пришел проводить меня, никто не помог мне нести мои чемоданы. Я всегда пользовалась услугами родственников и друзей, провожавших меня. Флоринда предупреждала меня, что любой, кто выбрал мир нагваля, должен быть готов к неистовому одиночеству. Она ясно выразилась, что для нее одиночество означает не уединенность, а физическое состояние уединенности.

3

Я никогда себе не представляла, какой защищенной была моя жизнь. В комнате отеля в каракасе, одна и без каких-нибудь идей о том, что делать, я только сейчас испытала одиночество, о котором говорила Флоринда. Единственное, что я могла еще делать - это сидеть в кровати и смотреть телевизор. Я не желала касаться своих чемоданов и даже подумывала улететь обратно в Лос-Анджелес. Моих родителей в это время в Венесуэле не было, а с братьями я не смогла созвониться. Только после огромного усилия я начала распаковывать свои вещи. И вдруг нашла записку, написанную Флориндой; она была аккуратно спрятана внутри пары сложенных брюк. Я жадно прочла ее. "Не беспокойся о мелочах. Если имеешь убеждение, то мелочи склонны подчиняться обстоятельствам. Твоим планом может быть следующее. Выбери что-нибудь и назови это началом. Затем иди и стань лицом к началу. Встав лицом к лицу с началом, позволь ему сделать с собой все, что угодно. Я надеюсь, что твои убеждения не позволят тебе выбрать начало с причудами. Смотри на вещи реально и скромно. Начни это сейчас! Для начала можешь делать все, что хочешь". Обретя решительность Флоринды, я взяла телефон и набрала номер моей старой подруги. У меня не было уверенности, что она еще живет в каракасе. Вежливая дама, ответившая мне, дала несколько других номеров, так как моя знакомая недолго жила по этому адресу. Я начала звонить всем, кого знала, мне нельзя было останавливаться. Начало овладело мной. В конце концов я нашла супружескую пару, которую знала с детства. Это были друзья моих родителей. Они захотели увидеть меня немедленно. Собираясь на свадьбу, они настояли на том, чтобы я присоединилась к ним. Они уверяли меня, что все будет хорошо. На свадьбе я встретила бывшего священника-иезуита, который был антропологом-любителем. Мы проговорили с ним много часов подряд. Я рассказала ему о своем интересе к антропологическим изысканиям. Как будто ожидая от меня этого, он начал излагать спорные мнения о народных целителях, раскрывая социальную роль, которую они играли в своем окружении. Я не упоминала целителей или целительство вообще, как возможное направление моих изысканий, хотя они и стояли для меня на первом плане. Вместо чувства радости, что он, казалось бы, следует моим сокровенным желаниям, я начала опасаться, что стою на грани срыва. Когда же он сказал, что мне не следует посещать городок Сортес, хотя его и принято считать центром спиритизма в западной Венесуэле, я почувствовала, что он мне надоел до чертиков. Он, казалось, предвосхищал каждый мой шаг. Это был именно тот городок, куда я собиралась съездить, если не случится чего-нибудь еще. Я вполне оправдала себя и уже собиралась покинуть священника, когда он довольно крикливым тоном сказал, что мне нужно серьезно подумать о поездке в Курмину, в северную Венесуэлу, где я могла бы найти феноменальную удачу, так как город был новым и истинным центром спиритизма и знахарства. - Я не понимаю, как и откуда, но я знаю, что ты до смерти хочешь встретиться с ведьмами Курмины, - сказал он сухим деловым тоном. Он взял кусок бумаги и начертил карту области. Затем отметил точные расстояния в километрах от каракаса до разных мест, где, как он говорил, жили спириты, маги, ведьмы и знахари. Он уделил особое внимание имени Мерседес Перальты. Совершенно бессознательно он выделил его, сначала окружив его, а затем начертив вокруг него жирной линией квадрат. - Она спиритуалистка, ведьма и знахарка, - сказал он, улыбаясь мне. - ты, наверное, захочешь повидать ее? Я знала, о ком он говорит. Под руководством Флоринды я встречалась и сотрудничала со спиритами, магами, ведьмами и знахарями северной мексики и среди латинского населения южной калифорнии. С самого начала Флоринда дала мне их классификацию. Спириты являются практиками, которые умоляют души святых или чертей заступиться за них, а в некоторых случаях - за их пациентов. Их функция заключается в том, чтобы войти в контакт с духами и истолковать их советы. Советы даются посредством встреч, на которые вызывают духов. Маги и ведьмы являются практиками, которые влияют на своих пациентов непосредственно. С помощью знания оккультных наук они прикладывают неизвестные и непредсказуемые элементы к двум типам людей, которые приходят посмотреть на них. Это пациенты, ищущие помощи, и клиенты, жаждущие взглянуть на магические дела. Целители являются практиками, которые стремятся исключительно к восстановлению здоровья и благополучия. Флоринда подстраховалась, она включила в эту классификацию все возможные классификации этих трех. В шутливой форме, но со всей серьезностью, она утверждала, что в вопросе восстановления здоровья я предрасположена верить, что незападные методы менее эффективны, чем медицина запада. Она пояснила, что я ошибаюсь, не понимая, что лечение зависит от практикующего лечение, а не от знания тела. Она утверждала, что незападных методов лечения, как отдельной вещи, нет, поскольку лечение, в отличие от медицины, не является оформленной дисциплиной. Флоринда шутила надо мной, высмеивая мой предрассудок верить в то, что если пациент вылечился с помощью лекарственных растений, массажа или магических заклинаний, то либо болезнь была психосоматической, либо лечение было результатом везения, счастливой случайности, к которой сам практик не имеет никакого отношения. Флоринда была убеждена, что человек, который удачно восстанавливает здоровье, будь он доктор или народный целитель, является тем, кто может изменять фундаментальные ощущения тела о себе и своих связях с миром - то есть тот, кто предоставляет свой ум и тело новым возможностям, при помощи которых могут быть сломаны привычные формы шаблонов, которым тело и ум приучены подчиняться. Флоринда долго смеялась, когда я выразила искреннее удивление, выслушав подобные мысли, бывшие в то время для меня революционными. Она сказала мне, что все, о чем она говорит, происходит от знания, которое она делит со своими спутниками в мире нагваля. Следуя инструкциям, данным Флориндой в записке, я позволила ситуации вести меня; я дала ей развиться с минимальным вмешательством с моей стороны. Я чувствовала, что должна переехать в Курмину и увидеть женщину, о которой говорил бывший священник-иезуит. Когда я впервые приехала в дом Мерседес Перальты, мне пришлось немного подождать в затемненном коридоре, прежде чем я услышала голос, звавший меня из-за портьеры, служившей дверью. Я поднялась по двум ступенькам, ведущим в большую, слабо освещенную комнату, где чувствовался запах сигар и нашатыря. Несколько свечей, горевших на массивном алтаре у дальней стены, освещали статуэтки и картины святых, расставленные вокруг облаченной в голубую мантию девы из Коромото. Это была прекрасно вырезанная статуя с красными смеющимися губами, румяными щеками и глазами, которые, казалось, пристально смотрели на меня снисходительным и всепрощающим взором. Я чуть-чуть прошла. В углу, почти скрытая между алтарем и высоким прямоугольным столом, сидела Мерседес Перальта. Она казалась спящей, ее голова откинулась на спинку стула, глаза были закрыты. Она выглядела очень старой. Я никогда не видела такого лица. Даже в своей спокойной неподвижности оно выдавало пугающую силу. Отблеск свечей скорее смягчал, чем подчеркивал решительность, отпечатанную в сети морщин. Она медленно открыла глаза - они были огромными, миндальной формы. Белки ее глаз незаметно меняли свой цвет. Сначала ее глаза были почти пустыми, затем они ожили и пристально посмотрели на меня с тревожной прямотой ребенка. Прошло несколько секунд и постепенно под ее пристальным взглядом, который не был ни враждебным, ни дружелюбным, я начала чувствовать себя неудобно. - Добрый день, донья Мерседес, - приветствовала я ее прежде, чем окончательно потерять всю свою храбрость и убежать из дома. - мое имя Флоринда Доннер, и я буду очень прямолинейной, чтобы не занимать твое ценное время. Она несколько раз мигнула, подстраивая свои глаза, чтобы продолжать смотреть на меня. - Я приехала в Венесуэлу изучать методы лечения, - продолжала я, приобретая уверенность. - я учусь в университете в соединенных штатах, но мне по-настоящему нравится быть знахаркой. Я могу платить тебе, если ты примешь меня, как ученицу. Но даже если ты не примешь меня в ученицы, я могу заплатить тебе за любую информацию, которую ты мне сможешь дать. Старая женщина не сказала ни слова. Она жестом пригласила меня сесть на табурет, затем поднялась и посмотрела на металлический предмет, лежавший на столе. На ее лице было комическое выражение, когда она вновь посмотрела на меня. - Что это за аппарат? - спросила я отважно. - Это морской компас, - небрежно сказала она. - он говорит мне всякого рода вещи. Она подняла его и положила на самую верхнюю полку стеклянного буфета, который стоял у противоположной стены. По-видимому, ее осенила забавная мысль и она начала смеяться. - Да, я дам тебе любого рода информацию о знахарстве, но не потому, что ты просишь меня об этом, а потому, что тебе повезло. Я уже знаю это наверняка. Чего я не знаю, так это сильна ли ты. Старая женщина на миг замолчала, а затем вновь заговорила громким шепотом, совершенно не глядя на меня; ее внимание привлекло что-то, находящееся внутри стеклянного буфета. - Удача и сила - вот все, на что можно полагаться, - сказала она. - я поняла, что ты везучая, той ночью, когда видела тебя на площади, ты еще смотрела на меня. - Я не знаю, о чем ты говоришь, - сказала я. Мерседес Перальта повернулась лицом ко мне и вдруг захохотала так странно, что я определенно начала думать о ее безумии. Она раскрыла свой рот так широко, что я увидала несколько коренных зубов, которые у нее еще остались. Затем она резко остановилась, села на свой стул и начала настаивать на том, что видела меня ровно две недели назад поздно ночью на рыночной площади. Она объяснила мне, что была с другом, который вез ее домой из прибрежного поселка со спиритического сеанса. Хотя ее друг и был озадачен, увидев меня одну поздно ночью, она сама ничуть не удивилась. - Ты мгновенно напомнила мне кое-кого, - сказала она. - это было после полуночи. Ты улыбалась мне. Я не могла припомнить то, о чем она говорила или то, что я была одна на площади в столь поздний час. Но это могло быть; она видела меня в ту ночь, когда я приехала из каракаса. Я напрасно ожидала целую неделю, что кончится дождь, и в конце концов рискнула выехать из каракаса в Курмину. Мне было прекрасно известно, что здесь бывают частые оползни, так что вместо обычных двух часов пути поездка заняла все четыре. В то время, когда я приехала, весь город спал, я же занялась поисками общежития вблизи от рыночной площади, которое мне порекомендовал бывший священник. Она поразила меня своим упорством в том, что якобы знала, что я приехала ради нее, с целью увидеться с ней. Тогда я рассказала ей о бывшем священнике, и о том, что он говорил мне на свадьбе в Каракасе. - Он прямо-таки настаивал, чтобы я повидалась с тобой, - сказала я. - он говорил, что твоими предками были маги и знахари, знаменитые в колониальные времена, и что они даже преследовались святой инквизицией. Проблеск удивления мелькнул в ее глазах. - Ты знаешь, что в те дни обвиненных ведьм пытались отправить из Картагена в Колумбию? - спросила она и тут же продолжала: - Венесуэла не была такой важной страной, чтобы иметь свой инквизиторский трибунал. - она сделала паузу и, глядя мне прямо в глаза, спросила: - где ты первоначально планировала изучать знахарские методы? - В штате Яраку, - неопределенно сказала я. - Сортес? - спросила она. - Мария Лионза? Я кивнула головой. Сортес был тем городом, где сосредоточился культ Марии Лионзы. Говорили, что рожденная от индейской принцессы и испанского конкистадора, Мария Лионза имела сверхъестественные силы. Сегодня в Венесуэле ее почитают тысячи людей, как самую святую и чудесную женщину. - Но я приняла совет бывшего священника и приехала в Курмину, - сказала я, - потом переговорила с двумя знахарками, и обе они сошлись на том, что ты самая знающая, и только ты можешь объяснить мне тайны знахарства. Я рассказала ей о методах, которым хотела следовать при обучении: я хотела непосредственно наблюдать и участвовать в каких-либо знахарских сессиях, при этом, по возможности, записывая их на магнитофон, и, что важнее всего, беседовать с пациентами, за которыми наблюдала. Старая женщина кивала мне, время от времени хихикая. К моему величайшему удивлению, она полностью согласилась на предложенные мной условия. Она с гордостью сообщила мне, что несколько лет тому назад с ней беседовал психолог каракасского университета, который даже прогостил в ее доме целую неделю. - Думаю, что тебе будет выгодней переехать сюда и жить со мной, - предложила она. - комнат в этом доме достаточно. Я приняла ее приглашение, но сказала, что рассчитываю остаться здесь по крайней мере на полгода. Она была невозмутима. По ее словам, я могла оставаться с ней годы. - Я рада тебе, Музия, - прибавила она мягко. Я улыбнулась. Хотя я родилась и выросла в Венесуэле, всю жизнь меня называли Музия. Это обычно пренебрежительный термин, но в зависимости от тона, в котором он произносится, его можно понимать, как ласковое выражение, относящееся к любому, кто является белокурым и голубоглазым.

4

Напуганная слабым шорохом юбки, прошелестевшей позади меня, я раскрыла свои глаза и уставилась на свечу, горящую на алтаре в полутьме комнаты. Пламя мигнуло и испустило тонкую черную нить дыма. На стене выступила тень женщины с палкой в руке. Тень, казалось, была окружена частоколом мужских и женских голов, которые с закрытыми глазами сидели рядом со мной на старых деревянных стульях, расставленных по кругу. Я едва смогла подавить нервное хихиканье, поняв, что это Мерседес Перальта, которая вкладывает в рот каждого из нас большие самодельные сигары. Затем, сняв с алтаря свечу, она дала каждому прикурить от нее, и, наконец, переставила свой стул в центр круга. Глубоким монотонным голосом она начала петь непонятные, часто повторяющиеся заклинания. Сдержав приступ кашля, я попыталась синхронизировать мое курение с быстрыми затяжками людей вокруг меня. Сквозь проступившие слезы я следила за их серьезными, окаменевшими лицами, которые с каждой затяжкой становились все живее и живее, пока не начали казаться растворяющимися в сгустившемся дыме. Подобно бестелесному объекту, рука Мерседес Перальты материализовалась из этого парообразного тумана. Щелкнув пальцами, она несколько раз начертила в воздухе воображаемые линии, соединяющие четыре главные точки (стороны света). Подражая другим, я начала раскачивать свою голову вперед и назад в ритме со щелчками ее пальцев и ее низкоголосых заклинаний. Игнорируя растущую тошноту, я заставила себя держать глаза так, чтобы не фокусироваться на отдельных деталях того, что происходило вокруг меня. Это было первый раз, когда мне разрешили присутствовать на встрече спиритов. Донья Мерседес служила медиумом и связным духов. Ее собственное определение спиритов мало чем отличалось от объяснения Флоринды, за исключением того, что она признавала еще один независимый класс: медиумов. Она определяла медиумов, как проводящих посредников, служащих каналом, с помощью которого духи выражают себя. Она пояснила, что медиумы независимы потому, что они не принадлежат ни к одной из трех категорий. Но они могли быть всеми четырьмя категориями в одном. - В комнате находится сила, которая мешает мне, - внезапно прервал заклинания доньи Мерседес мужской голос. Тление сигар наполнило дымный мрак глазами обвиняемых, резко оборвалось групповое бормотание. - Я вижу ее, - сказала она, вскакивая со своего стула. Она переходила от человека к человеку, делая на мгновение паузу около каждого. Я вскрикнула от боли, когда почувствовала нечто, резко уколовшее мое плечо. - Иди за мной, - шепнула она мне на ухо. - ты не в трансе. Боясь, что я буду сопротивляться, она твердо взяла меня за руку и отвела к портьере, которая служила дверью. - Но ты сама просила меня прийти, - сказала я ей прежде, чем она вытолкнула меня из комнаты. - я никому не помешаю, если тихо посижу в углу. - Ты помешаешь духам, - прошептала она и бесшумно задернула занавес. Я пошла на кухню в заднюю часть дома, где обычно работала по ночам, диктуя на магнитофон и компонуя свои понемногу растущие полевые заметки. Я начала записывать все то, что произошло на встрече. Попытка вспомнить все детали события или все слова беседы всегда была лучшей мерой борьбы с одиночеством, которое постоянно накатывало на меня. Я работала до тех пор, пока не почувствовала себя сонной, мои глаза устали - света явно не хватало. Я собрала магнитофонные ленты и бумаги и пошла в свою комнату, расположенную в другом конце дома. На миг я остановилась на внутреннем патио. Мое внимание привлекли переменчивые пятна лунного света. Слабый ветерок будоражил ветви виноградных лоз, их зубчатые тени рисовали живописные кружевные узоры на кирпичной кладке внутреннего двора. Прежде, чем увидеть женщину, я почувствовала ее присутствие. Она сидела на земле, почти скрытая большими терракотовыми горшками, раскиданными по всему патио. Пушистая копна волос венчала ее голову белым нимбом, но ее темное лицо оставалось неясным и смешанным с тенями вокруг нее. Я никогда раньше не видела ее в доме. Мой первоначальный испуг рассеялся, когда я подумала, что это наверняка одна из подруг доньи Мерседес, а, возможно, и ее пациентка, или даже родственница Канделярии, которая ожидает ее возвращения со спиритического сеанса. - Простите меня, - сказала я. - я здесь новенькая. Я работаю с доньей Мерседес. Женщина кивнула мне. Казалось, она знала, о чем я говорю. Но она не проронила ни слова. Одержимая необъяснимой тревогой, я попыталась справиться с истерическим испугом. Я заставила себя повторять, что нет причин для паники в том, что старая женщина сидела на корточках в патио. - Вы здесь на сеансе? - спросила я неуверенным голосом. Женщина утвердительно кивнула головой. - Я тоже была там, - сказала я, - но донья Мерседес прогнала меня. Я вдруг почувствовала облегчение и захотела посмеяться над ситуацией. - Ты боишься меня? - внезапно спросила старая женщина. Ее голос был резким, скрипучим и все же молодым. Я засмеялась. Мне хотелось легкомысленно соврать ей, но что-то сдерживало меня. Я услышала свой голос, который говорил о том, как я была напугана ею. - Пойдем со мной, - по-деловому приказала мне женщина. Моей первой реакцией было последовать за ней, но вместо этого я услышала, что говорю то, о чем говорить не собиралась: - Я закончила свою работу. Если ты хочешь поговорить со мной, делай это здесь и сейчас. - Я приказываю тебе, иди за мной! - закричала она. Вся энергия моего тела, казалось, тотчас же вытекла из меня. Однако я заявила: - Почему ты не прикажешь себе оставаться здесь? Я не могла поверить, что сказала именно так. Я была готова извиниться, когда странный запас энергии влился в мое тело и я почувствовала себя почти под контролем. - Поступай, как знаешь, - сказала женщина и встала, выпрямившись. Ее рост был невообразимым. Она росла и росла, пока ее колени не оказались на уровне моих глаз. В этот миг я почувствовала, что моя энергия оставляет меня, и я испустила серию диких пронзительных воплей. Канделярия бегом спешила ко мне. Прежде чем я успела вдохнуть воздух и закричать снова, она проскочила расстояние между комнатой, где проходила встреча спиритов, и патио. - Уже все в порядке, - повторяла она ласковым голосом, но я не могла остановить судорог, сотрясавших мое тело. А затем, не желая того, я расплакалась. - Я не должна была оставлять тебя наедине, - сказала она извиняющимся тоном. - но кто бы подумал, что Музия сможет увидеть ее? Прежде, чем другие участники встречи вышли посмотреть, что случилось, Канделярия увела меня на кухню. Она помогла мне сесть и дала стакан рома. Я пила и рассказывала ей о том, что произошло в патио. В тот момент, когда я закончила и ром, и свой отчет, я почувствовала себя сонной, отвлеченной, но вовсе не пьяной. - Оставь нас одних, Канделярия, - сказала донья Мерседес, входя в мою комнату. Канделярия уложила меня в постель, застелив кровать и для себя, чтобы быть здесь, когда я проснусь. - Я не знаю, что говорить об этом, - начала донья Мерседес после долгого молчания, - но ты - медиум. Я знала это с самого начала. - ее лихорадочные глаза, казалось, были подвешены в прозрачной субстанции, она внимательно изучала мое лицо. - Единственный смысл того, что они позволили тебе присутствовать на сеансе, заключается в том, что ты везучая. Медиумы везучие. Несмотря на свои опасения, я рассмеялась. - Это не смешно, - сказала она предостерегающе. - это очень серьезно. В патио ты вызвала дух без чьей-либо помощи. И самый значительный дух, душа одного из моих предков пришла к тебе. Она приходит очень редко, но если приходит, это исполнено глубоким смыслом. - Она - призрак? - спросила я наивно. - Конечно, она была призраком, - убежденно сказала она. - мы понимаем вещи так, как тому научены. И здесь нет отклонения от правил. Мое убеждение таково, что ты видела самого устрашающего духа, и что живой медиум может общаться с душой мертвого медиума. - Почему этот дух пришел ко мне? - спросила я. - Не знаю. Однажды она пришла ко мне, чтобы предупредить меня, - ответила она, - но я не последовала ее совету. - ее глаза потеплели, а голос смягчился, когда она произнесла: - первое, что я сказала тебе, когда ты приехала, было то, что тебе повезло. Я тоже была везучей, пока кое-кто не погубил мое счастье. Ты напоминаешь мне этого человека. Он был блондин, как и ты. Его звали федерико, и он тоже был везучим, но не имел никакой силы. Дух посоветовал мне оставить его одного. Я не сделала так и поплатилась за это. Не зная, как отвести внезапный поворот событий или печаль, нашедшую на нее, я положила руку на ее плечо. - У него не было никаких сил, - повторила она. - дух знал это. Хотя Мерседес Перальта всегда была готова обсуждать все, что угодно, лишь бы это не относилось к ее практике, она довольно настойчиво уклонялась от моих расспросов о ее прошлом. Однажды, и я не знаю, застала ли я ее врасплох или это было преднамеренное движение в ее игре, она открыла, что много лет назад пережила огромную потерю. Прежде, чем я смогла решить, действительно ли она поощряет меня задать несколько личных вопросов, она поднесла мою руку к своему лицу и прижала ее к щеке. - Почувствуй этот рубец, - прошептала она. - Что с тобой случилось? - спросила я, проведя пальцами по неровному шраму, проходящему по ее щеке и шее. Пока я не касалась его, шрам был неотличим от морщин. Ее темная кожа была так хрупка и я боялась, что она может развалиться в моей руке. Таинственная вибрация исходила из всего ее тела. Я не могла отвести своего взгляда от ее глаз. - Мы не будем говорить о том, что ты видела в патио, - твердо сказала она. - вещи, подобные этой, относятся только к миру медиумов, а ты не должна обсуждать этот мир ни с кем. Я могу, конечно, посоветовать тебе не пугаться этого духа, но не надо глупо манить ее к себе. Она помогла мне подняться с постели и повела на то самое место, где я увидела женщину. Когда я остановилась и начала рассматривать темноту вокруг нас, я осознала, что не имею понятия, спала ли я несколько часов или всю ночь и день. Донья Мерседес, казалось, поняла мое смущение. - Сейчас четыре часа утра, - сказала она. - ты спала почти пять часов. Она присела там, где была женщина. Я тоже устроилась на корточках рядом с ней, между пучками жасмина, развешенными на деревянной решетке, своеобразной пахучей занавеси. - Мне и в голову не приходило, что ты не знаешь, как курить, - сказала она и засмеялась своим сухим скрипучим смехом. Она сунула руку во внутренний карман юбки, вытащила оттуда сигару и прикурила ее. - На встрече спиритов мы курили такие же сигары. Спириты знают, что запах табака ублажает духов. - после небольшой паузы она вложила зажженную сигару в мои губы. - попробуй покурить, - приказала она. Я затянулась, глубоко вдохнув в себя. Крепкий дым вызвал кашель. - Не затягивайся, - сказала она с нетерпением. - дай я покажу, как надо. - она достала сигару и запыхтела ею, вдыхая и выдыхая, постепенно укорачивая затяжки. - не надо курить легкими, кури своей головой, - объяснила она. - таким способом медиум вызывает духов. С сегодняшнего дня ты будешь вызывать духов на этом месте. И не рассказывай никому, пока сама не сможешь проводить встречи спиритов. - Но я не хочу вызывать духов, - весело запротестовала я. - я хотела лишь присутствовать на одной из встреч и наблюдать за ее ходом. Она посмотрела на меня с угрожающей решительностью. - Ты медиум, а медиумы на встречах не наблюдают. - Какой смысл во встречах? - спросила я, меняя тему. - Смысл в том, чтобы задавать вопросы духам, - немедленно отозвалась она. - некоторые духи дают прекрасные советы. Другие бывают очень злобными. - она тихо засмеялась с легкой злостью. - какой появится дух, зависит от состояния жизни медиума. - И тогда медиумы оказываются во власти духов? - спросила я. Она надолго замолчала, глядя на меня. Ее лицо не выдавало никаких чувств. Затем вызывающим тоном она сказала: - Их нет, если ты сильна. Она продолжала пристально смотреть на меня лютым взглядом, затем закрыла глаза. Когда она открыла их снова, они были лишены какого-либо выражения. - Помоги мне пройти в мою комнату, - прошептала она. Опираясь на мою голову, она выпрямилась. Ее рука скользнула ниже моего плеча, по рукаву, твердые пальцы обвились вокруг моего запястья, словно обугленные корни. Мы молча пробрели по темному коридору, где деревянные скамьи и стулья, покрытые козлиными шкурами, выстроились у стены. Она переступила порог своей спальни. Прежде, чем закрыть дверь, она еще раз напомнила мне, что медиумы не должны рассказывать о своем мире. - В тот миг, когда я увидела тебя на площади, я поняла, что ты медиум и что ты придешь повидаться со мной, - заявила она. Улыбка, смысл которой я не поняла, исказила ее лицо. - Ты пришла, чтобы принести мне что-то из моего прошлого. - Что? - Я не вполне уверена. Воспоминания, наверное, - сказала она неопределенно. - или, возможно, ты возвратишь мне мое старое везение. - она провела рукой по моей щеке и тихо закрыла дверь.

5

Убаюкиваемая мягким ветерком и смехом детей, резвящихся на улице, я продремала весь день в гамаке, натянутом между двух деревьев. Я даже перестала ощущать аромат стирального порошка, смешанного с едким запахом креозола, которым Канделярия натирала каждый день полы, не считаясь с тем, грязные они или нет. Я ожидала почти до шести часов. Затем, как просила Мерседес Перальта, я подошла к ее спальне и постучала. Никто не отвечал. Я тихо вошла в комнату. Обычно в это время она заканчивала прием пациентов, которые приходили к ней лечиться. Она никогда не принимала более двух посетителей в день. В свои плохие дни, которые были довольно часто, она вообще никого не принимала. На этот раз я хотела прокатить ее на своем джипе и прогуляться с ней по окрестным холмам. - Это ты, Музия? - спросила донья Мерседес, вытягиваясь в своем низко подвешенном гамаке, закрепленном на металлических кольцах, вбитых в стены. Я поздоровалась с ней и села на вторую кровать у окна. Она никогда не спала на ней. По ее словам, из этой кровати, несмотря на ее большие размеры, кто-то совершил фатальное падение. Ожидая, пока она встанет, я осматривала эту странно обставленную комнату, которая никогда не приводила меня в восторг. Вещи здесь были расставлены, по-видимому, с целеустремленным несоответствием. Два ночных столика у изголовья и основания кровати были завалены свечами и статуэтками святых и служили алтарями. Низкий деревянный платяной шкаф был выкрашен в голубой и розовый цвета. Он загораживал дверь, которая выходила на улицу. Я удивилась, что одежда доньи Мерседес - она никогда не носила ничего, кроме черного - висела повсюду, на крючках, на стене, за дверью, у изголовья и в ногах железной кровати, и даже на веревках, поддерживающих гамак. Хрустальная люстра, которая не работала, ненадежно болталась под потолком, сплетенным из тростника. Люстра была серой от пыли, и пауки оплели паутиной ее граненые призмы. На дверях висел отрывной календарь. Скрестив пальцы на копне седых волос, Мерседес Перальта глубоко вздохнула и, спустив с гамака ноги, нашарила ими матерчатые сандалии. Она секунду посидела, затем подошла к высокому и узкому окну, выходящему на улицу, и открыла деревянную ставню. Она часто заморгала, пока ее глаза не приспособились к вечерним лучам, освещавшим ее комнату. Она внимательно посмотрела на небо, словно ожидая от заходящего солнца какое-то послание. - Мы пойдем на прогулку? - спросила я. Она медленно обернулась. - На прогулку? - переспросила она, удивленно вскинув свои брови. - как мы можем идти гулять, когда меня ожидает какой-то человек. Я раскрыла рот, уже готовясь сообщить ей, что к нам никто не приходил, но насмешливое выражение в ее усталых глазах вынудило меня замолчать. Она взяла меня за руку и мы вышли из комнаты. На деревянной скамье у входа в комнату, где Мерседес Перальта лечила людей, приходящих за помощью, прижав подбородок к груди, дремал слабый и старый на вид мужчина. Почувствовав наше присутствие, он выпрямился. - Я плохо себя чувствую, - сказал он слабым невыразительным голосом, взяв в руки свою соломенную шляпу и трость, лежащую рядом. - Октавио Канту, - сказала Мерседес Перальта, предварительно пожав ему руку. Она подвела его к двум ступенькам в комнату. Я следовала за ними по пятам. Он обернулся и посмотрел на меня вопросительным взглядом. - Она помогает мне, - сказала она. - но если ты не хочешь, чтобы она была с нами, она уйдет. Он остановился на мгновение, нервно постукивая ногой. Его рот дважды кривился в улыбке. - Если она будет помогать тебе, - прошептал он с трогательной беспомощностью, - я полагаю, что все будет хорошо. Быстрым движением своей головы Мерседес Перальта указала мне на мой табурет у алтаря, затем помогла старику сесть на стул прямо перед высоким прямоугольным столом. Она присела справа от него, лицом к нему. - Где же он может быть? - несколько раз пробормотала она, перебирая груду банок, свечей и сигар, сухих корней и обрезков ткани, разбросанных на столе. Она вздохнула с облегчением, найдя свой морской компас, который тотчас положила перед Октавио Канту. Ее взгляд пристально изучал круглую металлическую коробочку. - Взгляни на это! - воскликнула она, подзывая меня подойти поближе. Это был тот самый компас, на который она смотрела в первый день моего прихода. Стрелка, еле различимая сквозь матовое, сильно поцарапанное стекло, энергично двигалась взад и вперед, как бы одушевляемая какой-то невидимой силой, исходящей от Октавио Канту. Мерседес Перальта использовала компас, как диагностический прибор только тогда, когда считала, что человек страдает скорее от душевного недуга, чем от естественной болезни. До сих пор я не могла определить, каким критерием пользуется она для различения этих двух видов болезней. По ее словам, душевный недуг мог проявить себя в форме ряда неудач или холода во всем теле, который в зависимости от обстоятельств мог определяться и как естественное заболевание. Ожидая найти какое-то механическое приспособление, активизирующее стрелку, я на всякий случай изучила компас. И поскольку там ничего подобного не оказалось, я приняла ее объяснение за бесспорную истину: когда человек уравновешен, т.е. когда тело, ум и душа находятся в гармонии, стрелка не двигается вообще. Доказывая свое мнение, она поочередно ложила компас напротив себя, Канделярии и меня. К моему великому изумлению стрелка двигалась только тогда, когда компас был положен передо мной. Октавио Канту, вытянув свою шею, близоруко щурился на инструмент. - Я болен? - тихо спросил он, взглянув на донью Мерседес. - Это твоя душа, - прошептала она. - твоя душа в великом смятении. Она положила компас в стеклянный буфет, затем встала рядом со стариком и опустила обе руки ему на голову. Она оставалась в таком положении довольно долго, затем быстрыми, уверенными движениями провела пальцами по его плечам и рукам, быстро встала напротив него, ее руки счищали что-то вниз с его груди, ног, ступней. Она читала молитву, которая частично была церковным напевом, а частично заклинанием. По ее словам, любой хороший целитель знает, что католицизм и спиритуализм дополняют друг друга. Она поочередно массировала его спину и грудь в течение получаса. Давая минутный отдых уставшим рукам, она периодически встряхивала их энергично позади его спины. Она называла это сбрасыванием накопленной отрицательной энергии. Отмечая конец первой части своего лечения, она топнула три раза о пол правой ногой. Октавио Канту непроизвольно вздрогнул. Она держала его голову сзади, сдавливая ладонями его виски, пока его дыхание не стало медленным и трудным. Бормоча молитву, она двинулась к алтарю, зажгла свечу, а затем и сигару, которую начала курить быстрыми ритмичными затяжками. - Я должен рассказать это сейчас, - сказал старик, нарушая дымное безмолвие. Напуганная его голосом, она начала кашлять до тех пор, пока слезы не покатились по ее щекам. Я забеспокоилась - не подавилась ли она дымом. Октавио Канту, не обращая внимания на ее кашель, продолжал говорить: - Я рассказывал тебе уже много раз, что трезвый я или пьяный, мне снится один и тот же сон. Я нахожусь в своей лачуге. Она пустая. Я чувствую сквозняк и вижу тени, снующие повсюду. Но при этом нет более собак, лающих на пустоту и на тени. Я просыпаюсь от ужасного давления, словно кто-то уселся на мою грудь; а когда я открываю глаза, я вижу желтые зрачки собаки. Они открываются все шире и шире, пока не поглощают меня... Его голос угас. Задохнувшись, он блуждал взглядом по комнате. Казалось, что ему не совсем понятно, где он находится. Мерседес Перальта бросила окурок на пол. Схватив сзади его стул, она быстро крутнула его так, что он оказался лицом к алтарю. Медленными гипнотическими движениями она начала массировать область вокруг его глаз. Я, должно быть, задремала, так как обнаружила себя в одиночестве в пустой комнате. Я быстро огляделась. Свеча на алтаре почти сгорела. Вправо надо мной в углу, ближе к потолку, сидел мотылек величиной с небольшую птицу. У него были большие черные круги на крыльях, они пристально смотрели на меня любопытным взором. Внезапный шорох заставил меня обернуться. У алтаря на своем стуле сидела Мерседес Перальта. Я приглушенно вскрикнула. Ее не было здесь минутой раньше, я могла присягнуть в этом. - Я не знала, что ты здесь, - сказала я. - посмотри на этого большого мотылька над моей головой. Я поискала глазами насекомое, но оно улетело. В том, как она смотрела на меня, было нечто такое, что заставило меня содрогнуться. - Я устала сидеть и заснула, - объяснила я. - и даже не узнала, что было с Октавио Канту. - Он иногда приходит повидаться со мной, - сказала она. - я нужна ему, как спиритуалист и лекарь. Я облегчаю бремя, взваленное на его душу. - она повернулась к алтарю и зажгла три свечи. В мерцающем блеске ее глаз был цвет крыльев мотылька. - иди-ка ты лучше спать, - предложила она.

6

Когда я проснулась снова, я быстро оделась и выбежала в темный коридор. Вспомнив о скрипучих петлях, я аккуратно открыла дверь в комнату Мерседес Перальты и на цыпочках подошла к гамаку. - Ты не спишь? - прошептала я, отводя марлю противомоскитной сетки. - ты все еще хочешь идти на прогулку? Ее глаза медленно открылись, но она еще не проснулась и продолжала безмятежно всматриваться вперед. - Я пойду, - наконец сказала она хрипло, полностью отбросив сетку. Прочистив горло и сплюнув в ведро на полу, она как бы наперекор себе прошептала: - я рада, что ты вспомнила о нашей прогулке. Закрыв глаза и сложив руки, она помолилась деве и святым на небесах, индивидуально поблагодарив каждого из них за руководство в помощи тем людям, которых она лечила, а затем попросила у них прощения. - Почему ты просишь прощения? - спросила я сразу же, как только она закончила свою длинную молитву. - Взгляни на линии моих ладоней, - сказала она, положив свои руки мне на колени. Указательным пальцем я очертила ясно выраженные "у" и "м", которые, казалось, были отштампованы на ее руках: "у" - на левой ладони, "м" - на правой. - "У" означает вида, жизнь. "М" означает муэртэ, смерть, - объяснила она, произнося слова с преднамеренной выразительностью. - я была рождена с силой лечить и причинять вред. Она подняла руки с колен и помахала в воздухе, будто собираясь стереть слова, которые произнесла. Она оглядела комнату, затем осторожно опустила свои худые ноги и сунула их в сапожки с дырами для пальцев. Ее глаза мерцали забавой, когда она расправляла черную блузу, и юбку, в которой спала. Держась за мою руку, она вывела меня из комнаты. - Разреши мне показать тебе кое-что, прежде чем мы отправимся на прогулку, - сказала она, направляясь в рабочую комнату. Она повернулась к массивному алтарю, который был целиком сделан из расплавленного воска. Все началось с одной свечи, объяснила она, ее пра-пра-бабушки, которая тоже была знахаркой. Она нежно провела рукой по блестящей, почти прозрачной поверхности. - Найди черный воск среди этих разноцветных полос, - подгоняла она меня. - это знаки того, что ведьмы жгли черные свечи, используя для вреда свою силу. Бесчисленные полоски черного воска сбегали в цветастую кайму. - Те, что поближе к верхней части - мои, - сказала она. Ее глаза блеснули странной свирепостью, когда она добавила: - истинная целительница является еще и ведьмой. Проблеск улыбки мелькнул на ее губах, затем она продолжала рассказывать о том, что имя ее хорошо известно не только по всей области, но и людям, приходящим из Каракаса, Маракаибы, Мериды и Кумана. О ней ходят слухи за границей: в Тринидаде, Кубе, Колумбии, Бразилии и Гаити. У нее собраны фотографии, свидетельствующие, что среди этих людей были главы государств, послы и даже епископы. Она загадочно взглянула на меня, а затем пожала плечами. - Моя удача и моя сила были одно время бесподобными, - сказала она. - я растранжирила и то и другое, и сейчас могу только лечить. - ее усмешка усилилась, а глаза загадочно заблестели. - как продвигается твой труд? - спросила она с невинным любопытством ребенка. Но прежде, чем я отважилась на внезапную перемену темы, она продолжила: - сколько бы целителей и пациентов ты ни опросила, ты никогда не будешь изучать этот путь. Настоящая целительница должна быть сначала медиумом и спиритом, а затем ведьмой. Ее ослепительная улыбка расцвела на ее лице. - Не расстраивайся слишком, если в один из этих дней я сожгу твои исписанные блокноты, - сказала она небрежно. - со всей этой чепухой ты тратишь зря время. Я забеспокоилась. Мне не очень понравилась перспектива увидеть свой труд горящим в пламени. - Ты знаешь, что действительно достойно интереса? - спросила она и тут же ответила на свой вопрос. - результаты, которые идут дальше поверхностных аспектов лечения. Вещи, которые нельзя объяснить, но можно испытать. Здесь достаточно людей, изучавших знахарство. Они думали, что, наблюдая и записывая, можно понять то, чем занимаются медиумы, ведьмы и целители. Поскольку их невозможно разубедить, чаще бывает легче оставить их в покое - пусть делают, что хотят. Но этого нельзя допустить в твоем случае, - продолжала она. - я не могу позволить тебе впустую тратить время. Вместо того, чтобы изучать знахарство, ты должна практиковать вызовы духа моего предка по ночам в патио этого дома. Не делай записей об этом, духи ценят время, затраченное на другое. Ты же видела. Заключать сделку с духами - значит закапывать себя под землю. Воспоминания о женщине, которую я видела в патио, ужасно взволновали меня. Мне захотелось бросить все мои поиски, забыть о планах Флоринды и бежать отсюда, сломя голову. Внезапно донья Мерседес рассмеялась; этот ясный взрыв смеха рассеял мои страхи. - Музия, видела бы ты свое лицо, - сказала она. - ты была почти в обмороке. Среди прочего, ты еще и трусишка. Несмотря на ее насмешливый тон, в ее улыбке чувствовалась симпатия и ласка. - Я не могу принуждать тебя. Поэтому я дам тебе что-то такое, что понравится тебе - нечто более ценное, чем твои исследовательские планы. Присмотрись к жизни некоторых людей, на которых я укажу тебе. Я сделаю так, что они будут рассказывать тебе. Рассказы о судьбе. Рассказы об удаче. Рассказы о любви. - она придвинула свое лицо поближе ко мне и мягким шепотом добавила: - рассказы о силе и рассказы о слабости. Это будет дар тебе, данный, чтобы умилостивить тебя. - она взяла мою руку и вывела меня из комнаты. - идем на нашу прогулку. Наши шаги гулко отозвались эхом на тихой, пустынной улице с высокими бетонными тротуарами. Проходя мимо сонных домов, Мерседес Перальта заметила, что во времена, когда она была юной знахаркой, ее дом - самый большой на улице - уединенно стоял на окраине. - Но сейчас, - сказала она, очертив широким жестом руки полукруг, - кажется, я живу в центре города. Мы свернули на центральную улицу и дошли до рыночной площади, там присели на скамью лицом к статуе боливара на коне. По одну сторону площади высилось здание муниципалитета, на другой стороне стояла церковь с колокольней. Большую часть старых домов снесли, заменив их современными строениями. Однако там, где старые здания еще уцелели, с их коваными чугунными решетками, с красной черепицей на крышах, серых от времени, с широкими карнизами, которые позволяли дождевой воде свободно стекать подальше от ярко окрашенных стен, - они придавали центру города своеобразный колониальный шарм. - Этот город здорово изменился с тех пор, как на башне ратуши починили часы, - задумчиво сказала она. Она объяснила, что давным-давно, как бы в отместку за приход прогресса, башенные часы вдруг остановились на двенадцатичасовой отметке. Местный фармацевт, увидев это, починил их и, словно по мановению волшебной палочки, улицы уставили фонарными столбами, а на площади устроили фонтаны, чтобы газоны оставались зелеными круглый год. Раньше каждый знал, что было событие, повсеместно изменившее индустриальные центры. Она на секунду остановилась, переводя дыхание, затем указала на застроенные лачугами холмы, окружавшие город. - Вот так хижины переселенцев создавали город, - добавила она. Мы встали и пошли в конец центральной улицы, туда, где начинались холмы. Лачуги, сделанные из гофрированных металлических листов, упаковочных ящиков и листьев картона, едва держались на крутых склонах. Владельцы хибарок, выходящих поближе к городским улицам, нахально крали электричество от фонарных столбов. Изолированные провода были примитивно замаскированы цветными лентами. Мы свернули с улицы в переулок и наконец пошли узкой тропинкой, извилисто ведущей к одинокому холму, на который переселенцы еще не претендовали. В воздухе, все еще сыром от ночной росы, пахло диким розмарином. Мы взобрались почти на вершину холма, к одиноко растущему дереву, и там уселись на сырую землю, покрытую мелкими молодыми маргаритками. - Ты слышишь море? - спросила Мерседес Перальта. Легкий ветерок резвился в кудлатой кроне дерева, разбрасывая россыпь мелких золотых цветов. Они, словно бабочки, кружась, опускались на ее волосы и плечи. Ее лицо было залито безмятежным спокойствием. Она слегка раскрыла рот, обнажив несколько зубов, желтых от табака и возраста. - Ты слышишь море? - повторила она, скосив на меня сонные, слегка затуманенные глаза. Я сказала ей, что море слишком далеко, за горами. - Я знаю, что море далеко, - тихо сказала она. - но в этот ранний час, когда город еще спит, я всегда слышу шум волн, гонимых ветром. - закрыв свои глаза, она прислонилась к стволу дерева. Утреннюю тишину развеял рев грузовика, мчащегося вниз по узкой улочке. Я не поняла, был ли это португальский пекарь, доставлявший свои свежевыпеченные булочки, или полиция, подбиравшая последних пьяниц. - Посмотри, кто это, - подбодрила она меня. Я спустилась на несколько шагов вниз по тропинке и увидела старика, выходящего из зеленого грузовика, который остановился у подножия холма. Его пиджак свободно болтался на сутулых плечах, а голову скрывала соломенная шляпа. Почувствовав, что на него смотрят, он поднял глаза и помахал своей тросточкой, приветствуя меня. Я помахала ему в ответ. - Это старик, которого ты лечила прошлой ночью, - сказала я ей. - Вот же везет! - прошептала она. - позови его. Скажи ему, чтобы он шел сюда. Скажи ему, что я хочу его видеть. Мой дар тебе начинается. Я сбежала вниз, туда, где остановился его грузовик, и попросила старика подняться вместе со мной на холм. Он без слов последовал за мной. - Сегодня собак не было, - сказал он Мерседес Перальте вместо приветствия и сел рядом с ней. - Я открою тебе тайну, Музия, - сказала она, жестом пригласив меня сесть напротив. - я - медиум, ведьма и целитель. Из этой троицы мне по нраву второе, так как ведьма имеет особый способ понимания таинств судьбы. Почему так случается, что некоторые люди становятся богатыми, удачливыми и счастливыми, когда другие находят только трудности и боль? Что бы ни означали эти вещи - это не то, что ты называешь судьбой; она - нечто большее, более таинственное, чем это. И только ведьмы знают о ней. Ее черты лица на секунду напряглись с выражением, которое я не уловила, так как она повернулась к Октавио Канту. - Некоторые люди говорят, что мы рождаемся с нашей судьбой. Другие утверждают, что мы создаем нашу судьбу своими поступками. Ведьмы говорят, что ни то, ни другое не верно, и что нечто большее настигает нас, подобно бульдожьей хватке. Тайна будет здесь, если мы захотим быть схваченными. Но ее здесь не будет, если мы этого не захотим. Ее взгляд ласкал восточное небо, где над далекими горами поднималось солнце. Минуту спустя она вновь повернулась к старику. Ее глаза, казалось, поглотили сияние солнца и блестели, горя огнем. - Октавио Канту будет приходить к нам лечиться, - сказала она. - может быть мало-помалу он расскажет тебе свой рассказ. Рассказ о том, как случай связывает жизни, о том, что только ведьмы знают, как закрепить их в один узел. Октавио Канту кивнул в знак согласия. Робкая улыбка расползлась по его губам. Редкая бородка на его подбородке была такой же седой, как и волосы, торчащие из-под соломенной шляпы. Октавио Канту приходил в дом доньи Мерседес восемь раз. По-видимому, она периодически лечила его с того времени, когда он был еще молодым. Вдобавок к своей старости и дряхлости, он был к тому же алкоголиком. Однако, донья Мерседес подчеркивала, что все его болезни были душевными. Он нуждался в заклинаниях, а не в медицине. Сперва он неохотно беседовал со мной, но затем, возможно, почувствовав себя более уверенно, начал раскрываться. Мы часами обсуждали его жизнь. В начале каждой беседы он, казалось, был подавлен отчаянием, одиночеством и подозрительностью. Он допытывался, зачем я интересуюсь его жизнью. Но надо отметить, что он всегда сдерживал себя и, восстановив свой апломб, остаток беседы - час или целый день - рассказывал о себе искренне и раскованно, словно о совершенно другом человеке.

Октавио откинул в сторону кусок картона и пробрался через небольшое двероподобное отверстие внутрь лачуги. Здесь света почти не было, а едкий дым огня в каменном очаге вышибал из глаз слезы. Октавио сильно зажмурился и побрел в темноте на ощупь. Споткнувшись о какие-то жестянки, он сильно ударился головой о деревянный ящик. - Будь проклято это вонючее место, - выругался он на одном дыхании. Октавио присел на миг на утрамбованный земляной пол и потер ногу. В дальнем углу этой жалкой хибары он увидел старика, спавшего на потрепанном заднем сидении, снятом с автомашины. Медленно, обходя ящики, веревки, тряпье и коробки, разбросанные на земле, он побрел туда, где лежал старик. Октавио чиркнул спичкой. При тусклом свете спящий мужчина выглядел мертвым. При вдохе и выдохе его грудь двигалась так слабо, что казалось, будто он вообще не дышит. Выпирающие скулы буквально торчали на его черном истощенном лице. Его рваные грязные брюки были подвернуты до икр, а рубашка цвета хаки, с длинными рукавами, плотно облегала его морщинистую шею. - Виктор Джулио! - воскликнул Октавио, энергично встряхивая старика. - проснись! Сморщенные веки Виктора Джулио с трепетом открылись на миг, оголив бесцветные белки его глаз. - Проснись! - заорал Октавио в полном отчаянии. Он схватил узкополую соломенную шляпу, лежавшую на земле, и с силой надел ее на растрепанные седые волосы старика. - Что ты за дьявол? - заворчал Виктор Джулио. - чего тебе надо? - Это я, Октавио Канту. Я назначен мэром твоим помощником, - объяснил он с важным видом. - Помощником? - старик, шатаясь, поднялся на ноги. - мне не нужен помощник. - он напялил свои потрепанные, незашнурованные ботинки и начал бродить кругами по темной комнате, пока, наконец, не нашел бензиновый фонарь. Он зажег его, затем потер глаза и часто заморгал, внимательно рассматривая молодого человека. Октавио Канту был среднего роста, с сильными бицепсами, выпиравшими сквозь расстегнутый выцветший синий жакет. Его брюки, которые казались слишком велики ему, мешковато обвисали на его новые лакированные туфли. Виктор Джулио тихо засмеялся, спросив, не думает ли Октавио обворовать его. - Так ты, значит, новый человек, - сказал он скрипучим голосом, пытаясь определить цвет глаз Октавио, затемненных красной бейсбольной кепочкой. Это были летающие глаза цвета влажной земли. Виктор Джулио определенно заподозрил в чем-то молодого человека. - Я никогда не видел тебя здесь прежде, - сказал он. - откуда ты взялся. - Из Парагваны, - резко ответил Октавио. - здесь я временно. Я встречал тебя несколько раз на площади. - Из Парагваны, - сонно повторил старик. - я видел песчаные дюны Парагваны. - он встряхнул головой и резким голосом осведомился: - что ты намерен делать в этом богом забытом месте? Разве ты не знаешь, что у этой дыры нет будущего? Ты просто прикинь, куда переселяется молодежь. - Все меняется, - заявил Октавио, усердно уклоняясь от разговора о себе. - этот городок вырастет. Иностранцы скупят здесь кофейные плантации и поля сахарного тростника. Они построят здесь заводы и фабрики. Народ валом повалит в этот город. Люди придут сюда, чтобы разбогатеть. Виктор Джулио скорчился от смеха. - заводы не для таких, как мы. Если ты застрянешь здесь слишком надолго, то кончишь подобно мне. - он положил руку на плечо Октавио. - я знаю, почему ты забрался так далеко от Парагваны. Ты бежишь от чего-то? - спросил он, пристально разглядывая беспокойные глаза молодого человека. - А что, если так? - неловко уклонился Октавио. Он знал, что не скажет ему ничего. Никто не знал о нем в этом городе. Но что-то в глазах старика тревожило его. - дома у меня было несколько неприятностей, - пробормотал он уклончиво. Виктор Джулио прошел шаркающей походкой к отверстию в хижине, снял джутовый мешок, висевший на ржавом гвозде, и вытянул оттуда бутылку дешевого рома. Его руки, переплетенные вздутыми венами, непроизвольно тряслись, когда он отвинчивал крышку бутылки. Не обращая внимания на то, что янтарная жидкость струится вниз по его тощей бороде, он несколько раз глотнул. - Нам надо многое сделать, - сказал Октавио. - лучше собирайся и пойдем. Я был молод, как и ты, когда другой мэр назначил меня помощником к одному старику, - вспомнил Виктор Джулио. - ах, как я был силен и усерден в труде. Но взгляни на меня сейчас. Даже ром уже не может согреть мое горло. - опустившись на землю, Виктор Джулио искал свою походную трость. - эта палка принадлежала тому старику. Он дал мне ее перед своей смертью. - он протянул Октавио темную, прекрасно отполированную трость. - она сделана из твердого дерева, растущего в джунглях амазонки. Ее даже нельзя сломать. Октавио мельком взглянул на трость, а затем спросил с нетерпением: - что толку в этой болтовне? Или нам больше нечем заняться? Старик усмехнулся. - мясо замочено уже вчера. Сейчас оно должно быть готово. Оно на улице, позади лачуги, в стальном баке. - Покажи мне, что надо делать с мясом? - попросил Октавио. Виктор Джулио засмеялся. У него не было передних зубов, а оставшиеся желтые коренные зубы выглядели, словно два столбика в дыре его рта. - здесь и в самом деле нечего показывать, - сказал он сквозь взвизгивающий хохот. - я просто захожу к фармацевту, когда надо приготовить мясо. Он поливает мясо чем-то похожим на маринад. Фактически, - объяснял он, - ничего сложного в этом нет. - его рот расплылся в широкой ухмылке. - я всегда беру мясо из скотобойни, которая нравится мэру. - он сделал долгий глоток из бутылки. - ром помогает мне войти в норму. - он почесал свой подбородок. - собаки настигнут меня в один из этих дней, - прошептал он со вздохом и вручил полупустую бутылку Октавио. - ты лучше хлебни немного. - Нет, спасибо, - вежливо отозвался Октавио. - я не могу пить на пустой желудок. Виктор Джулио раскрыл свой рот, готовясь сказать что-то. Но вместо этого он поднял дорожную трость и джутовый мешок, пригласив Октавио следовать за ним. Увлеченный чем-то, он на миг остановился и взглянул на небо. Оно было ни темным, ни светлым, но каким-то необычно и угнетающе серым, что бывает иногда перед рассветом. Вдали он услышал лай собаки. - мясо здесь, - сказал он, указывая подбородком на стальной бак, стоящий на деревянном обрубке. Он передал Октавио свернутую веревку. - если ты подвяжешь на спину этот бак, тебе будет легче нести его. Октавио со знанием дела обвязал веревку вокруг стального бака, поднял его на спину и, скрестив веревки на своей груди, прочно завязал не ниже пупка. - это все, что нужно? - спросил он, уклоняясь от взгляда старика. - У меня в мешке есть еще несколько запасных веревок и канистра с керосином, - объяснил Виктор Джулио, снова отхлебнув глоток рома и небрежно засунув бутылку в карман. След в след они зашагали сухим оврагом, который рассекал заросли тростника. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь трелями сверчков и ласковым ветерком, снующим между кинжальных отростков тростника. Виктор Джулио беспокойно вздохнул. У него болела грудь. Он чувствовал себя усталым. Ему хотелось лечь на твердую землю здесь, лежать... Его взгляд часто возвращался к лачуге, которая становилась все меньше и меньше. Предчувствие охватило его. Конец был близок. Он уже давно знал, что слишком стар и слаб для той работы, которую должен выполнять. Это был только вопрос времени, поэтому они прислали нового человека. - Виктор Джулио, идем, - нетерпеливо закричал Октавио. - уже поздно.

Город тихо спал. Лишь несколько старых женщин толпилось у церкви. Покрыв свои головы черными платками, они прошли мимо двух мужчин, не отвечавших на их приветствия. На узких бетонных тротуарах, пытаясь найти защиту у безмолвных домов, перед закрытыми дверьми, свернувшись, лежали костлявые и ужасные на вид собаки. По команде Виктора Джулио Октавио опускал стальной бак на землю и открывал тугую крышку. Пользуясь длинными деревянными щипцами, которые он вытащил из своего мешка, старик выбирал из бака большой кусок мяса и кидал его собаке. Таким образом он и Октавио медленно пересекли весь город, подкармливая каждую бездомную собаку, мимо которой они проходили. С жадностью, виляя хвостами, животные пожирали смертельную еду. - Сожрут тебя в аду эти собаки, - закричала толстая старуха, закрывая за собой большую деревянную дверь старой католической церкви по другую сторону площади. - Совсем спятила, - заорал в ответ Виктор Джулио, вытирая свой нос рукавом рубашки. - я думаю, из тебя мы в будущем приготовим хороший корм для собачек. - Я насчитал семнадцать, - пожаловался Октавио, распрямляя заболевшую спину. - судьба дохлых псов оттягивает мои плечи. - Что ж, взвалим на них еще одну, - сказал Виктор Джулио. Зловещая улыбка скривила его лицо. - здесь есть еще одна собака, которой не суждено найти смерть на улице. - Что ты хочешь сказать? - спросил Октавио и развернул вокруг головы свою красную бейсбольную кепку, озадаченно вглядываясь в его лицо. Глаза Виктора Джулио сузились, его зрачки блестели злыми огоньками. Его худое старое тело дрожало от ожидания. - я сильно нервничаю. Сейчас я убью черного германа, пастушью собаку лавочника Лебанесы. - Ты не сделаешь этого, - запротестовал Октавио. - это не бродячая собака. Она не больна. Ее хорошо кормят. Мэр говорил только о бездомных и больных собаках. Виктор Джулио громко выругался и зло посмотрел на своего помощника. Он не сомневался, что это был его последний шанс воспользоваться ядом. Если не Октавио, так кто-то другой будет ведать уничтожением собак к концу текущего сезона. Он понимал, почему молодой человек не хочет причинять кому-то неприятности, но это же не его забота. Он жаждал смерти собаки Лебанесы с тех пор, как она покусала его. Это был последний шанс. - Этого пса обучили для травли, - сказал Виктор Джулио. - каждый раз, вырвавшись, он кусает кого-то. Он искусал меня несколько месяцев тому назад. - старик оголил свою израненную ногу. - посмотри на шрам! - сердито ворчал он, растирая лиловое узловатое место на своей икре. - Лебанеса даже не побеспокоился отвести меня к доктору. Не знаю, кто из них бешеный, собака или ее хозяин. - Все равно ты не убьешь собаку, - настаивал Октавио. - этот пес не уличный. У него есть владелец. - он умоляюще посмотрел на старика. - ты только напросишься на неприятность. - Кого это волнует? - воинственно огрызнулся Виктор Джулио. - я ненавижу это животное, и у меня не будет другой возможности убить его. - он бросил свой мешок на плечо. - пошли, идем же. Октавио неохотно последовал за стариком. По узкому переулку они вышли на окраину города и остановились перед большим зеленым домом. - Собака должна быть за домом, - сказал Виктор Джулио. - посмотрим. Они пошли вдоль кирпичной стены, окружавшей задний двор. Но собаки здесь не было. - Давай оставим это, - зашептал Октавио. - я уверен, что собака спит внутри дома. - Она должна выйти, - сказал Виктор Джулио и заколотил тростью по стене. Громкий лай расколол утреннюю тишину. Старик возбужденно подпрыгнул, размахивая тростью в воздухе. - дай мне остатки мяса, - потребовал он. Октавио снял веревку со своей груди и неохотно опустил стальной бак на землю. Старик вытащил деревянными щипцами последние куски мяса и бросил их через забор. - Ты только послушай, как эта скотина глотает отраву, - весело болтал Виктор Джулио. - эта злобная тварь так же голодна, как и остальные. - Пойдем быстрее отсюда, - зашептал Октавио, закидывая бак на спину. - Не спеши, - рассмеялся старик. Чувство восторга охватило его, когда он нашел, на что встать. - Идем, - настаивал Октавио. - нас могут заметить. - Не смогут, - спокойно заверил Виктор Джулио, поднимаясь на шаткий деревянный ящик, приставленный к стене. Встав на цыпочки, он рассматривал беснующуюся собаку. Яростно лая и не жалея своего горла, животное разбрызгивало пену и кровь, пытаясь вырваться на свободу. Вот уже ноги перестали сгибаться. Пес свалился набок. Сильные судороги скрутили его тело. Виктор Джулио задрожал. - как он тяжело умирал, - шептал он, спрыгнув с ящика. Он не чувствовал никакого удовольствия от того, что отравил собаку Лебанесы. Все эти годы, уничтожая собак, он всегда избегал смотреть на то, как они умирают. Он никогда не получал удовольствия, убивая бродячих дворняжек города. Это была только его работа, единственно доступная для него. Смутный страх закрался в сердце Виктора Джулио. Он посмотрел на пустынную дорогу внизу. Затем, подогнув большой палец на левой руке, он положил между ним и запястьем свою трость. Держа руку вытянутой, он начал вращать трость взад и вперед так быстро, что казалось, будто трость подвесили в воздухе. - Что это за фокус? - спросил Октавио, увлеченно наблюдая за ним. - Это не фокус. Это искусство. Это единственное, что я делаю хорошо, - печально пояснил Виктор Джулио. - по утрам и после обеда я развлекаю маленьких детей на площади. Некоторые дети даже дружат со мной. - он передал трость Октавио. - попробуй. Посмотрим, сможешь ли повторить это. Виктор Джулио взахлеб хохотал над неуклюжими попытками Октавио удержать трость так, как полагалось. - это требует долгих лет практики, - сказал старик. - надо развивать свой большой палец, оттягивая его назад, пока он не коснется запястья. И ты должен двигать рукой очень быстро, чтобы трость не имела времени упасть на землю. Октавио вернул ему трость. - давай лучше поймаем этих собак! - воскликнул он, удивленный внезапным появлением утреннего зарева и красочных пятен, возникших на восточном небе. - Виктор Джулио, подожди меня, - закричал позади них ребенок. Босая, с черными спутанными волосами, завязанными на затылке, шестилетняя девочка быстро догоняла мужчин. - посмотри, какую игрушку подарила мне тетя, - сказала она, позволив старику посмотреть на щенка, отцом которого был только что отравленный Герман. - я назвала ее бабочкой. Она очень похожа на бабочку, правда? Виктор Джулио сел на бордюр. Маленькая девочка устроилась рядом с ним и положила ему на колени прелестного пухлого щенка. В смятении он пробежал пальцами вдоль черной и бледно-желтой шкурки. - Покажи бабочке, как ты заставляешь танцевать свою палку, - попросила девочка. Виктор Джулио опустил собаку и вытащил из кармана бутылку рома. Не переводя дыхания, он полностью осушил ее и бросил обратно в мешок. Старик с тоской оглядел радостное лицо ребенка. Скоро она вырастет, подумал он. Она не долго будет сидеть с ним под деревьями на площади и помогать ему наполнять мусорные баки тряпьем и хламом, веря в то, что ночью все это превратится в золото. Он задумался, будет ли она тоже кричать на него и издеваться над ним, как это делает большинство повзрослевших детей. Он сильно зажмурился. - пусть смотрит, если только палочка захочет танцевать, - прошептал он и встал, растирая свои скрипучие колени. Словно околдованные, Октавио и ребенок уставились на трость. Казалось, она танцевала сама по себе, оживляемая не только быстрым и изящным движением рук Виктора Джулио, но также и ритмичным топотом его ног, его хриплым и все же мелодичным голосом, которым он пел детские стишки. Октавио опустил бак и сел на него, восхищаясь мастерством старика. Виктор Джулио остановился на полуслове. Его трость упала на землю. С удивлением и ужасом он смотрел на щенка, лакавшего сок отравленного мяса, который тихо сочился из бака. Девочка подняла трость и подала ее Виктору Джулио. - я никогда не видела, чтобы ты ронял ее, - заметила она с беспокойством. - палочка устала? Виктор Джулио положил дрожащую руку на ее головку и нежно погладил ее челку. - я возьму бабочку на прогулку, - сказал он, - а ты возвращайся в кроватку, пока твоя мама не нашла тебя здесь. Встретимся попозже на площади. Мы снова будем вместе собирать будущие слитки золота. - он поднял пухлого щенка на руки и сделал знак Октавио следовать за ним по улице. Бродячие собаки уже не лежали перед закрытыми дверьми, но раскинув свои негнущиеся лапы, они валялись посреди пыльных переулков и их остекляневшие глаза пристально и тупо смотрели в пространство. По одной Октавио связывал их веревкой, которую Виктор Джулио вытащил из своего мешка. Бабочка, все ее тело конвульсивно тряслось, извергала струйку крови на брюки старика. Он с отчаянием встряхнул ее головку. - что я скажу малышке? - прошептал он, связывая отравленного щенка с другими животными. Они сделали два обхода, а затем утащили мертвых собак за окраину города, за дом Лебанесы, за пустые поля, вниз по сухому ущелью. Виктор Джулио прикрыл их грудой сухих веток, полил кучу керосином и поджег. Собаки горели медленно, наполняя воздух запахом паленого мяса и шерсти. Едва переводя дух, с легкими, забитыми копотью и дымом, двое мужчин выбрались из ущелья. Не в силах дальше продолжать путь, они рухнули под тень цветущей красным цветом акации. Старик растянулся на твердой земле, еще прохладной после ночи. Его руки тряслись. Он закрыл глаза и попробовал успокоить свое дыхание в надежде, что это развеет боль, стеснившую его грудь. Он мечтал о сне; о сне, в котором теряешь себя. - Пожалуй, я уйду, - сказал Октавио спустя некоторое время. - буду делать какую-нибудь другую работу. - Останься со мной, - попросил старик. - мне надо рассказать ребенку о собаке. - он сел и умоляюще взглянул на Октавио. - ты можешь помочь мне. Дети очень рано начинают бояться меня. Она одна из немногих, кто дружит со мной. Ужасная пустота в голосе Виктора Джулио напугала Октавио. Он прислонился к стволу дерева и закрыл свои глаза. Он не мог больше видеть этот страх и отчаяние, отпечатанные на лице старика. - Пойдем со мной на площадь. Пусть каждый узнает, что ты новый человек, - умоляюще просил Виктор Джулио. - Я не останусь в этом городе, - грубо отрезал Октавио. - мне не нравится эта работа. Мне не нравится убивать собак. - Вопрос не в том - нравится или не нравится, - заметил Виктор Джулио. - это вопрос судьбы. - он грустно улыбнулся, его взгляд скользнул в направлении города. - кто знает, может ты останешься здесь навеки, - прошептал он, снова закрыв свои глаза. Тишину нарушил гул сердитых голосов. Внизу по дороге двигалась группа мальчишек под предводительством старшего сына Лебанесы. Они остановились в нескольких шагах от двух мужчин. - Ты убил мою собаку, - зашипел сын Лебанесы и плюнул дюймом дальше ноги Виктора Джулио. Опираясь на трость, старик поднялся на ноги. - Почему ты так думаешь обо мне? - спросил он, пытаясь выиграть время. Его руки дрожали. Он нашарил в мешке бутылку рома и остолбенел от того, что она была пуста, не в силах вспомнить, когда же выпита последняя капля. - Ты убил собаку, - повторял мальчик нараспев. - ты убил собаку. - проклиная и толкая его, мальчишки пытались вырвать его трость и джутовый мешок. Виктор Джулио отступил назад. Размахивая своей тростью, он вслепую колотил насмешливых юнцов. - оставьте меня в покое! - закричал он дрожащими губами. На мгновение напуганные его яростью, юноши притихли. Вдруг, словно только что заметив, что Виктор Джулио не один, они повернулись к Октавио. - кто ты? - кричал один из мальчишек, переводя взгляд от одного мужчины к другому, возможно оценивая результаты их обоюдного сговора. - ты со стариком? Ты его помощник? Октавио не ответил. Взмахнув веревкой над своей головой, он защелкал ею перед собой, как хлыстом. Смеясь и вскрикивая, ребята пытались уклониться от прицельных ударов. Но когда некоторым из них веревка обожгла не только икры и бедра, но плечи и руки, они отступили назад. Они ринулись за Виктором Джулио, который тем временем убегал к ущелью, где еще догорали собаки. Старик оглянулся. От ужаса у него расширились зрачки, мальчишки были почти за его спиной. Они не казались ему людьми; они напоминали ему свору лающих псов. Он попробовал бежать быстрее, но жгучая боль в груди тормозила движения. Мальчишки, поднимая гальку, бросали ее в него, просто подшучивая над ним. Но когда сын Лебанесы потянулся за большим камнем, остальные ребята постарались превзойти друг друга - в ход пошли большие осколки породы. Один из них попал Виктору Джулио в голову. Он зашатался. Глаза его ничего не видели, земля уплывала из-под ног. Старик покачнулся и свалился с обрыва. Ветер донес из ущелья сдавленный крик. Запыхавшись, с лицами в полоску от пыли и пота, мальчики стояли, глядя друг на друга. Затем, словно по какому-то сигналу, они бросились в разные стороны. Октавио сбежал вниз по крутому склону и опустился на колени перед неподвижным телом Виктора Джулио. Он сильно встряхнул его. Старик открыл глаза. Дыхание слабеющими вспышками выходило из него. Голос был слабым, приглушенным звуком. - я знал, что конец близок, но думал, что это конец моей работы. Мне и в голову не приходило, что все закончится таким образом. - его зрачки блеснули странно яркими красками. Он пристально взглянул в глаза своего помощника. Жизнь ушла. Октавио безумно встряхнул его. - иисус! Он мертв! - Октавио перекрестился и поднял свое вспотевшее лицо к небу. Несмотря на ослепительное сияние солнца, бледная луна была отчетливо различима. Он хотел помолиться, но не мог вспомнить ни одной молитвы. Единственный образ засел в его мысли - множество собак преследовало старика по полям. Октавио почувствовал в своих руках нарастающий холод, его тело начала бить дрожь. Можно снова убежать в другой город, подумал он. Но тогда они заподозрят его в убийстве Виктора Джулио. Лучше оставаться некоторое время в городе, пока все не прояснится, решил он. Октавио наблюдал за мертвецом. Затем, поддавшись порыву, он поднял трость Виктора Джулио, лежавшую рядом. Он погладил ее и потер прекрасно вырезанный набалдашник о свою левую щеку. Он почувствовал, что она всегда принадлежала ему. Стало интересно, сможет ли он когда-нибудь воспроизвести танец трости.

7

Октавио Канту закончил свой последний сеанс лечения. Он взял свою шляпу и встал со стула. Я заметила, как сильно годы сдавили ему грудь и ослабили мышцы его рук. Облинявший пиджак и брюки на нем были на несколько размеров больше. Карман на правой стороне резко выпирал от большой бутылки рома. - Вот так всегда, когда она заканчивает мое лечение, сон куда-то прячется, - прошептал он мне, продолжая смотреть своими ввалившимися бесцветными глазами на Мерседес Перальту. - сегодня я заболтался с тобой. Никак не могу понять, почему ты так интересуешься мной. Широкая улыбка разгладила его лицо, когда он поместил свою походную трость между большим пальцем и запястьем. Его рука замелькала взад и вперед с таким поразительным мастерством, что трость, казалось, подвесили в воздухе. Ни слова не говоря, он вышел из комнаты. - Донья Мерседес, - тихо вскрикнула я, поворачиваясь к ней. - ты не спишь? Мерседес Перальта кивнула. - я бодрствую. Я всегда бодрствую, даже когда сплю, - мягко сказала она. - это способ, которым я пытаюсь сдерживать свои прыжки вперед себя. Я сказала ей, что с тех пор, как я начала беседовать с Октавио Канту, меня постоянно мучают изводящие вопросы. Мог ли Октавио Канту как-то уклониться и не вставать на место Виктора Джулио? И почему он в такой полной мере повторяет жизнь Виктора Джулио? - Это неопровержимые вопросы, - ответила донья Мерседес. - но лучше пойдем на кухню и спросим об этом Канделярию. У нее побольше ума, чем у нас обоих вместе. Я слишком стара, чтобы быть умной, а ты слишком образована. С сияющей улыбкой она взяла меня за руку, и мы пошли на кухню. Канделярия, занятая тем, что скребла днища медных тарелок и горшков, не слышала и не видела нашего прихода. Когда донья Мерседес подтолкнула ее, она издала пронзительный и испуганный вопль. Канделярия была высокой, с покатыми плечами и широкими бедрами. Я не могла определить ее возраст. Она иногда выглядела на тридцать, а иногда на пятьдесят. Ее загорелое лицо было покрыто крошечными веснушками, расположенными так равномерно, что они казались нарисованными. Она выкрасила свои темные вьющиеся волосы в морковно-красный цвет и одела платье, сделанное из броско разрисованного ситца. - Как? Что тебе надо в моей кухне? - спросила она с притворным раздражением. - Музия одержима мыслями об Октавио Канту, - объяснила донья Мерседес. - Бог мой! - вскричала Канделярия. Когда она посмотрела на меня, ее лицо выражало искреннее потрясение. - но почему о нем? - спросила она. Озадаченная ее обвиняющим тоном, я повторила вопросы, которые только что задала донье Мерседес. Канделярия засмеялась. - а я уж было забеспокоилась, - сказала она донье Мерседес. - Музии такие странные. Я вспомнила ту Музию из финляндии, которая пила стакан мочи после обеда для того, чтобы сбросить вес. А женщина, которая приехала из норвегии, чтобы ловить рыбу в карибском море? Как я знаю, она так ничего и не поймала. Из-за нее перессорился весь экипаж судна. Тоже мне, взяли в море на свою голову. Весело смеясь, обе женщины присели. - никто не знает, что у Музий в голове, - продолжала Канделярия. - они способны на все. - она вновь захохотала, еще громче, чем прежде, а затем опять принялась скрести свои горшки. - По-видимому, Канделярию очень мало заинтересовали твои вопросы, - сказала донья Мерседес. - я лично думаю, что Октавио Канту не мог избежать того, чтобы стать на место Виктора Джулио. У него было очень мало силы; вот почему он был схвачен тем, что таинственнее всего, о чем ты можешь сказать: это что-то более таинственное, чем судьба. Ведьмы называют это тенью ведьмы. - Октавио Канту был очень молод и крепок, - внезапно заговорила Канделярия, - но он слишком долго просидел в тени Виктора Джулио. - О чем она говорит? - спросила я донью Мерседес. - Когда люди угасают, особенно в момент их смерти, они связывают это таинственное нечто с другими людьми. Образуется непрерывная цепь, - объясняла донья Мерседес. - вот почему дети похожи на своих родителей. И те, кто присматривают за старыми людьми, следуют по пятам за своими подопечными. Канделярия заговорила снова. - Октавио Канту слишком долго просидел в тени Виктора Джулио. И тень истощила его силы. Виктор Джулио был слаб, но, окрашенная им, его тень была очень сильной. - Ты называешь тенью душу? - спросила я Канделярию. - Нет, тень - это то, что имеют все люди, нечто более сильное, чем их души, - ответила она. По-видимому, мои вопросы ей надоели. - Вот так, Музия, - сказала донья Мерседес. - Октавио Канту слишком долго сидел на звене цепи - точке, где судьба связывает жизни вместе. У него не было сил уйти от этого. И, как сказала Канделярия, тень Виктора Джулио истощила его силы. Поэтому каждый из нас имеет тень, сильную или слабую. Мы можем передать эту тень тому, кого любили, тому, кого ненавидели, или тому, кто просто оказался под рукой. Если мы не отдаем ее никому, она расползается вокруг после нашей смерти до тех пор, пока не исчезнет. Я смотрела на нее, ничего не понимая. Она засмеялась и сказала: - я говорила тебе, что мне нравится быть ведьмой. Мне нравится способ, которым ведьмы объясняют события, даже сознавая то, что им трудно понять его. Октавио нуждается во мне. Я облегчаю его бремя с помощью своих заклинаний. Он чувствует, что без моего вмешательства он повторит жизнь Виктора Джулио точь в точь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8

Я ожидала громких стуков и скрипов, которые оглашали по утрам весь дом каждый четверг, когда Канделярия начинала переставлять тяжелую мебель в гостиной. Шума не было и, подумав, уж не снится ли мне это во сне, я пошла по темному коридору в ее комнату. Лучи солнечного света проникали сквозь щели в деревянных ставнях, открывающих два окна на улицу. Обеденный стол с шестью стульями, черный диван, обитое кресло, зеркальный кофейный столик и даже вставленные в рамы эстампы пасторальных ландшафтов и сцен корриды - все было на тех местах, куда их расставила Канделярия в прошлый четверг. Я вышла во двор, где за кустами заметила Канделярию. Ее жесткие, курчавые, выкрашенные в красный цвет волосы были причесаны и украшены красивыми гребнями. Мерцающие зеленые кольца болтались в мочках ушей. Губы и ногти отливали глянцем и соответствовали цвету ее яркого ситцевого платья. Глаза почти скрывали веки. Это придавало ей мечтательный вид, который, однако, расходился с ее угловатыми чертами и решительными, почти резкими манерами. - Зачем ты так рано поднялась, Музия? - спросила Канделярия. Поднявшись, она поправила свою широкую юбку и низкий лиф, который открывал ее пышную грудь. - Я не услышала, как ты двигаешь мебель, - сказала я. - может, ты забыла? Не ответив, она заторопилась на кухню; ее свободные сандалии засверкали пятками, словно она бежала стометровку. - я сегодня ни с чем не справляюсь, - заявила она, остановившись на миг, чтобы всунуть ногу в свалившуюся сандалию. - Я уверена, ты успеешь сделать все, - сказала я. - хочешь, я помогу тебе? - я разожгла дрова в печи и села за стол, посмотрев на часы. - всего семь тридцать, - отметила я. - ты отстаешь всего на полчаса. В отличие от доньи Мерседес, которая была совершенно безразлична к любому распорядку, Канделярия делила свой день на дела, точно выверенные по времени. Для того, чтобы завтракать в одиночестве, она садилась за стол ровно в семь. В восьмом часу она натирала полы и вытирала пыль с мебели. Ее высокий рост позволял ей, вытянув руки, доставать паутину в углах и пыль на притолоке. К одиннадцати часам у нас на плите уже кипел горшок с супом. Как только это было выполнено, она начинала ухаживать за своими цветами. Поливая их, она начинала обходить патио, а затем двор, одаривая любовной заботой каждое растение. Ровно в два часа она принималась за стирку, даже если стирать надо было только одно полотенце. Погладив белье, она читала иллюстрированные романы. Вечером вырезала картинки из журналов и наклеивала их в фотоальбомы. - Прошлой ночью здесь был крестный отец Элио, - прошептала она. - донья Мерседес и я проговорили с ним до рассвета. - она потянулась за ступкой и начала мешать белое тесто для маисовых лепешек, которые мы обычно ели за завтраком. - ему, наверное, лет восемьдесят. Он все еще не может прийти в себя после смерти Элио. Лукас Нунец обвиняет себя в смерти юноши. - Кто такой Элио? - спросила я. - Сын доньи Мерседес, - ответила тихо Канделярия, делая из теста круглые лепешки. - ему было всего восемнадцать, когда он трагически скончался. Это было давно. - она зачесала прядь волос за ухо, а затем добавила: - лучше не говори ей, что я рассказала тебе, что у нее был сын. Она положила лепешки на жаровню и повернулась ко мне с дьявольской улыбкой на устах. - ты не веришь мне, а? - спросила она и тут же удержала меня от ответа. - сейчас я сосредоточусь на кофе. Ты же знаешь, как злится донья Мерседес, если он недостаточно крепок и сладок. Я подозрительно посмотрела на Канделярию. У нее была привычка рассказывать мне необычайные истории о целителях, к примеру про то, как донья Мерседес была схвачена десантом нацистов во время второй мировой войны и находилась в плену на подводной лодке. - она лжет, - однажды сообщила мне по секрету донья Мерседес. - и даже, говоря тебе правду, она так ее преувеличивает, что та становится ничем не лучше лжи. Канделярия, совершенно не заботясь о моих подозрениях, вытерла лицо передником, который она обвязала вокруг шеи. Затем быстрым и резким движением она повернулась и выбежала из кухни. - следи за лепешками, - крикнула она из коридора. - я сегодня ни с чем не могу справиться. Несмотря на шум передвигаемой мебели, который в этот четверг был громче, чем обычно, так как Канделярия спешила, Мерседес Перальта проснулась только в полдень. Она нерешительно остановилась у дверей своей комнаты и прищурила глаза от яркого света. Постояв секунду, опираясь о косяк двери, она рискнула выйти в коридор. Я бросилась к ней, взяла ее за руку, отвела на кухню. Ее глаза покраснели, она нахмурила брови и печально поджала свой рот. Меня заинтересовало, спит ли она ночами. Всегда могло оказаться, что Канделярия говорит правду. По-видимому чем-то озабоченная, она критически осмотрела тарелку с лепешками и, не взяв ни одной, отломила два банана от грозди, висевшей на одном из стропил. Очистив их и насадив на щепку, она элегантно их съела. - Канделярия хочет, чтобы ты повидала ее родителей, - сказала она, деликатно вытирая уголки рта. - они живут на холме, недалеко от плотины. Прежде чем я успела сказать, что буду от этого в восторге, в кухню ворвалась Канделярия. - ты полюбишь мою маму, - убедительно заявила она. - она такая же маленькая и худая, как ты, и ест тоже целый день. Я как-то не представляла себе, что у Канделярии есть мать. С восхитительными улыбками обе женщины слушали мои разъяснения о том, что я думаю об этом. Я уверяла их, что причисляю некоторых людей, так сказать, к "безматеринскому" типу, причем с этим никак не связан ни возраст, ни их взгляды, но какое-то неуловимое качество, которое я не могла вполне объяснить. Больше всего Мерседес Перальта была восхищена пояснением того, что оно не может создать какого-либо чувства. Она задумчиво смаковала кофе, затем посмотрела на меня. - Может ты думаешь, что я родила себя сама? - спросила она. Донья закрыла свои глаза и сморщила рот, затем задвигала губами, как если бы сосала грудь. - или ты считаешь, что я вылупилась из яйца? Она взглянула на Канделярию и серьезным тоном произнесла: - Музия совершенно права. Она хотела сказать, что ведьмы очень мало привязаны к своим родителям и детям. Однако они любят их со всей своей силой, когда стоят лицом к лицу с ними, и никогда, если те повернулись к ним спиной. Мне стало интересно, боится ли Канделярия того, что я вспомню об Элио. Она отошла за спину доньи Мерседес и делала мне оттуда отчаянные жесты хранить молчание. Донья Мерседес, будто прочитав наши мысли, посмотрела сначала на меня, а затем на Канделярию. Вздохнув, она обхватила руками свою кружку и выпила остатки кофе. - Элио было всего несколько дней, когда его мать, моя сестра, умерла, - сказала она, посмотрев на меня. - я обожала его. Я любила его, как будто он был моим собственным ребенком. - она слабо улыбнулась и после короткой паузы продолжила свой рассказ об Элио. Она сказала, что никто не мог бы назвать его красивым. У него был широкий чувственный рот, плоский нос с большими ноздрями и дикие курчавые волосы. Но то, что делало его неотразимым одинаково и в юные годы, и с возрастом, так это его огромные черные и блестящие глаза, которые сияли от счастья и полного благополучия. Донья Мерседес долго рассказывала об эксцентричных наклонностях Элио. Хотя он и стал целителем подобно ей самой, он редко тратил время на мысли о лечении. Он был слишком занят встречами и проводами любви. В течение дня он беседовал с молодыми женщинами и девушками, которые приходили повидаться с ним. Вечером, с гитарой в руках, он пел серенады своим покровительницам. Еле живой, он возвращался домой только на рассвете. Правда, бывали случаи, когда ему не везло в его любовных затеях. Тогда он приходил рано и развлекал ее остроумным пересказом своих неудач и успехов. Я с нездоровым любопытством стала ожидать рассказа о его трагической смерти. И почувствовала разочарование, когда она взглянула на Канделярию и прошептала: - иди и принеси мой жакет. Ветер дует как раз с тех холмов, где живут твои родичи. - она встала и, опираясь на мою руку, прошла во двор. - сегодня Канделярия удивлена тобой, - по секрету сообщила она мне. - у нее полным-полно восхитительных причуд. Если бы ты знала хотя бы половину из них, ты, вероятно, упала бы в обморок от потрясения. - донья Мерседес засмеялась легко, как ребенок, скрывающий чей-то секрет.

9

Смех, хриплые голоса и звуки музыки из игрального автомата вырывались из небольших ресторанов и баров, которые в ряд выстроились на улице, ведущей из Курмины. За заправочной станцией на обочинах дороги появились крупные деревья. Переплетая свои ветви в форме арок, они создавали неестественную картину, возможную, казалось бы, только во сне. Мы проезжали мимо одиноких лачуг, сделанных из тростника и обмазанных илом. Все они имели узкую дверь, несколько окон и соломенную крышу. Некоторые из них были побелены, другие сохраняли грязно-песочный цвет. Под крышами, в непригодных более горшках и консервных банках, висели цветы, большей частью герань. Величавые деревья, пылающие золотым и кроваво-красным цветением, затемняли тщательно убранные дворы, где женщины стирали белье в пластмассовых тазах или развешивали его на кустах для просушки. Некоторые приветствовали нас улыбками, другие - еле заметным кивком головы. Дважды мы останавливались у придорожных лотков, где дети продавали фрукты и овощи со своих огородов. Канделярия, усевшись на заднем сидении моего джипа, указывала мне направление. Мы проехали скопление хижин на окраине небольшого городка и через минуту очутились в полосе тумана. Он был так плотен, что я едва могла видеть конец капота машины. - О, господи, - начала молиться Канделярия, - спустись и помоги нам выбраться из этого дьявольского тумана. Прошу тебя, святая мария, матерь божья, приди и защити нас. Блаженный святой Антоний, милосердная святая тереза, божественный дух святой, поспешите к нам на помощь. - Лучше брось это, Канделярия, - вмешалась донья Мерседес. - что, если святые на самом деле услышат тебя и ответят на твою мольбу? Как мы разместим их всех в этой машине? Канделярия рассмеялась и тут же запела песню. Снова и снова она повторяла несколько первых фраз арии из итальянской оперы. - Тебе нравится? - спросила она меня, поймав в зеркале заднего обзора мой удивленный взгляд. - этому меня научил мой отец. Он итальянец. Ему нравится опера, и он учил меня ариям Верди, Пуччини и прочих. Я взглянула на донью Мерседес, ища подтверждения, но она спала, откинувшись на сидении. - Это правда, - настаивала Канделярия, затем она пропела еще несколько строк из другой оперы. - Как, ты их знаешь? - спросила она после того, как я правильно угадала названия опер, отрывки из которых она напевала. - твой папа тоже был итальянцем? - Нет, - засмеялась я. - он немец. На самом деле я ничего не смыслю в опере, - призналась я. - единственно, что в меня пытались вдолбить - это то, что бетховен почти полубог. Каждое воскресенье, покуда я жила дома, мой отец играл симфонии бетховена. Туман поднялся так же быстро, как и появился, открывая цепь за цепью голубоватые горные пики. Казалось, что они протянулись в бесконечность, поперек пустоты воздуха и света. Следуя указаниям Канделярии, я свернула на узкую грунтовую дорогу, ширины которой едва хватило для моего джипа. - Это здесь, - взволнованно закричала она, указывая на двухэтажный дом в конце улочки. Побеленные стены пожелтели от времени, а красная черепица посерела и обросла мхом. Я остановилась, и мы вышли из машины. В окне второго этажа показался старик, одетый в потертую майку. Он махнул нам рукой, затем исчез, и его громкий возбужденный голос зазвенел в тишине дома: - Рорэма! Ведьмы прикатили! Едва мы дошли до парадной двери, как маленькая морщинистая женщина выбежала приветствовать нас. Улыбаясь, она обняла Канделярию, а затем и донью Мерседес. - Это моя мать, - гордо сказала Канделярия. - ее зовут Рорэма. После некоторых колебаний Рорэма обняла и меня. Она была одета в длинное черное платье. Удивительны были ее черные густые волосы и блестящие глаза птицы. Она провела нас через темный вестибюль, где неяркий огонек освещал образ святого иосифа, и, сияя от удовольствия, пригласила следовать за собой на широкую галерею, окружавшую внутреннее патио. Лимонные деревья бросали приятную тень в открытую гостиную и просторную кухню. Мерседес Перальта шепнула что-то Рорэме и пошла по коридору в заднюю часть дома. На миг я нерешительно остановилась, затем вместе с Канделярией и ее матерью поднялась по каменной лестнице на второй этаж, пройдя ряд спален, выходящих на широкий балкон, который протянулся на всю длину патио. - Сколько у вас еще детей? - спросила я, когда мы прошли пятую дверь. - У меня есть только Канделярия. - жесткие морщинки на лице Рорэмы стали еще резче, когда она улыбнулась: - но внучка из каракаса часто приезжает сюда провести свой отпуск. Ошеломленная, я повернулась к Канделярии и посмотрела в ее черные внимательные глаза, в которых едва различались озорные огоньки. - я не знала, что у тебя есть ребенок, - сказала я, заинтригованная мыслью, знает ли об этом донья Мерседес. И все же было какое-то разочарование. - Как же я могу иметь ребенка? - возмущенно сказала Канделярия. - я девушка. Я расхохоталась. Ее заявление означало, что она не только незамужняя, но и девственна до сих пор. Надменное выражение на ее лице не оставляло сомнения, что она очень гордится этим фактом. Канделярия перегнулась через перила, затем повернулась и взглянула на меня. - я никогда не говорила тебе, что у меня есть брат. Вернее, он мне брат лишь наполовину. Он намного старше меня и родился в италии. Как и мой отец, он приехал в Венесуэлу в поисках счастья. Сейчас он богат и владеет строительной компанией. Рорэма утвердительно кивнула головой. - у ее полубрата восемь детей. Они любят проводить лето здесь, с нами, - добавила она. Внезапно сменив настроение, Канделярия рассмеялась и нежно обняла свою мать. - вообрази! - воскликнула она. - Музия не могла представить себе, что у меня есть мать. - с проказливой улыбкой она добавила: - и что еще хуже - она не верит, что у меня есть итальянский папа! Немедленно одна из дверей спальных комнат открылась и старый мужчина, которого я видела в окне, вышел на балкон. Довольно низкорослый, с резкими угловатыми чертами, он сильно походил на Канделярию. Старик, видно, одевался в спешке. Его рубашка была застегнута косо, кожаный ремень выскочил из петли, а шнурки на ботинках были развязаны. Он обнял Канделярию. - Гвидо Микони, - представился он и извинился, что не встретил нас у двери. - малышкой Канделярия была такой же симпатичной, как и Рорэма, - сказал он, удерживая свою дочь в жарких объятиях. - но повзрослев, она стала точной копией меня. Очевидно разделяя какую-то общую шутку, они весело захохотали. Сделав утвердительный кивок, Рорэма взглянула на мужа и дочь с восхищением. Она взяла меня под руку и повела на первый этаж. - пойдем, присоединимся к донье Мерседес, - продолжала она. Громадный двор был обнесен колючей изгородью. В самом дальнем конце стояла открытая хибара с соломенной крышей. В гамаке, привязанном к поперечным балкам хибары, сидела Мерседес Перальта. Она с наслаждением пробовала самодельный сыр Рорэмы. Гвидо Микони нерешительно встал перед доньей Мерседес; казалось, он не знал, пожать ли ей руку или обнять ее. Она улыбнулась ему, и он заключил ее в объятия. Мы все расположились вокруг гамака, а Рорэма села рядом с Мерседес Перальтой. Она задавала ей вопросы обо мне, а донья Мерседес отвечала на них так, как будто меня здесь не было вообще. Некоторое время я слушала их беседу, но вскоре жара, неподвижность воздуха, голоса женщин и Гвидо Микони перемешались, я слабо хихикнула и опустилась на землю. Должно быть, меня одолел сон. Спустя некоторое время донья Мерседес разбудила меня и отослала к Канделярии, помогать ей готовить обед. Я и не заметила, что Канделярия и ее отец уже покинули нас. В глубине дома, с одной из спален, густой спокойный голос шептал заклинания. Испугавшись, что Канделярия развлекает отца моими магнитофонными записями целительных сессий, я заторопилась на верхний этаж. В прошлый раз, прослушивая записи, она полностью стерла целую кассету, нажав не ту кнопку. Я резко остановилась у полуоткрытой двери. Затаив дыхание, я следила за тем, как Канделярия массирует своему отцу спину и плечи, тихо напевая заклинания. И что-то было в этом - сосредоточенные и, тем не менее, красивые движения рук - что напоминало мне Мерседес Перальту. Мне стало ясно, что Канделярия тоже была целительницей. Вскоре, окончив массаж, она повернулась ко мне. Забавные искорки горели в ее глазах. - донья Мерседес уже рассказала тебе обо мне? - интонации ее голоса были до странности нежными, я никогда прежде не слышала такого от нее. - она говорит, что я родилась ведьмой. В моем мозгу закружилось такое множество вопросов, что я просто не знала, с чего начать. Канделярия, поняв мое замешательство, пожала плечами, не зная, чем мне помочь. - Пойдем готовить обед, - предложил Гвидо Микони, спускаясь по ступенькам. Мы с Канделярией последовали за ним. Внезапно он повернулся ко мне лицом. - Мерседес Перальта права, - сказал он, затем склонил голову и пристально осмотрел пятнистую тень от агавы, отброшенную солнцем на кирпичи патио. Некоторое время он стоял, встряхивая головой, словно не знал, что ему говорить и делать дальше. Он вновь взглянул на меня, и слабо улыбнувшись, начал расхаживать по патио, его руки слегка задевали цветы и листву, его взгляд был рассеян. - Это необычная история, - обратился он ко мне взволнованным голосом, в котором явно чувствовался его итальянский акцент. - Канделярия говорит, что донья Мерседес хочет, чтобы я рассказал ее тебе. Ты же знаешь, что тебе здесь рады. Я надеюсь, ты будешь приезжать к нам почаще и мы сможем беседовать друг с другом. Я была в полном недоумении. Надеясь получить какое-нибудь объяснение, я взглянула на Канделярию. - Мне кажется, я знаю, что хочет сделать с тобой донья Мерседес, - сказала Канделярия. - взяв мою руку, она повела меня на кухню. - ее судьба похожа на твою, но она не может передать тебе свою тень, так как она предназначена для одного человека и будет отдана мне. - О чем ты говоришь? - спросила я. - Я ведьма, - ответила она, - и я иду по стопам доньи Мерседес. Лишь следуя по стопам духовного наставника-целителя, ты сможешь стать целительницей сама. Это - то, что называют соединением, звеном. Донья Мерседес уже говорила тебе, что ведьмы называют это тенью. - Тени истинны для всех, - продолжала она, - и здесь бывает только один наследник, кто получает реальное знание. Виктор Джулио имел реальное знание об умервщлении собак и невольно передал его по цепочке Октавио Канту. Поэтому я говорю тебе, что Октавио слишком долго просидел в тени Виктора Джулио, и что донья Мерседес передает мне свою тень. Позволяя обычным людям рассказывать тебе свои истории, она пытается подставить тебя на мгновение под тень всех этих людей, так чтобы ты почувствовала, как вертится колесо случая и как ведьмы помогают этому колесу вращаться. Я безуспешно пыталась объяснить ей, что ее заявления ввергли меня в глубочайшее замешательство. Она смотрела на меня светлым доверчивым взглядом. - Когда в дело вмешивается ведьма, мы говорим, что это тень ведьмы вращает колесо случая, - задумчиво сказала она; затем, секунду помолчав, добавила: - история моего отца подойдет тебе, но я не хочу быть с вами, когда он начнет рассказывать тебе ее. Он стесняется меня, поэтому я могу помешать. - она обернулась к своему отцу и засмеялась. Ее смех, как хрустальный взрыв, закружился эхом по всему дому.

Проведя ночь без сна, Гвидо Микони сел на кровать и задумался, скоро ли кончится ночь и сколько еще продлится безмятежный сон Рорэмы. На его лице промелькнуло озабоченное выражение, когда он окинул взглядом ее голое тело, темное на фоне белой простыни, ее лицо, скрытое под спутанной массой волос. Он нежно убрал волосы. Она улыбалась. Ее глаза слегка приоткрылись, блеснув между густых, коротких ресниц, но она не проснулась. Стараясь не разбудить ее, Гвидо Микони поднялся и выглянул в окно. Почти рассвело. В ответ на пение пьяницы, бредущего по улице, в соседнем дворе залаяла собака. Затем шаги и пение удалились и затихли. Собака заснула. Гвидо Микони отошел от окна и, присев, достал из-под кровати небольшой чемодан, который там прятал. Ключем, который он носил на цепочке на шее вместе с медальоном девы марии, он открыл замок и нашарил широкую кожаную сумку, засунутую между сложенной одеждой. Странное чувство, почти предчувствие поколебало его на миг. Он не стал завязывать сумку вокруг талии, как думал раньше. Вместо этого он вытащил из нее тяжелый зеленый браслет и, положив его на подушку рядом с Рорэмой, засунул сумку обратно в чемодан. Он плотно закрыл свои глаза. Его ум вернул назад тот день, когда он, прельщенный возможностью хорошо заработать, эмигрировал в Венесуэлу почти двадцать лет назад. Тогда ему было всего двадцать шесть лет. Уверенный, что жена и двое детей вскоре присоединятся к нему, первые несколько лет он оставался в каракасе. Откладывая деньги, он жил в дешевых гостиницах, поближе к строительным объектам, на которых работал. Каждый месяц он посылал часть своих сбережений домой. Несколько лет спустя он наконец понял, что его жена сюда не приедет. Он уехал из каракаса и стал работать на периферии. Письма из дома доходили до него все реже и реже, а затем перестали приходить вообще. Он перестал отсылать деньги, и по примеру многих своих товарищей, начал откладывать жалование и скупать драгоценности. Ему хотелось вернуться в италию богатым. - Богатым, - прошептал Гвидо Микони, защелкивая кожаный ремень чемодана. Он задумался, почему это слово не вызывает больше привычного волнения. Он взглянул на Рорэму, лежащую в постели. Ему уже будет не хватать ее. Воспоминания перенесли его почти на десятилетие, к тому дню, когда он впервые увидел Рорэму во внутреннем дворе своей дешевой гостиницы, где он разогревал на примусе спагетти. У нее были ввалившиеся глаза, и платье, которое она носила, было слишком велико для ее худого маленького тела; ее можно было спутать с одним из тех подростков, которые приходили сюда посмеяться над иностранцами, особенно над итальянскими строительными рабочими. Но Рорэма приходила сюда не для того, чтобы потешаться над итальянцами. Днем она работала в пансионе, а ночью за несколько монет делила постель с мужчинами. На досаду своим подругам она преданно привязалась к Гвидо и даже отказалась спать с кем-либо еще, не соглашаясь ни на какие деньги. Однако однажды она исчезла. Никто не знал, где ее искать, никто не знал, куда она ушла. Пять лет спустя он вновь увидел ее. По какому-то необъяснимому капризу, вместо того, чтобы вывести команду к казармам на то место, где они строили фабрику и фармакологическую лабораторию, он поехал на автобусе в город. Здесь на автобусной станции, как будто ожидая его, сидела Рорэма. Прежде чем он полностью оправился от неожиданности, она позвала маленькую девочку, которая играла неподалеку. - это Канделярия, - заявила она и невинно улыбнулась. - ей четыре года, и она твоя дочь. Было какое-то безудержное ребячество в ее голосе, в ее выражении лица. Он не смог сдержать смеха. Слабая и тонкая, Рорэма выглядела скорее сестрой, а не матерью ребенка, стоящего рядом с ней. Канделярия молчаливо смотрела на него. Затаенное выражение ее темных глаз было выражением старого человека. Она была довольно высока для своего возраста. Ее лицо было так серьезно, что его нельзя было назвать детским. Но оно тут же стало симпатичной детской мордашкой, когда Канделярия вернулась к своей игре. Когда же она посмотрела на него опять, проказливый лучик блеснул в ее глазах. - идем домой, - сказала она, взяв его за руку и потянув за собой. Не в состоянии сопротивляться твердому давлению ее крошечной ладони, он пошел с ней по главной улице на окраину города. Они остановились перед небольшим домом, окруженным рядами колосьев, по которым волнами перекатывался ветерок. Цементные блоки были неоштукатурены, а рифленые цинковые листы на крыше были закреплены на месте большими камнями. - Наконец-то Канделярия привела тебя сюда, - заявила Рорэма, принимая у него из рук небольшой чемоданчик. - а я уже почти перестала верить, что она родилась ведьмой. - она позвала его внутрь небольшой передней, которая переходила в широкую комнату, пустую, если не считать трех стульев, расставленных у стен. Ступенькой ниже находилась спальня, разделенная занавеской на две части. В одной из них под окном стояла двуспальная кровать, на которую Рорэма бросила его чемодан. На другом краю комнаты висел гамак, где, по-видимому, спала малышка. Следуя за Рорэмой, он прошел по короткому коридору на кухню и сел у деревянного стола, который стоял посреди комнаты. Гвидо Микони взял руки Рорэмы в свои и, как ребенку, начал объяснять, что в город его привела не Канделярия, а плотина, которую будут строить на холмах. - Нет, это только на поверхности так. Ты пришел, потому что Канделярия привела тебя сюда, - пробормотала Рорэма. - и вот ты гостишь у нас. Не так ли? - видя, что он молчит, она добавила, - Канделярия родилась ведьмой. - круговым взмахом руки Рорэма указала на комнату, дом и двор. - все это принадлежит ей. Ее крестная мать, знаменитая целительница, подарила ей все это. - она снизила голос и зашептала: - но не этого она хотела. Она хотела тебя. - Меня! - повторил он, встряхнув озадаченно головой. Он никогда не лгал Рорэме о своей семье в италии. - я верю, что ее крестная мать прекрасная целительница. Но родиться ведьмой! Это чистейший вздор. Ты же знаешь, что когда-нибудь я вернусь к семье, которую оставил. Непривычная нервная улыбка пробежала по лицу Рорэмы, когда она достала кувшин и поставила на стол изогнутый бокал. Она наполнила его и протянула ему, добавив: - Микони, эта тамариндовая вода была околдована твоей дочерью Канделярией. Если ты выпьешь ее, ты навсегда останешься с нами. Секунду он колебался, а затем захохотал: - хитрости ведьм - это ерунда и суеверие. - одним долгим глотком он осушил бокал. - это лучший напиток, который я когда-либо пил, - отметил он, протягивая бокал за следующей порцией. Слабый кашель дочери прервал его воспоминания. Он вышел на цыпочках в другую часть разделенной комнаты и с тревогой склонился над спящей в гамаке Канделярией. Грустная улыбка тронула его губы, когда он посмотрел в ее маленькое лицо, в котором так часто пытался обнаружить сходство с собой. Он ничего не видел. Как ни странно, бывали случаи, когда девочка заставляла его задуматься о своем деде. Здесь не было большого сходства, но скорее настроение, определенный жест, сделанный ребенком, напоминал то, что когда-то пугало его. У нее была та же самая мягкость животного, что и у старика. Она лечила любого осла, корову, козла, собаку или кошку. Она фактически уговаривала птиц и бабочек садиться на ее вытянутые руки. Его дед имел тот же дар. В маленьком городе Калабрии люди называли его святым. Было что-то святое или нет в Канделярии, он не слишком в это верил. Однажды после полудня он нашел ребенка во дворе, лежащей на животе. Ее подбородок упирался в сложенные руки. Она беседовала с болезненным на вид котом, который свернулся калачиком в нескольких дюймах от нее. Кот, казалось, отвечал ей. Он не издавал явных звуков, но короткое пыхтение страшно напоминало смех пожилого человека. Мгновенно почувствовав его присутствие, и кот, и Канделярия подпрыгнули в воздух, будто какая-то невидимая нить подкинула их. Они приземлились прямо перед ним с жуткими ухмылками на их лицах. Он растерялся; на какой-то миг их черты, казалось, были наложены друг на друга. Он не мог решить, чье лицо кому принадлежит. С того самого дня он понял, почему Рорэма всегда говорила, что Канделярия ведьма, а не святая. Тихо, чтобы не разбудить ребенка, Гвидо Микони ласкал ее щеку, затем он вышел на цыпочках в небольшую прихожую, слабо освещенную керосиновой лампой. Он потянулся за своим пиджаком, шляпой и туфлями, приготовленными заранее еще вечером, и оделся. Поставив лампу у зеркала, он критически осмотрел свое изображение. Обветренное лицо 46-летнего мужчины, слегка худощавое, было все еще наполнено той неистощимой энергией, которая позволила ему пройти сквозь годы изнурительного труда. Его волосы с прожилками седины были по-прежнему густы, а ясные коричневые глаза ярко блестели под косматыми бровями. Осторожно, стараясь не наступить на собаку, которая во сне скулила и перебирала ногами, он вышел на улицу. Прислонясь к стене, он подождал, пока его глаза привыкнут к темноте. Вздохнув, он проводил взглядом ранних тружеников, идущих на работу. Они словно призраки скользили в пустоте предрассветной тьмы. Вместо того, чтобы пойти на южный конец города, где строителей плотины ожидал грузовик, Микони направился на рыночную площадь. Там останавливался автобус на каракас. Слабый свет внутри автобуса очерчивал фигуры нескольких пассажиров, дремавших на своих местах. Он прошел в самый конец и, поднимая чемодан на багажную полку, увидел тень через грязное стекло автобуса. Черная и огромная, она стояла напротив белой церковной стены. Он не знал, что заставило его подумать о ведьме. И хотя он не был верующим, его губы тихо зашептали молитву. Тень растворилась в слабом облаке дыма. Наверное, ослепительные лампы на площади сыграли шутку с его глазами, подумал он. Рорэма и Канделярия объяснили бы это по-другому. Они бы сказали, что он видел одно из тех ночных существ, которые бродят по ночам. Существо, которое никогда не оставляет следов, и лишь таинственными сигналами оно сообщает о своем присутствии и исчезновении. Голос контролера вмешался в его мысли. Микони оплатил свой проезд и спросил, как лучше проехать в порт Ла Гуэйра, а затем закрыл глаза. Дребезжа и покачиваясь, автобус пересек долину и медленно поднялся на пыльную извилистую дорогу. Микони прильнул к окну, рассматривая все в последний раз. Отступающие пятна крыш и белая церковь с колокольней проплыли перед его помутневшими от слез глазами. Как он любил звон этих колоколов! Он больше никогда не услышит их снова.

Отдохнув немного под неуловимой тенью цветущего миндального дерева, Гвидо Микони прошелся по площади и свернул на сонную, узкую улочку, которая кончалась кривыми ступеньками, вырезанными в холме. Он поднялся до середины и осмотрел порт. Ла Гуэйро - город, зажатый между горами и морем; розовые, голубые и буро-желтые дома, церковные башни-близнецы и старая таможня, которая, как какой-то древний форт, врезалась в гавань. Его повседневные экскурсии в это уединенное место стали необходимостью. Только здесь он чувствовал себя в безопасности и покое. Иногда он проводил здесь несколько часов, наблюдая, как швартуются большие корабли. По флагам и цвету дымовых труб он пытался угадать, какой стране они принадлежат. Его еженедельные визиты в контору судоходства этого города были так же необходимы для его благополучия, как и это наблюдение за судами. Прошел месяц с тех пор, как он оставил Рорэму и Канделярию, а он все еще не мог решить, вернуться ли ему в италию напрямик или проездом через Нью-Йорк. Или последовать совету мистера Гилкема из судоходной конторы: сесть на один из немецких сухогрузов, плывущих через Рио, Буэнос-айрес, через африку в средиземное море и посмотреть на мир. Но какими бы заманчивыми ни были его возможности, он не мог заставить себя заказать обратный билет в италию. Он не понимал, почему. Хотя в глубине души он знал причину. Он поднялся на вершину холма и свернул на узкую извилистую тропинку, ведущую к пальмовой рощице. Он сел на землю, прислонив спину к стволу, и начал обмахивать себя шляпой. Тишина была абсолютной. Пальмовые листья неподвижно обвисли. Даже птицы парили без каких-либо усилий, словно падающие листья, подколотые к безоблачному небу. Он услышал отдаленный смех, эхом отозвавшийся в тишине. Вздрогнув, он оглянулся. Звенящий звук напомнил ему смех его дочери. Внезапно ее лицо материализовалось перед его глазами. Мимолетный образ, бестелесный, плывущий в каком-то слабом свете; ее лицо, казалось, было окружено нимбом. Быстрыми, резкими движениями, словно стараясь стереть наваждение, Гвидо Микони замахал своей шляпой. Возможно, что Канделярия на самом деле родилась ведьмой, - размышлял он. - может ли ребенок действительно быть причиной его нерешительности с отъездом? - спрашивал он самого себя. Была ли она причиной его неспособности вспомнить лица жены и детей, оставшихся в италии, как бы сильно он ни желал этого? Гвидо Микони встал и обвел глазами горизонт. На секунду он подумал, что спит и видит огромный корабль, который появился словно мираж в дрожащем мареве раскаленного воздуха. Судно подходило все ближе и ближе, направляясь в гавань. Несмотря на расстояние, он ясно различал белую, красную и зеленую трубы. - Итальянское судно! - закричал он, подбросив свою шляпу в воздух. Он был уверен, что теперь его наконец оставят чары Венесуэлы, Рорэмы и Канделярии, этих суеверных созданий, которые читают приметы по полету птиц, движению теней, направлению ветра. Он счастливо улыбнулся. Это судно, входящее в гавань, было прекрасным чудом, было его освобождением. В волнении он несколько раз оступился, сбегая вниз по кривым ступенькам. Он помчался мимо старых колониальных домов. Не останавливаясь, он мельком услышал плеск воды в фонтанах, пение птиц в клетках, вывешенных у открытых окон и дверей. Он бежал в контору судоходства. Он бежал, чтобы купить билет в этот же день. Его резко остановил детский голос, назвавший его полное имя. Преодолевая внезапное головокружение, он закрыл глаза и прислонился к стене. Кто-то схватил его за руку. Он открыл глаза, но увидел лишь черное пятно, маячившее перед ним. Он снова услышал голос ребенка, который звал его по имени. Понемногу головокружение прекратилось. Все еще рассеянным взором он посмотрел на взволнованное лицо мистера Гилкема, голландца из конторы судоходства. - я не знаю, как здесь оказался, но мне надо поговорить с тобой, - заикаясь, проговорил Гвидо Микони. - с холма я увидел входящее в гавань итальянское судно. Я хочу немедленно купить билет на родину. Мистер Гилкем недоверчиво покачал головой. - ты уверен в этом? - спросил он. - Я хочу взять билет на родину, - по-детски настаивал Микони. - прямо сейчас! - под пристальным взглядом мистера Гилкема, красноречивым по смыслу, он добавил: - я в конце концов нарушу это заклятие! - Конечно, ты сделаешь это. - мистер Гилкем одобряюще похлопал его по плечу, а затем направил к кассиру. Подняв глаза, Гвидо Микони посмотрел на высокого худощавого голландца, который важно сидел за прилавком. Как обычно, мистер Гилкем был одет в белый льняной костюм и черные матерчатые сандалии. Челка седых волос, проросшая на одной стороне его головы, была аккуратно зачесана и распределена по его голому черепу. Его лицо постарело от безжалостного солнца и, конечно же, от выпитого рома. Мистер Гилкем вынул тяжелый гроссбух и шумно опустил его на прилавок. Он пододвинул стул, сел и начал писать. - есть некоторые люди, которые решили остаться здесь, - сказал он. Затем поднял свою ручку и указал ею на Микони. - и ты, мой друг, никогда не вернешься в италию. Гвидо Микони, совершенно не зная, что ему ответить, укусил свою губу. Мистер Гилкем издал громкий хохот, который, зародившись в глубине его брюха, прорвался грохочущим болезненным звуком. Но когда он заговорил, его голос странно смягчился. - я просто пошутил. Я возьму тебя с собой на судно. Мистер Гилкем сходил с ним в отель и помог собрать его вещи. Уверившись, что он получил каюту, какую просил, и расплатившись, Микони распрощался с голландцем. Немного обалдев, он озирался, заинтригованный тем, что на палубе итальянского судна, стоящего на якоре у девятого пирса, никого не было. Он поставил стул рядом со столиком на палубе, сел на него верхом и опустил лоб на деревянную спинку. Нет, он не сошел с ума. Он был на итальянском судне, повторял он сам себе, надеясь рассеять страх того, что вокруг никого не было. Сейчас, отдохнув немного, он спустится на другую палубу и докажет себе, что команда и остальные пассажиры находятся на корабле. Эта мысль вернула ему уверенность. Гвидо Микони встал со стула и, опираясь на перила, посмотрел на пирс. Он увидел мистера Гилкема, который замахал ему рукой, увидев его. - Микони! - кричал голландец. - судно поднимает якорь. Ты уверен, что хочешь уехать? Гвидо Микони прошиб холодный пот. Неизмеримый страх овладел им. Он очень хотел спокойной жизни рядом с семьей. - я не хочу уезжать, - закричал он в ответ. - У тебя нет времени, чтобы вернуть свой багаж. Трап уже убрали. Прыгай немедленно. Тебя поймают в воде. Если ты не прыгнешь сейчас, ты не сделаешь этого никогда. Гвидо Микони колебался всего секунду. В его чемодане лежали драгоценности, которые он собирал годами, работая почти с нечеловеческим упорством. И все это будет утрачено? Он решил, что у него есть еще достаточно сил, чтобы начать все с начала, и прыгнул с перил. Все слилось. Он собрался перед ударом о воду. Он не волновался, так как был хорошим пловцом. Но удара так и не последовало. Он услышал голос мистера Гилкема, громко сказавшего: - я думаю, этот человек в обмороке. Автобус не поедет, пока мы не выведем его. Эй, кто-нибудь, подайте его чемодан. Гвидо Микони открыл свои глаза. Он увидел черную тень на белой церковной стене. Он не знал, что заставило его подумать о ведьме. Он чувствовал, что его подняли и вынесли из автобуса. Потом пришло разрушительное понимание. - Я никогда не смогу уехать. Я никогда не уезжал. Это был сон, - повторял он. Его мысли вернулись к драгоценностям в чемодане. Он был уверен, что тот, кто схватил чемодан, украл его. Но драгоценности больше не имели для него значения. Он уже потерял их на судне.

10

В моей последней поездке к дому Гвидо Микони меня сопровождала Мерседес Перальта. Когда в конце дня мы собрались вернуться в город, Рорэма обняла меня и повела сквозь заросли тростника узкой тропой к небольшой поляне, обсаженной кустами юкки, чьи цветы, прямые и белые, напоминали мне ряды свечей на алтаре. - Как тебе это нравится? - спросила Рорэма, указывая на грядки, укрытые редким навесом из тонких и сухих ветвей, который по углам поддерживался раздвоенными на концах шестами. - Прямо как на картинке! - воскликнула я, осматривая поле, покрытое перистыми ростками моркови, малюсенькими листьями салата, сходными по форме с сердечками, и кружевными завитками веточек петрушки. Сияя восторгом, Рорэма прогуливалась туда и обратно вдоль опрятно вспаханных рядов смежного поля, собирая на свою длинную юбку массу сухих листьев и веточек. Каждый раз указывая место, где она посадила салат, редис или цветную капусту, Рорэма поворачивалась ко мне, ее рот изгибался в слабой воздушной улыбке, а хитрые глаза сверкали из-под полуприкрытых век, отражая огонек низкого послеполуденного солнца. - Я знаю, что у меня есть прямое посредничество ведьмы, каким бы оно ни было, - внезапно воскликнула она. - и единственно хороший момент в этом то, что я знаю это. Прежде чем я воспользовалась случаем расспросить ее подробнее, она подошла ко мне и обняла меня. - Я надеюсь, ты не забудешь нас, - сказала она и отвела меня к джипу. Мерседес Перальта крепко спала на переднем сидении. В одном из окон второго этажа показался Гвидо Микони. Он сделал мне знак рукой, который был скорее манящим, чем прощальным. Незадолго до того, как мы достигли Курмины, Мерседес Перальта зашевелилась. Она громко зевнула и рассеянно посмотрела в окно. - Ты не знаешь, что на самом деле произошло с Гвидо Микони? - спросила она. - Нет, - сказала я. - мне только известно, что Микони и Рорэма называют это вмешательством ведьмы. Донья Мерседес захихикала. - это определенно было вмешательство ведьмы, - сказала она. - Канделярия уже говорила тебе, что когда ведьмы вмешиваются во что-то, они говорят, что делают это своей тенью. Канделярия создала звено для своего отца; она создала ему жизнь во сне. Поскольку она ведьма, она вращала колесо случая. Виктор Джулио тоже создал звено, и он тоже повернул колесо случая, но так как он не был магом, сон Октавио Канту - хотя он так же реален и нереален, как сон Микони - получился очень длинным и мучительным. - Как Канделярия создала вмешательство? - Некоторые дети, - объяснила донья Мерседес, - имеют силу желать чего-либо с огромной страстью долгий период времени. - она откинулась на свое сидение и закрыла глаза. - Канделярия была таким ребенком. Она была рождена такой. Она желала возвращения своего отца, и желала этого, ни в чем не сомневаясь. Эта отдача, эта решимость и есть то, что ведьмы называют тенью. Это было той самой тенью, которая не могла позволить Микони уйти. Мы проехали остаток пути в молчании. Мне хотелось переварить ее слова. Прежде, чем мы вошли в ее дом, я задала ей последний вопрос. - Как мог Микони иметь такой подробный сон? - Микони никогда не хотел уезжать, никогда, - ответила она. - поэтому он был открыт непоколебимому желанию Канделярии. Подробности сна сами по себе, однако, не являются частью вмешательства ведьмы, это было воображение Микони.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

11

Когда что-то пощекотало мою щеку, я села и медленно подняла глаза к потолку, разыскивая гигантского мотылька. С тех пор, как я увидела его в рабочей комнате доньи Мерседес, я была одержима им. Каждую ночь мотылек размером в птицу появлялся в моих снах, трасформируясь в Мерседес Перальту. Когда я рассказала ей, что верю в свои сны, она высмеяла это, как плод моего воображения. Я вновь опустилась на свою смятую подушку. Уже погружаясь в сон, я услышала шарканье Мерседес Перальты, проходящей мимо моей двери. Я вскочила, оделась и на цыпочках выбежала в темный коридор. Тихий смех донесся из ее рабочей комнаты. Янтарное зарево горящих свечей просачивалось сквозь открытую, небрежно задернутую портьеру. Непреодолимое любопытство заставило меня взглянуть внутрь. За столом сидела Мерседес Перальта и мужчина, лицо которого было скрыто шляпой. - Ты не хочешь присоединиться к нам? - крикнула донья Мерседес. - я только что говорила нашему другу, что вскоре ты придешь взглянуть на меня. - Лион Чирино! - воскликнула я, как только он повернулся ко мне и приподнял край шляпы в знак приветствия. Мы познакомились во время моего неудачного участия в сеансе. Именно он организовывал встречи спиритов. Ему было около семидесяти-восьмидесяти лет, но на его темном лице было всего несколько морщин. У него были большие черные глаза и искрящиеся белые зубы, которым следовало бы быть желтыми от сигар. На его подбородке торчала щетина, но его седые, коротко остриженные волосы были безупречно причесаны. Его темный костюм, помятый и мешковатый, выглядел так, будто он спал в нем. - Он работал как сумасшедший, - сказала донья Мерседес, словно читая мои мысли. Хотя меня больше не приглашали на сеансы, Мерседес Перальта одобряла мои поездки к Леону Чирино. Иногда она сопровождала меня, иногда я ездила одна. Он был плотник по профессии, но его знание различных шаманских традиций, практикуемых в Венесуэле, было изумительным. Его интересовали мои изыскания, он часами изучал мои записи, отслеживая в процедурах магов индейские и африканские корни. Он знал всех спиритуалистов, ведьм и знахарей Венесуэлы восемнадцатого и девятнадцатого веков. Он говорил о них с такой искренней фамильярностью, словно желал, чтобы у меня сложилось впечатление, будто он знает их лично. Голос Мерседес Перальты бесцеремонно оборвал мои воспоминания. - ты не хотела бы поехать с нами, чтобы выполнить обещание? - спросила она. Смущенная ее вопросом, я посмотрела сначала на нее, потом на него. Их лица мне ничего не сообщили. - Мы уезжаем сейчас же, - сказала она мне. - у нас в запасе только ночь и день. - она встала и взяла меня за руку. - я подготовлю тебя для поездки. Подготовка заключалась в следующем. Она спрятала мои волосы под тесную вязаную матросскую шапочку и вымазала мое лицо черной растительной пастой. Она заставила меня поклясться, что я ни с кем не заговорю и не буду задавать вопросов. Игнорируя мое предложение воспользоваться джипом, Мерседес Перальта вскарабкалась на заднее сидение старого меркурия Леона Чирино. С мятыми бамперами и разбитой рамой, его машина выглядела так, словно ее вытащили со склада металлолома. Прежде чем я рискнула спросить, куда мы едем, она велела мне залазить и присматривать за ее корзиной, наполненной лечебными травами, свечами и сигарами. Громко вздохнув, она перекрестилась и заснула. Я не решалась заговорить с Леоном Чирино; вся его концентрация, казалось, шла на то, чтобы управлять машиной. Ближний свет едва освещал пятачок дороги перед нами. Слегка сгорбившись, он напряженно крутил баранку, словно этим как-то мог помочь машине пересекать темные холмы. Когда она артачилась на крутых подъемах, он тихо уговаривал ее продолжать путь. Но под гору он выжимал из машины все, проходя повороты в темноте на безрассудной скорости, так что я заволновалась за наши жизни. Сумерки врывались сквозь неостекленные окна и щели в картоне, который скрывал ржавые дыры в полу. Торжественно улыбаясь, он наконец резко остановился и погасил передние фары. Донья Мерседес зашевелилась на заднем сиденье. - Мы приехали, - мягко сказал Леон Чирино. Мы вышли из машины. Стояла темная безоблачная ночь. На небе не было ни одной звезды. Прямо перед нами что-то протянулось черной полосой. Я неловко шагнула и ухватилась за донью Мерседес, у которой, казалось, никаких проблем видеть в темноте не было. Леон Чирино взял меня за руку и повел. Я услышала около себя приглушенный смех. Здесь явно были другие люди, которых я пока не могла видеть. Наконец, кто-то зажег керосиновый фонарь. В слабом дрожащем свете я различила силуэты четырех мужчин и доньи Мерседес, сидящих кругом. Леон Чирино отвел меня на несколько шагов от группы. Я чувствовала полный упадок сил. Он помог мне сесть, прислонив меня к какой-то глыбе, торчащей из земли, затем подал фонарь и проинструктировал, как держать его и освещать то, что скажут. Затем он дал мне две солдатские кружки; та, что побольше, была наполнена водой, в другой был ром. Я должна была подавать их мужчинам по их просьбе. Молча и без усилий двое мужчин начали копать мягкий грунт, аккуратно возводя у ямы кучу земли. Прошло по крайней мере полчаса, прежде чем они остановились и потребовали ром. Пока они пили и отдыхали, Леон Чирино и другой мужчина продолжали копать. Так, сменяя друг друга, они работали, пили - кто ром, кто воду - и отдыхали. За час мужчины выкопали яму, в глубине которой спокойно мог спрятаться человек. Когда один из них ударил лопатой о что-то твердое, они перестали работать. Леон Чирино попросил меня посветить внутрь ямы, но не смотреть туда. - это он, - сказал один из мужчин. - теперь нам надо обкопать его. - он и его партнер присоединились к тем, кто находился в яме. Я умирала от любопытства, но не смела нарушить своего обещания. Ах, если бы я только могла говорить с доньей Мерседес, которая сидела неподалеку от меня. Она была так неподвижна, что казалось, будто она в трансе. Мужчины лихорадочно работали в яме. Прошло почти полчаса, прежде чем я услышала голос Леона Чирино, говорящего донье Мерседес, что они готовы открыть его. - Музия, зажги сигару из моей корзины и дай ее мне, - приказала она. - и принеси мне корзину. Я зажгла сигару и уже хотела встать, чтобы принести ее ей, как Леон Чирино зашептал со дна ямы: - присядь, Музия! Присядь! Я остановилась и передала сигару и корзину донье Мерседес. - Не смотри в яму ни за что на свете! - шепнула она мне в ухо. Я вернулась туда, где сидела, борясь с почти непреодолимым желанием посветить фонарем в яму. Я знала с абсолютной уверенностью, что они выкапывают сундук, полный золотых монет. Я даже могла слышать звук лопат, тупо ударяющих обо что-то, что казалось большим и тяжелым. Очарованная, я смотрела, как донья Мерседес достала из своей корзины черную свечу и банку с черной пудрой. Она зажгла свечу, установила ее на землю возле ямы, затем приказала мне потушить фонарь. Черная свеча источала жуткий свет. Донья Мерседес села у свечи. Повинуясь какой-то непроизнесенной команде, мужчины по очереди высунули свои головы прямо перед ней. Каждый раз, когда возникала голова, она отсыпала небольшую порцию черного порошка в ладонь, а затем натирала им каждую голову. Вскоре, после того, как она управилась с головами, она намазала черным порошком руки мужчин. Мое любопытство достигло предела, когда я услышала треск открываемой крышки. - Мы достали ее, - сказал Леон Чирино, высунув свою руку из ямы. Донья Мерседес подала ему банку с черным порошком, затем банку с чем-то белым, и после этого задула свечу. Нас снова поглотила полнейшая тьма. Стоны и вздохи мужчин, вынимавших что-то из ямы, еще больше подчеркивали неестественную тишину. Я прижалась к донье Мерседес, но она оттолкнула меня. - Все сделано, - прошептал Леон Чирино напряженным голосом. Донья Мерседес вновь зажгла черную свечу. Я с трудом различила контуры трех мужчин, которые несли большой узел. Они положили его на кучу грунта. Я наблюдала за ними с такой увлеченностью, что чуть не упала в яму, услышав голос доньи Мерседес. Она приказала Леону Чирино, который все еще находился в яме, поскорее забить гвоздями то, что там было, и вылезать. Леон Чирино появился сейчас же, и донья Мерседес массировала ему лицо и руки, в то время, как трое других мужчин, взяв лопаты, засыпали яму. Когда они закончили работу, донья Мерседес поставила свечу в центр зарытой ямы. Леон Чирино бросил на нее последнюю лопату земли и погасил пламя. Кто-то зажег керосиновый фонарь и мужчины немедленно продолжали свой труд; они утрамбовали землю так идеально, что никто не смог бы догадаться о произведенных раскопках. Я следила за ними все это время, но в последний миг все мое любопытство сфокусировалось на узле, завернутом в брезент. - Теперь никто не узнает, - сказал один из мужчин и тихо засмеялся. - а сейчас надо уходить отсюда. Скоро начнет светать. Мы подошли к узлу. Я освещала путь. Мне очень не терпелось узнать, что там такое. В попытках я налетела на узел, брезент соскользнул, приоткрыв часть женской ноги, одетой в черный ботинок. Не в силах сдержать себя, я сдернула брезент и осветила раскрытый узел. В нем был труп женщины. Мой испуг и ошеломление достигли таких размеров, что я даже не закричала, хотя желала этого и прилагала к этому все силы. Все, что я смогла сделать, это каркнуть. Затем все в моих глазах потемнело. Я залезла на заднее сидение машины Леона Чирино и уткнулась в колени доньи Мерседес. Она плотно прижала к моему носу платок, смоченный смесью нашатыря и розовой воды. Это было любимое средство доньи Мерседес. Она называла его духовной инъекцией. - Я всегда знала, что ты трусиха, - отозвалась она и начала массировать мне виски. Леон Чирино крутился вокруг. - ты очень смелая, Музия, - сказал он. - но у тебя еще нет сил, чтобы отступить. Тебе придется потерпеть. Несколько дней придется потерпеть. Я не отзывалась. Мой испуг был слишком велик, чтобы можно было успокоиться. Я со злостью обругала их за то, что они не предупредили меня о своих действиях. Донья Мерседес ответила, что все, сделанное ими, делалось преднамеренно, и частью их замысла была моя полная неосведомленность. Это давало им род защиты против осквернения могилы. Слабым местом оказался мой жадный интерес к тому, что было под брезентом. - Я говорила тебе, что мы приехали выполнить обещание, - сказала мне донья Мерседес. - мы закончили первую часть - выкопали труп. Теперь мы должны похоронить его снова. - она закрыла свои глаза и заснула. Я пересела на переднее сиденье. Тихо напевая, Леон Чирино поехал по грунтовой дороге к побережью. Было уже утро, когда мы достигли заброшенной кокосовой рощи. Почувствовав запах морского бриза, Мерседес Перальта проснулась. Она громко зевнула и выпрямилась. Высунувшись в окно, она, казалось, вдыхала плеск дальних волн. - Вот хорошее место для остановки, - заявил Леон Чирино, притормозив в нескольких шагах от пальмового дерева, прямее и выше которого я еще не встречала. Казалось, что тяжелые серебристые листья подметают облака на темно-синем небе. - Здесь поблизости находится дом Лоренцо Паза, - продолжал болтать Леон Чирино, помогая донье Мерседес выйти из машины. - прогулка пойдет нам на пользу. - улыбаясь, он подал мне ее корзину. Мы пошли проторенной дорогой через густые заросли высокого бамбука, обрамлявшего ручей. Здесь было прохладно и темно, а воздух наполнялся зеленой прозрачностью листьев. Леон Чирино шагал впереди нас, его соломенная шляпа была сдвинута на глаза так, чтобы ее не унес ветер. Мы догнали его на узком мосту. Опираясь на балюстраду из свежесрезанных шестов, мы немного отдохнули, наблюдая за группой женщин, стиравших белье. Из чьих-то рук выскользнула рубашка, и юная девушка прыгнула в воду, чтобы поймать ее. Тонкое платье вздулось воздушным пузырем, затем облепило ее грудь, живот и мягкий изгиб бедер. Прямая грунтовая дорога по ту сторону моста вела к маленькой деревушке, в которую мы так и не зашли. Свернув на заброшенное маисовое поле, мы пошли вдоль оросительной канавы. Затвердевшие початки жалко обвисали шелухой на засохших стеблях; при слабых дуновениях ветерка они издавали трескучее шуршание. Мы подошли к маленькому дому. Его стены были недавно покрашены, а черепичная крыша частично переделана. Банановые деревья, листья которых были почти прозрачны на солнечном свете, словно часовые стояли стеной перед дверью. Дверь была приоткрыта. Без стука и отклика мы вошли в дом. На кирпичном полу, опираясь о стены, сидело несколько мужчин. Увидев нас, они в знак приветствия подняли наполовину наполненные ромом стаканы, а затем вновь продолжили беседу низкими, ленивыми голосами. В узкое окно врывался солнечный луч. Пыль, клубящаяся в нем, подчеркивала спертую духоту и острый запах керосина. В дальнем углу комнаты на двух упаковочных ящиках стоял открытый гроб. Один из мужчин поднялся и, нежно взяв меня под локоть, подвел к гробу. Мужчина был небольшой, но крепко сложенный. Его седые волосы и морщинистое лицо указывали на ?????????? ???????? ??? Что-то моложавое было в изящном наклоне его скул и озорном выражении его красно-коричневых глаз. - Взгляни на нее, - шепнул он, склоняясь над мертвой женщиной, лежавшей в грубом неокрашенном гробу. - видишь, как она еще красива. Я едва сдержала крик. Это была та самая женщина, которую мы откопали прошлой ночью. Я подошла поближе и внимательно осмотрела ее. Несмотря на серо-зеленый цвет кожи, который не мог скрыть даже грим, в ней было что-то живое. Казалось, будто она улыбается своей собственной смерти. Ее тонкий нос венчали круглые очки без стекол. Яркие выкрашенные губы были полуоткрыты, обнажая прекрасные белые зубы. Ее длинное тело было завернуто в мантию, отделанную белым. На подставке лежала красно-черная деревянная маска дьявола, украшенная двумя угрожающе вывернутыми рогами барана. - Она была очень красива и очень дорога для меня, - сказал мужчина, расправляя складку на мантии. - Невероятно, как она еще красива, - согласилась я с ним. Боясь, что он перестанет говорить со мной, я не стала задавать ему вопросы. С волнением продолжая расправлять красную мантию, он подробно рассказал мне о том, как они выкопали ее из могилы на кладбище вблизи Курмины и принесли в его дом. Внезапно он взглянул на меня и понял, что я здесь посторонняя. Он осмотрел меня с любопытством. - Ох, милая моя! Ну что я за хозяин? - воскликнул он. - я все говорю и говорю, а еще не предложил тебе ни еды, ни питья. - он взял меня за руку и представился: - я - Лоренцо Паз. Я хотела сказать ему, что мне кусок в горло не полезет, но он быстро провел меня через узкий проход на кухню. Здесь у керосиновой плиты хозяйничала Мерседес Перальта. Она размешивала какую-то стряпню из лекарственных растений, которые принесла с собой. - ты лучше похорони ее поскорее, Лоренцо, - сказала она. - не надо слишком долго держать ее над землей. - Она еще хороша, - уверял ее мужчина. - я уверен, ее муж отвалил солидный куш тем, кто бальзамировал ее в Курмине. Для большей надежности я посыпал гроб негашеной известью, а ее тело обернул в ткань, пропитанную керосином и креозолом. - он умоляюще посмотрел на целительницу. - я должен быть уверен, что ее дух последует за нами. Кивнув, донья Мерседес продолжала мешать свою стряпню. Лоренцо Паз наполнил ромом две эмалированные кружки. Он подал одну мне, а другую - донье Мерседес. - мы похороним ее, как только она остынет, - пообещал он и вышел в другую комнату. - Кем была эта мертвая женщина? - спросила я донью Мерседес и села на кипу сухих пальмовых листьев, сложенных у стены. - Для тех, кто тратит большую часть своего времени на изучение людей, ты не очень наблюдательна, - заметила она, мягко улыбаясь. - я указывала тебе на нее несколько раз прежде. Она была женой фармацевта. - Шведка? - ошеломлено спросила я. - но почему?.. - конец моей фразы потонул в шумном хохоте мужчин в соседней комнате. - Я думаю, они узнали, что ты была той, кто держал фонарь прошлой ночью, - сказала донья Мерседес и вышла в другую комнату посмеяться вместе с мужчинами. Непривычная к спиртному, я почувствовала, что фактически засыпаю. Голоса мужчин, их смех, а несколько позже ритмичный стук молотка доносились до меня как будто издалека.

12

Ближе к вечеру мужчины ушли с гробом на кладбище, а я и донья Мерседес отправились в деревню. - Интересно, где все люди? - спросила я. Кроме девчушки, стоявшей у дверей с голым карапузом на спине, и нескольких собак, лежавших в тени домов, на площади никого не было. - На кладбище, - сказала донья Мерседес, направляясь через площадь к церкви. - сегодня день поминовения умерших. Люди приводят в порядок могилы своих покойных родственников и молятся за них. Внутри церкви было прохладно и сумрачно. Последние нити солнечного света, дробясь цветными стеклами узких окон, падали вниз, освещая статуи святых в стенных нишах. Распятие в натуральную величину, с разорванной, вывернутой плотью и упавшей, кровоточащей головой, освещенной ярким светом, возвышалось на алтаре. Справа от распятия стояла статуя счастливой девы из Коромото, облаченной в голубую бархатную накидку с вышитыми звездами. Слева был косоглазый образ святого иоанна, в узкополой шляпе и в красном фланелевом плаще, порванном и пыльном, небрежно наброшенном на его плечи. Донья Мерседес потушила пламя семи свечей, горевших на алтаре, положила их в свою корзину и зажгла семь новых. Она закрыла глаза и, сложив руки, прочла длинную молитву. Солнце едва мерцало за холмами, когда мы вышли из церкви. Малиновые и оранжевые облака, украшенные закатом, медленно тянулись к морю в золотистых сумерках. Когда мы пришли на кладбище, было уже темно. Казалось, что здесь собралась вся деревня. Мужчины и женщины, присев возле могилы, молились тихими голосами, окруженные горящими свечами. Мы прошли вдоль низкой кладбищенской стены к уединенному месту, где отдыхали Лоренцо Паз и его друзья. Они уже опустили гроб в землю и забросали его грунтом. Их лица, освещенные расположенными по кругу свечами, превратились в абстрактные маски, чьи призрачные формы скорее годились тем, кто был погребен под нами. Как только они заметили Мерседес Перальту, они ретиво бросились устанавливать крест в изголовье могилы. Сделав это, они исчезли, быстро и беззвучно, как если бы их поглотила тьма. - Сейчас мы вызовем сюда духа Бирджит Брицены, - сказала донья Мерседес, доставая из корзины семь свечей, которые взяла с церковного алтаря, и столько же сигар. Воткнув свечи в мягкий грунт на вершине могилы, она зажгла их и сунула в рот первую сигару. - следи внимательно, - шепнула она, передавая мне остальные сигары. - когда я выкурю ее, у тебя уже должна быть раскурена следующая. Делая глубокие затяжки, она выпустила дым в четырех главных направлениях. Она сидела у могилы и непрерывно курила, шепча заклинания низким дребезжащим голосом. Казалось, что табачный дым выходил не из ее рта, а прямо из-под земли. Тонко струясь, он окутывал нас облаком. Очарованная, я сидела возле нее, подавала сигару за сигарой и слушала ее мелодичное, но непонятное пение. Когда она начала передвигать свою левую руку над могилой, я придвинулась к ней поближе. Мне казалось, что она встряхивает трещоткой, но в руке у нее ничего не было видно. Я только слышала трескучий звук зерен или, возможно, мелкой гальки, которую она быстро перекатывала в руке. Крошечные искры, словно светлячки, выскакивали между ее сжатых пальцев. Она начала насвистывать странный мотив, который стал вскоре неотличим от шуршащего шума. Из дыма выплыла высокая фигура, облаченная в длинную мантию и колпак. Я прижала руку ко рту, заглушая нервный смех. Я считала, что еще нахожусь под воздействием рома и принимаю участие в каком-то трюке, который, возможно, является частью дневного праздненства в память умерших. Полностью поглощенная, я следила за фигурой, вышедшей из дымного круга и бредущей к кладбищенской стене. Взгляд задержался на грустной улыбке призрака. Я услышала мягкий смех, такой тихий и нереальный, что, возможно, он был лишь частью пения Мерседес Перальты. Но голос стал громче. Звук, казалось, исходил из четырех углов могилы, каждая сторона повторяла слова эхом. Дым рассеялся; он поднялся к пальмовым листьям и исчез в ночи. Некоторое время донья Мерседес продолжала сидеть у могилы, что-то тихо бормоча. Ее лицо едва виднелось в свете догоравших свечей. Она повернулась ко мне, на ее губах промелькнула улыбка. - Я заманила дух Бирджит Брицены сюда, но не к ее могиле, - сказала она. Взяв мою руку, она встала. Я хотела спросить ее о странном видении, но что-то в пустом выражении ее глаз заставило меня замолчать. Лоренцо Паз, прислонясь к огромному валуну, ожидал нас за кладбищем. Ни слова не говоря, он встал и последовал за нами по узкой тропе, ведущей к пляжу. Полумесяц ярко сиял на выбеленном плавнике, разбросанном по широкой полосе песка. Донья Мерседес приказала мне подождать ее у ствола вырванного с корнем дерева. Она и Лоренцо Паз ушли на берег. Он снял свою одежду, вошел в воду и исчез в волнистом фосфорецирующем седом покрывале, обшитом серебристыми тенями. Он показался несколько раз на волне, блеснув в лунном свете, затем его вынесло на берег. Мерседес Перальта достала из корзины банку и посыпала ее содержимым распростертую на песке фигуру. Встав на колени рядом с ним, она положила свои руки ему на голову и забормотала заклинания. Она нежно массировала ее, ее пальцы едва касались тела, наконец вокруг него показалось слабое свечение. Быстрыми рывками она покатала его из стороны в сторону, ее рука описывала в воздухе округлое движение. Казалось, что она собирала тени и обматывала их вокруг него. Немного позже она вернулась ко мне. - дух Бирджит Брицены прилип к нему, как вторая кожа, - сказала она, садясь рядом со мной на ствол дерева. Вскоре Лоренцо Паз, одевшись, подошел к нам. Донья Мерседес движением своего подбородка приказала ему сесть перед ней на песок. Поджимая губы, она издала несколько громких шлепающих звуков и своими быстрыми, короткими выдохами заставила вибрировать горло в приглушенном рычании. - Пройдет много времени, прежде чем призрак Бирджит Брицены будет забыт, - сказала она. - процесс умирания длится некоторое время и после того, как тело предано земле. Умерший очень медленно теряет память о себе. Она повернулась ко мне и приказала сесть на песок рядом с Лоренцо Пазом. Его одежда пахла дымом свечей и розовой водой. - Лоренцо, - обратилась она к нему. - мне хочется, чтобы ты рассказал Музии историю о том, как ты околдовал Бирджит Брицену. Он озадаченно посмотрел на нее, затем обернулся и взглянул на море; его голова слегка склонилась, казалось, что он выслушивает тайное послание от волн. - почему ей нравится слушать нелепые истории стариков? - спросил он ее, не обращая внимания на меня. - у Музии есть свои собственные истории. Я уверен в этом. - Но это же я прошу тебя рассказать ей твою историю, - сказала донья Мерседес. - она рассматривает пути и способы, посредством которых колесо случая может быть повернуто человеком. В твоем случае объект, который повернул колесо, это ты, Лоренцо. - Колесо случая! - сказал он грустным голосом. - я помню это, словно все случилось только вчера. - по-видимому, размышляя о чем-то, он потыкал гальку кончиком своего ботинка и вытянулся плашмя на песке.

Со своего кресла позади прилавка в тусклом, прокуренном баре Лоренцо наблюдал за группой мужчин, склонившихся за бильярдным столом над партией корнера. Он перевел взгляд на часы у камина, отмечавшие каждый час стеклянным перезвоном. Почти рассвело. Он уже хотел подняться и напомнить мужчинам о позднем времени, когда услышал шаркающие шаги Пэтры. Он опять быстро уселся. Злая усмешка пробежала по его лицу. Пусть посетителями занимается его тетушка. Никто в городе еще не избежал ее порицаний. Их слушали, не считаясь с тем, какими бы мерзкими и возмутительными они ни были. - Этот чертов стук бильярдных шаров не дает человеку заснуть, - пожаловалась она хриплым голосом, едва только вошла в комнату. - вы не подумали о том, что вас ждут жены? Вы не думаете, что вам надо завтра идти на работу, как и всем добрым христианам? - не давая мужчинам прийти в себя от неожиданности, она продолжала в той же негодующей манере. - я знаю, что делается с вами. Вы уже сожалеете о том, что принесли эти языческие рождественские деревья в свои дома, что разрешили своим детям играть в рождественские игры. Она перекрестилась и набросилась на одного из мужчин. - вот ты, мэр. Как же ты можешь позволять такое? Неужели вы все обратились в протестантов? - Упаси бог, Пэтра, - сказал мэр, крестясь. - не делай из мухи слона. Какой вред в деревьях и играх? Посмотри, как детям это нравится. Проворчав что-то неразборчивое, она хотела было уйти, но вдруг остановилась: - мне стыдно за дона Серапио! Он более чужд нам, чем истинные иностранцы. Мне стыдно за то, что он более чужой нам, чем даже его жена. Благодаря им большинство детей в городе не получит подарков трех волхвов шестого января, как то полагается каждому доброму христианину. - она достала на прилавок пачку сигарет. - сейчас они собирают их на рождество, - продолжала она, - называя каких-то типов санта клаусами. Это позор! Прислонясь к двери, она угрожающе рассматривала мэра, не замечая, что сигарета из ее рта давно упала на пол. Она потянулась к полуоткрытой бутылке рома рядом с бильярдным столом и пропустила стаканчик, шепча что-то про себя. Улыбнувшись, Лоренцо ясно вспомнил тот день, когда грузовик, нагруженный необычными ароматными деревьями, приехал в город. Дон Серапио, фармацевт, назвал их рождественскими елками. Он заказал их в каракасе вместе с украшениями и пластинками европейских рождественских песен. Не желая уступать друг другу, друзья дона Серапио вскоре последовали его примеру и, уплатив кучу денег за хрупкие деревья, выставляли их так, чтобы они были заметны в их жилых комнатах. К большому огорчению старых родственников, живущих в этих домах, деревья ставили рядом, а то и прямо в тех местах, которые по традиции отводились для рождественских сцен. Открывая окна, чтобы каждый прохожий мог заглянуть и услышать незнакомые мотивы "тихой ночи" и "танненбаума", женщины украшали тощие веточки стеклянными шарами, бусами, золотой и серебряной мишурой и снегом из ваты. Шорох дребезжащей занавеси рассеял воспоминания Лоренцо. Он помахал рукой мужчинам, покидавшим бар, а затем принялся расставлять бутылки на полках. Его взгляд остановился на маске, засунутой за дешевые статуэтки богородиц, святых и страдающего христа. Фигурки дарили бедные клиенты, которые не в силах были оплатить спиртное. Он вытащил маску. Это была маска дьявола с огромными рогами. Ее оставил приезжий из каракаса. Он не смог оплатить заказанный стакан рома. Прислушиваясь к тому, как Пэтра гремит горшками и кастрюлями на кухне, он поставил маску обратно на полку. Вместо того, чтобы запереть бар, он вытащил свое кресло-качалку на тротуар. Широкие ветви древних деревьев на площади резко вырисовывались на бледном предрассветном небе. Он неторопливо раскачивался взад и вперед. Сквозь полуприкрытые веки он следил за стариками, которые, наверное, никогда не спали на рассвете. Они сидели у своих дверей, беседуя и вспоминая поминутно детали прожитых дней с какой-то все возрастающей живостью. Сквозь тишину плыла мелодия. Через улицу прямо на Лоренцо смотрела Бирджит Брицена, жена фармацевта. Это звучало ее радио. Ему стало интересно, проснулась ли она только что или тоже еще не ложилась. Ее лицо было безупречно овальным. Уголки ее маленького, чувственного, прекрасного рта выражали вызов и нахальство. Ее желтые волосы оплетали голову косой, а холодные голубые глаза, казалось, блеснули, когда она улыбнулась ему. Он кивнул ей в знак безмолвного приветствия. Он всегда немел в ее присутствии. С первого дня, как он увидел ее, она была для него идеалом красоты. - это из-за нее я прожил до сорока лет, так и не женившись, - подумал он. Для него все женщины были привлекательны и неотразимы, но Бирджит Брицена была более чем неотразима, она была действительно недосягаема. - Почему ты не зашел к нам вечером на рождественские игры? Сегодня вечером будет рождество евы, - прокричала она через улицу. Старики, дремавшие у своих дверей, внезапно оживились и повернули головы к владельцу бара. Нетерпеливо усмехаясь, они ждали его ответа. До сих пор Лоренцо постоянно отказывался от приглашений дона Серапио. Он не мог терпеть важного вида фармацевта. Ему претила его неуступчивость в попытках убедить всех знакомых и близких в том, что он самый влиятельный человек в городе, и что только он может служить примером цивилизованного человека. Но каким несносным ни казался ему этот мужчина, Лоренцо не мог сопротивляться приглашению его жены. Громким голосом он пообещал Бирджит Брицене, что придет этим вечером. Он затащил в дом свое кресло и отправился спать в заднюю часть дома, довольный и уверенный в себе. Одетый в белый льняной костюм, Лоренцо вышагивал по своей спальне, испытывая новые лакированные туфли. Это была большая комната, заставленная тяжелой витой мебелью из красного дерева. Она стояла прежде в гостиной, но отец перестроил ее несколько лет назад в небольшой бар. Лоренцо сел на постель, снял туфли и носки и надел матерчатые сандалии. - Я рада, что ты не зря старался, - отозвалась Пэтра, входя в комнату. - нет ничего хуже, чем неудобная обувь. Она делает человека абсолютно ненадежным. Ее небольшие темные глаза одобрительно засияли, когда она осмотрела его костюм. - и все же ты никогда не заманишь Бирджит Брицену обычными средствами, - заявила она, поймав его взгляд в зеркале. - эта иностранка отзовется лишь на хитрости ведьмы. - Неужели? - пробормотал Лоренцо, пожимая плечами с напускным безразличием. - Не в этом ли причина того, что ты хотел увидеться с ведьмой? Попросить приворотное зелье для Музии? - подзадоривала она его, скрестив тонкие руки на плоской груди. Понимая, что он не посмеет ответить, она добавила: - ладно, но почему ты не следуешь совету ведьмы? Лоренцо усмехнулся и внимательно посмотрел на свою тетку. Она жутким образом знала все, что было в его мыслях, а ее оценка всегда была точна. Пэтра поселилась в доме после смерти отца. Ему было тогда десять лет. Она не только присматривала за ним все эти годы, но и заведовала баром до тех пор, пока он не вырос и не стал справляться с этим самостоятельно. - Бирджит Брицена ответит только на уловку ведьмы, - угрюмо повторила Пэтра. Лоренцо осмотрел себя в зеркале. Он был слишком мал и приземист, чтобы выглядеть достойно. У него чересчур сильно выступали скулы, рот был тонким, а нос большим. Однако он без смущения любил женщин и знал, что женщины любят мужчин такого образа поведения. Но любить Бирджит Брицену - что можно желать более? И он желал ее больше всего на свете. Он никогда не сомневался в силе ремесла ведьм. Рекомендации ведьмы в том, как соблазнить иностранку, однако, были слишком необычными. - приворотное зелье готовят для людей, не имеющих силу идти прямо к душе вещей, - говорила она ему. - любая исполнит твое желание, твое самое серьезное желание, если у тебя имеется достаточно силы, чтобы желать прямо в душу вещей. У тебя есть маска дьявола. Попроси маску соблазнить Бирджит Брицену. - он решил, что все это слишком неясно. Он был очень практичен и мог полагаться только на что-то конкретное. - Ты знаешь? - спросил он, взглянув на свою тетку. - Бирджит Брицена сама пригласила меня к себе в дом. - Она наверное пригласила полгорода, - цинично ответила Пэтра. - а неприглашенная половина тоже будет там. - она встала, но прежде чем оставить комнату, добавила: - я не предлагаю тебе - не ходить к Бирджит Брицене. Но запомни мои слова. У тебя ничего не получится с помощью обычных средств. Он отбросил совет ведьмы из-за того, что больше не хотел соблазнять шведку; он хотел, чтобы она любила его, пусть даже на мгновение. В этот миг эйфории он подумал, что до встречи осталось менее часа. Парадная дверь и окна дома Брицены были открыты настежь. Даже с площади можно было увидеть высокую ель в гостиной, которая пылала бесчисленными яркими огнями во всем своем великолепии. Лоренцо вошел в дом. Что-то здесь напоминало железнодорожный вокзал. В патио на возвышающейся платформе были расставлены ряды стульев. Из гостиной вместе с мебелью из ивы вынесли кожаные кресла, диваны и сафьяновые табуретки. Мальчишки и девчонки носились босиком, таща на буксире своих матерей, которые на ходу пытались поправить их костюмчики. - Лоренцо! - закричал дон Серапио, увидев его в широко открытых дверях гостиной. Он был высок и худощав, к тому же обладал приличным брюшком. Поправив свои толстые роговые очки, дон Серапио радушно похлопал Лоренцо по плечу. - мы подаем кофе, - сказал он, сопровождая его к гостям, элите города. Здесь были доктор, мэр, парикмахер, директор школы и священник. Увидев Лоренцо в доме дона серапио, они пришли в полное недоумение. Фармацевт, казалось, искренне радовался тому, что заполучил неуловимого владельца бара к себе в гости. Лоренцо поздоровался с каждым и, отходя от двери, едва не столкнулся с Бирджит Бриценой, которая в этот миг входила в комнату. - Отлично! - воскликнула она, улыбаясь гостям. - дети уже начинают игру. Но сначала идите и помогите вашим женам приготовить печенье и кофе. - взяв под руку мужа, она прошла в столовую. Лоренцо не сводил с нее глаз. Она была высока и прекрасно сложена, однако, подумал он, было что-то беззащитное, почти хрупкое в ее длинной шее, нежных руках и ступнях. Почувствовав, что ее оценивают, она взглянула на него. Секунду подумав, она налила кофе в две маленькие чашки в золотой оправе и понесла их туда, где стоял он. - здесь есть еще и ром, - сказала она, задумчиво посматривая на бутылку в конце стола, - который предназначен только для мужчин. - Я позабочусь о нем без промедлений, - воскликнул Лоренцо, одним глотком приканчивая кофе. Он взял бутылку, наполнил свою чашку ромом и непринужденно обменял ее пустую чашку на свою. Усмехаясь, она взяла печенье, немного откусила и элегантно выпила ром маленькими глотками. - со мной всегда происходят странные истории, - прошептала она, ее глаза вдруг заблестели, а щеки раскраснелись. Лоренцо не замечал вокруг себя ничего - только ее. Все, о чем говорил гостям дон Серапио, пролетало мимо его ушей, пока она, досадливо отмахиваясь, не сказала: - я лучше вернусь к детям. А фармацевт медлительно и педантично разоблачал традиции рождественских гуляк Венесуэлы, которые каждую ночь проводят в пении импровизированных колядок, исступленно играя на своих барабанах. Это так надоедливо, подчеркивал он, слушать непрерывный бой барабанов. Ему казалось просто возмутительным видеть молодежь, шатавшуюся по улицам от рома, которым их обпаивали в награду за пение. Лоренцо вспомнил последний визит к ведьме. Выражение озорства и злорадства озарило его лицо. - Я не верю в то, о чем ты мне говоришь, - кричал он, - потому что я не знаю, кто сможет дать мне такое монументальное желание. - Доверься мне, - ответила она. - нет способа узнать, кто дает такое желание. Но оно случается, когда ты меньше всего этого ожидаешь. - она настаивала на том, что у него уже есть предмет, который позволит ему наслать заклятие на Бирджит Брицену - дьявольская маска. - и еще добавлю. Ты должен надеть маску в момент торжества, и она удовлетворит твое желание. Ведьма объяснила ему, что требовалось выбирать лучшее время, так как магическая маска могла сработать только один раз. И то, что маска попалась ему этим утром на глаза, было более чем совпадение. Лоренцо бесцеремонно вышел во двор, уверенный в том, что никто не видит его. Он перебежал улицу и незаметно проскользнул в тыльную дверь своего дома. Он вошел на цыпочках в бар, зажег свечу и достал маску с полки. Нерешительно провел пальцами по красно-черной поверхности. Резчик вложил в свое творение что-то адское, подумал Лоренцо. У него было странное чувство, что глазные щели, прикрытые густыми бровями, обвиняли его за пренебрежение. Рот, с длинными клыками в уголках, дьявольски скривился в усмешке, подбивая его на танец с маской. Он одел ее на свое лицо. Его глаза, нос и рот так хорошо подходили к маске, что он почти поверил, будто маска сделана для него. Лишь скулы слегка терлись о гладкую поверхность. Он связал сыромятные ремешки на затылке и прикрыл их волосами из пакли, окрашенными в фиолетовый, зеленый и черный цвета. Волосы свисали на его спину. Лоренцо не слышал, как в комнату вошла Пэтра. Испугавшись, он подпрыгнул, когда она заговорила. - Ты должен переодеться, - заявила она, подавая ему брюки и залатанную рубашку. - сними сандалии, дьявол ходит босиком. - она оглянулась, боясь, что кто-то может подслушать, затем добавила: - помни, дьявол приказывает, не произнося слов. Тихо, той же дорогой, какой пришел, Лоренцо выскользнул через заднюю дверь. Секунду он колебался, размышляя, каким путем вернуться. И вдруг увидел группу гуляк, игравших на своих барабанах в конце улицы. Укрываясь в тени, он пошел вдоль стены к ним. - Дьявол! - закричал один из них, увидев Лоренцо, затем бросился вприпрыжку по улице, крича, что в город пришел дьявол. Четверо юношей отделились от группы и окружили дьявола, продолжая бить в свои барабаны. Один из них запел импровизированные стихи о том, что они будут этой ночью под началом дьявола. Лоренцо почувствовал, как дрожь пробежала по его позвоночнику. Она наполнила его нетерпением, которое он не мог контролировать. Он медленно поднял свои мускулистые руки, его ноги задвигались по собственной воле под ритм барабанов. На их пути открывались окна и двери. Они шествовали по улице к площади, а сзади их сопровождала растущая толпа. Вдруг словно по велению дьявола освещение на площади и в окрестных домах погасло на три-четыре секунды. Музыка оборвалась. И в этот момент парализованная толпа глазела на то, как дьявол входит в дом Брицены. Он вспрыгнул на платформу патио, и ракеты, пущенные кем-то снаружи, взвились в воздух. Красные, голубые, зеленые и белые огни расползлись по небу, а затем головокружительно понеслись на землю ливнем слабых золотых искр. Прикованные к месту, ошеломленные гости смотрели на дьявола и барабанщиков, которые следовали за ним. Словно прислушиваясь к какой-то безмолвной музыке, он кружился среди умолкших барабанщиков. Его тело слегка горбилось, а рога были угрожающе направлены в небо. Словно гром, взорвались барабаны, превратив затянувшуюся тишину в грохот, который заползал в каждый уголок дома. Дьявол, увидев у дверей столовой Бирджит Брицену, спрыгнул с платформы, схватил бутылку рома со стола и подал ей. Улыбаясь, она взяла бутылку и, запрокинув ее, выпила до капли. Уверенный в своей силе, дьявол кружился вокруг нее, двигаясь с изумительной грацией. Вытянув руки и восторженно улыбаясь, Бирджит Брицена раскачивалась в такт барабанам, словно была в трансе. Дон Серапио сжался в комочек на кресле, которое вдруг оказалось слишком широким для него. В его глазах под толстыми роговыми очками был ужас. Гости, смешавшись с толпой, нахлынувшей с площади, начали танцевать. Скромно покачивая бедрами, они старались сдерживать свои движения. Лоренцо был окружен все увеличивающимся числом танцующих женщин, которые хотели коснуться его, прижаться к нему, удостовериться, что он из плоти и крови. Он потерял из виду Бирджит Брицену. Без усилий разорвав нить нетерпеливых женских рук, он скрылся за дверью. Уверенный, что его не будут преследовать, он бросился в заднюю часть дома, заглядывая в каждую комнату. Радостный смех настиг его на полпути. У арки, отделявшей прачечную от заднего двора, стояла высокая тучная фигура, одетая в черные сапоги, длинную красную мантию, отделанную белым, и красный фригийский колпак поверх кудрявого парика. Лоренцо приблизился к странно одетой персоне. - Бирджит Брицена, - прошептал он вполголоса, глядя в ее ясные, нахальные глаза, обрамленные очками в проволочной оправе без стекол. - Санта Клаус! - поправила она; широкая усмешка тронула ее губы, скрытые лохматой бородой и усами. Она потянулась за джутовым мешком, набитым пакетами. - Я ждала двенадцати часов, чтобы роздать детям рождественские подарки, - объяснила она, - но теперь не могу пройти мимо такой возможности. - она хитро улыбнулась. - ты пойдешь со мной? - спросила она, и ее глаза хищно блеснули, когда она согнулась, заглядывая в щели его маски. Лоренцо кивнул ей, затем поднял джутовый мешок, взвалил его на плечо и движением руки приказал ей следовать за ним. Через задний двор они вышли на улицу, ведущую к площади, где несколько стариков, женщин и детей собрались посмотреть на праздник в доме Брицены. - Там дьявол! - завизжала маленькая девочка. Позвав других детей за собой, она побежала на середину площади. Дети резко остановились. Их глаза расширились от ужаса и любопытства. - Это дьявол, - сказала маленькая девочка, указывая на Лоренцо. - а ты кто? - спросила она высокую фигуру. - почему ты так одет? - Я санта клаус, и я принес подарки, - сказала Бирджит Брицена, вытаскивая из мешка пакеты. Смеясь, она раздавала их детям. - А нам ты принес подарки? - кричали другие дети, танцуя вокруг нее. Громко хохоча, Бирджит Брицена ложила пакеты в их жадные маленькие ручки. Растерянная малышка, прижимая завязанную коробку к груди, возбужденно кричала: - санта клаус и дьявол пришли к нам танцевать! Восторженный визг детей в один миг привлек толпу. Несколько музыКантов заиграли на своих инструментах, снова загремели барабаны. - Давай танцевать подальше от твоего дома, - шепнул Лоренцо в ухо Бирджит Брицены. - а когда мы войдем в переулок, то улизнем от них. Лоренцо обвязал вокруг ее талии цветастый платок и крепко держал его концы. Их тела сплетались и дрожали в пламенных, ритмичных объятиях. Боясь выпустить из рук концы платка, он напрочь игнорировал явные приглашения других женщин, которым тоже хотелось потанцевать с ним. Несмотря на свою полную увлеченность танцем, он вдруг услышал другую группу музыкантов, идущих в конце улицы. На глазах у всех он схватил вскрикнувшую Бирджит Брицену на руки и вытащил ее из толпы. Прежде чем кто-либо понял, что случилось, дьявол и санта клаус исчезли. Они бежали, пока было дыхание. А когда услышали гул толпы за углом, Лоренцо поднял Бирджит Брицену на руки и вошел в парадную дверь дома одного из своих друзей. Он увидел его в гостиной с небольшой группой людей. Лоренцо и в голову не приходило, что он может помешать семейному торжеству. Все, о чем он думал, было тем, как он убедит своего друга дать ему на время машину. - Какая ночь, - вздохнула Бирджит Брицена. Радостная улыбка озарила ее лицо. - эта толпа почти настигла нас. - она сняла парик, бороду, усы и выбросила их в окно, затем вытащила подушку из-под мантии и кинула ее на заднее сидение. - куда мы едем? - спросила она, всматриваясь в темноту. Лоренцо сбросил свою маску и продолжал гнать к небольшому домику у моря. Хихикнув, она откинулась на своем сидении. - я чувствую запах морского ветра, - резко прошептала она, глубоко вздохнув. - люди моей нации всегда хоронят своих умерших близких у моря, и единственное, о чем я жалею, что не буду похоронена у моря. Серапио уже купил участок на городском кладбище. Озадаченный ее странным замечанием, он остановил машину. - Сможет ли маска дьявола исполнить мое желание быть похороненной у моря? - спросила она так серьезно и решительно, что он только кивнул в знак согласия. - Обещание, подобное этому, священно, - сказала она. Взгляд ее глаз выражал понимание какой-то тайны. Она была спокойна, но странная, почти озорная улыбка играла на ее устах. - и я, на этом месте, обещаю любить владельца исполняющей желания маски всю эту ночь, - прошептала она. Он отчаянно торопил мгновения любви. А потом была ночь - как вечность.

13

Весь конец дня я размышляла над смыслом историй, которые услышала. Я думала, что понимаю то, что означает звено или тень ведьмы или колесо случая, но я все же еще нуждалась в пояснениях доньи Мерседес или Канделярии. Я приняла за исходный пункт то, что не могу истолковать свои переживания с точки зрения моей академической подготовки, однако мне не хотелось переводить их на язык того, чему я научилась в мире нагваля. Флоринда объясняла это с точки зрения намерения: универсальной абстрактной силы, ответственной за формирование всего, что есть в мире, где мы живем. Наличие абстрактной силы, ее формирующая способность обычно находятся за пределами досягаемости человека, однако при некоторых обстоятельствах ими можно манипулировать. И это дает нам ложное впечатление того, что люди и вещи исполняют наши желания. По сравнению с Флориндой - а я не могла удержаться от сравнения - донья Мерседес и Канделярия не имели общего законченного понимания своих действий. Они понимали лишь то, что делали как медиумы, ведьмы и целители, на уровне отдельных, конкретных событий, свободно связанных друг с другом. К примеру, донья Мерседес дала мне конкретный образец способа манипулировать чем-то неизвестным. Акт манипуляции им она называла тенью ведьмы. Результат этой манипуляции она называла звеном, непрерывностью, поворотом колеса случая. - Конечно, это маска исполняла желания Лоренцо, - сказала донья Мерседес с абсолютной убежденностью. - я знаю другие, очень похожие примеры вещей, исполнявших желания. - Но скажи мне, донья Мерседес, какой фактор важнее - вещь сама по себе или личность, которая имеет желание? - Вещь сама по себе, - ответила она. - если бы Лоренцо не имел этой маски, он бы всю жизнь вздыхал о Бирджит Брицене; и это было бы всем, что дало бы ему его желание. Ведьма должна сказать, что маска, а не Лоренцо, создала звено. - Почему ты называешь это тенью ведьмы? Разве здесь вовлекалось влияние ведьмы? - Тень ведьмы - это только название. Все мы имеем в себе кусочек ведьмы. Лоренцо безусловно не был ни спиритом, ни целителем, однако он имел определенную силу очарования. Я думаю, недостаточно создать звено и передвинуть колесо случая. С помощью маски получается совсем другая история.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

14

Меня испугал слабый шум. Я попробовала передвинуться, но моя левая рука, которую я отлежала, затвердела и не слушалась меня. Я заснула в комнате Мерседес Перальты, изнуренная проведением инвентаризации ее лекарственных растений. Услышав голос, звавший меня по имени, я повернула голову. - донья Мерседес? - прошептала я. Кроме скрипа узлов гамака о металлические кольца, я ничего не услышала в ответ. Я прошла на цыпочках в угол. В гамаке никого не было. Но я имела четкое ощущение, что она только что была в комнате, какое-то присутствие ее еще было здесь. Застигнутая необъяснимой тревогой, я открыла дверь и выбежала в темный пустой коридор; я прошла через патио на кухню, затем во двор. Здесь в гамаке отдыхала донья Мерседес, окутанная табачным дымом. Ее лицо медленно показалось из дымного облака. Оно больше походило на образ во сне. Ее глаза сверкали странной глубиной. - Я только что думала о тебе, - сказала она. - о том, что ты здесь делаешь. - она вытянула свои ноги и выпрыгнула из гамака. Я рассказала ей, что уснула в ее комнате и была напугана звуком ее пустого гамака. Она молча слушала с тревожным выражением на лице. - Музия, - сказала она строго, - сколько раз я советовала тебе не спать в комнате ведьмы? Мы очень уязвимы, пока спим. Неожиданно она хихикнула и прикрыла рот рукой, словно сказала слишком много. Она сделала мне знак подойти ближе и сесть на землю у края гамака. Затем начала массировать мне голову. Ее пальцы скользили волнообразными движениями вниз по моему лицу. Успокоительное оцепенение распространилось по лицу. Кожа, мускулы и кости, казалось, растворились под ее ловкими пальцами. Полностью расслабленная и успокоенная, я чувствовала себя находящейся в дремоте, которая, однако, не была и сном. Я полусознавала ее мягкие прикосновения и наконец легла лицом вверх вблизи от цементной плиты. Донья Мерседес молча стояла надо мной. - смотри, Музия, - внезапно крикнула она, указывая на полную луну, бегущую сквозь облака. То скрываясь, то появляясь вновь, луна, казалось, в спешке рвала облака. - смотри, - крикнула она снова, подбросив горсть золотых медалей, связанных длинной золотой цепочкой, над своей головой. - когда ты увидишь цепочку еще раз, ты вернешься в каракас. На миг темная горсть, казалось, была подвешена к луне, показавшейся среди облаков. Я не видела ее падения. Я была слишком озабочена тем, что побудило ее упомянуть о моем возвращении в каракас. Я спросила ее об этом; она заметила, что для меня было бы глупо предполагать, что я останусь в Курмине навсегда.

15

Настойчивый, резкий треск цикад на ветвях над моей головой был больше похож на колебания, разрывавшие тишину жаркой и влажной ночи. Я лежала лицом вниз на циновке и ожидала женщину, которая являлась ко мне каждую ночь на этом самом месте. Донья Мерседес, дремавшая в гамаке поблизости, решила составить мне этой ночью компанию и, похоже, нарушила своим присутствием всю исключительность таких появлений. Она с самого начала установила, что поскольку еще никто не был свидетелем моих встреч с духом, они могли оказаться чисто личным событием. Но если кто-то еще будет присутствовать при этом, все станет, как говорится, общественным достоянием. Я уже приобрела некоторый опыт в курении сигар. Сначала я жаловалась донье Мерседес на раздражающее действие горячего дыма на нежные ткани внутри рта. Она смеялась над моими страхами, уверяя меня, что дым ритуальных сигар на самом деле прохладен и успокоителен. Потренировавшись немного, я согласилась с ней; дым действительно был прохладным; казалось, что табак ментолизирован. Решение доньи Мерседес сопровождать меня этой ночью было вызвано сомнениями Канделярии в том, что я достаточно сильна для самостоятельного проведения сеанса. По ее словам, полный сеанс означал то, что в некоторый момент медиум абсолютно оставлял весь контроль над своей личностью и дух мог выражать себя посредством тела медиума. Днем раньше донья Мерседес объяснила мне, что мое присутствие в ее доме не могло длиться слишком долго. Не потому, что она или Канделярия были как-то против меня, но потому, что она не могла дать мне ничего ценного. Она уверяла меня, что и Канделярия и она сама не чувствовали ничего другого ко мне, кроме глубокой любви. Если бы я ей меньше нравилась, она бы удовлетворилась тем, что разрешила мне наблюдать ее лечение больных, и делала бы вид, что я являюсь ее помощницей. Но любовь ко мне вынуждала ее быть правдивой. Мне нужно было звено, а она не могла мне его дать. Она создавала его для Канделярии. Однако, поскольку дух выбрал меня как посредника, а возможно даже как настоящего медиума, она уважала этот выбор. Пока она помогала мне только косвенно при ночных контактах с призраком. - Тот факт, что дух моего предка избрал тебя, - говорила она, - делает тебя, Канделярию и меня в некотором роде родственницами. Канделярия потом мне рассказала, что у нее был контакт с тем же духом еще в детстве. Но, следуя традиции медиумов хранить все в глубочайшей тайне, она не могла рассказать мне об этом. Донья Мерседес пошевелилась в гамаке и скрестила свои руки за головой. - Музия, ты лучше садись и начинай курить, - сказала она тихим, расслабленным голосом. Я зажгла сигару и часто запыхтела ею, шепча заклинания, которым она меня научила. Дым и звук были обязательными средствами для вызова призрака. Я услышала тихий шелест. Донья Мерседес тоже услышала его, она повернулась в том же направлении, что и я. В нескольких шагах от нас, между гигантскими терракотовыми цветочными горшками, сидела женщина. Донья Мерседес присела рядом со мной и взяла сигару из моих губ. Она запыхтела ею, шепча заклинания, отличные от моих. Я почувствовала дрожь в теле; невидимая рука сжала мое горло. Я услышала, что испускаю свистящий, булькающий шум. К моему изумлению он звучал как слова, сказанные кем-то еще с помощью моих собственных голосовых связок. Я мгновенно узнала - хотя и не понимала слов - что это было другое заклинание. Призрак парил над моей головой, затем он исчез. Я обнаружила себя в доме вместе с доньей Мерседес и Канделярией. Я насквозь пропотела и чувствовала себя физически истощенной. А тут были две женщины. Однако мое истощение не изнуряло. Я чувствовала удивительную легкость и оживление. - Как я очутилась здесь? - спросила я. Канделярия взглянула вопросительно на донью Мерседес и сказала: - у тебя был полный сеанс. - Это меняет все, - воскликнула донья Мерседес слабым голосом. - дух моего предка даст звено для тебя. Поэтому ты должна остаться здесь, пока дух не позволит тебе уйти. - Но почему дух избрал меня? - спросила я. - я же иностранка. - Для духов не существует иностранцев, - ответила Канделярия. - духи имеют дело только с медиумами.

16

Мерседес Перальта сидела сгорбившись у алтаря, бормоча заклинания. Голодная и утомленная, я наблюдала за ней со своего места. Было почти шесть часов вечера. Я пылко желала о том, чтобы крупная женщина, сидевшая за столом, оказалась последней пациенткой доньи Мерседес в этот день. Обычно она принимала не более двух больных, но последние четыре субботы донья Мерседес осматривала более двенадцати пациентов за день. Большей частью это были женщины из соседних деревень, которые, совершая еженедельную поездку на рынок, задерживались, чтобы пройти осмотр у целительницы. Некоторые из них искали помощи от таких недугов, как головные боли, простуды и женские расстройства. Большинство посетителей, однако, приходило решать свои эмоциональные проблемы. Безответная любовь, семейные затруднения, конфликты с родней и подросшими детьми, проблемы на работе и в обществе были наиболее частыми темами бесед. Поседевшие волосы, отсутствие волос, появление морщин и полоса неудач были самыми легкомысленными жалобами. Донья Мерседес лечила каждого, независимо от его или ее проблемы, с одинаково искренним интересом и эффективностью. Сначала она определяла недуг, применяя морской компас или истолковывая узор пепла сигары на тарелке. Если отсутствие целостности человека было вызвано физиологическим смятением - она называла его духовным - она накладывала молитвы-заклятия и делала массаж. Если человек страдал физическим недугом, она прописывала лекарственные растения. Ее изумительное владение языком и великолепная чувствительность к каждой мельчайшей перемене в настроении человека побуждали сопротивляющихся мужчин и женщин раскрываться и откровенно говорить о своих интимных делах. Голос Мерседес Перальты испугал меня. - в этот раз ты действительно испортила все дело, - отчитывала она крупную женщину, которая сидела перед ней за столом. Недоверчиво встряхнув головой, она еще раз осмотрела пепел сигары, который собрала на металлическую тарелку. - ты дурачишь меня, - заявила она, поднеся тарелку к лицу женщины и призывая ее узнать в мягком, серо-зеленом порошке природу своего недуга. - на этот раз ты действительно в беде. Покраснев от волнения, женщина суетливо озиралась, словно пытаясь найти путь к отступлению. Она надула губы совсем как ребенок. Донья Мерседес поднялась и подошла ко мне, произнеся официальным голосом: - я прошу тебя подробно записать методы лечения этой пациентки. Как обычно, я сначала выслушивала названия прописанных трав и цветочных эссенций и диетические ограничения. Затем я записывала подробный отчет о том, при каких обстоятельствах пациент должен принимать отвар из трав или очищающие ванны. По указанию доньи Мерседес я никогда не делала копий для себя. И наконец, по ее просьбе я несколько раз перечитывала то, что написала. Я была уверена, что донья Мерседес не только убеждает себя в том, что я правильно поняла ее, но главным образом учитывает возможность того, что пациент будет неграмотен. С инструкцией в руке женщина встала и повернулась к алтарю. Она положила несколько банкнот под статуэтку девы, затем торжественно пообещала, что будет следовать инструкциям доньи Мерседес. Донья Мерседес подошла к алтарю, зажгла свечу и, встав на колени, помолилась святым о том, чтобы ее мнение оказалось правильным. Я упомянула, что знаю докторов, которые тоже очень часто молятся. - Единственное, что объединяет хороших докторов и целителей, это терпеливое уважение к своим пациентам, - объяснила она. - они доверяются великой силе, которая ведет их. Они могут вызвать эту силу с помощью молитвы, заклинаний, табачного дыма, лекарств или хирургического скальпеля. Она взяла копии инструкций, которые я написала в этот день и сосчитала листы. - я в самом деле осмотрела сегодня столько людей? - спросила она, по-видимому, совершенно не интересуясь моим ответом. Слабая улыбка тронула ее губы, когда она закрыла глаза и откинулась на спинку своего неказистого стула. - иди и принеси мне все твои записи о моих клиентах, кроме тех, кто рассказал тебе свою историю. Я хочу посмотреть, сколько людей я вылечила за то время, как ты появилась здесь. - она встала и прошла со мной до двери. - принеси все в патио. Я хочу, чтобы Канделярия помогла мне, - добавила она. Почти час я собирала все мои материалы. За исключением нескольких дневников я принесла все в патио, где донья Мерседес и Канделярия уже поджидали меня. - Это оно и есть? - спросила донья Мерседес, разглядывая стопку бумаг, которую я положила на землю перед ней. Не ожидая моего ответа, она приказала Канделярии сложить бумаги и каталоги у металлической бочки, которая стояла в дальнем конце патио. Сделав это, Канделярия снова села рядом со мной на циновку. Мы сидели перед доньей Мерседес, которая лежала в своем гамаке. - Я уже говорила тебе, что ты находишься под покровительством духа моего предка, - сказала мне донья Мерседес. - прошлой ночью дух избрал тебя как медиума. А медиумы не держат записей о целительстве. Подобная мысль отвратительна. Она встала и подошла к стопке моих бумаг. Только сейчас меня осенило, что она намерена сделать. Она разрезала бечевку переплета ножом и бросила пригоршню листьев в металлический бак. Раньше я не заметила, что внутри него горит огонь. Пытаясь спасти хотя бы часть моей работы, я вскочила. Слова Канделярии остановили меня. - Если ты сделаешь это, ты должна будешь уехать сейчас же. - она улыбнулась и похлопала по циновке рядом с собой. В этот момент я поняла все. Я просто ничего не могла здесь сделать.

17

Проработав целый день, донья Мерседес крепко заснула на своем стуле. Я начала перебирать различные флаконы, банки и коробочки в ее стеклянном буфете. Когда я проходила на цыпочках мимо нее, она вдруг открыла глаза, медленно повернула голову, прислушиваясь к чему-то, ее ноздри затрепетали, словно нюхая воздух. - Чуть не забыла, - сказала она. - приведи его сейчас же. - Но там никого нет, - ответила я с абсолютной уверенностью. Она подняла руки в беспомощном жесте. - делай то, что тебе говорят. Не сомневаясь, что на этот раз она ошибается, я вышла из комнаты. Было почти темно. Никого не было. С торжествующей улыбкой я уже собиралась вернуться, когда услышала слабый кашель. Словно вызванный по велению доньи Мерседес, из сумрачного коридора вышел аккуратно одетый мужчина. У него были непропорционально длинные ноги. Плечи же, по контрасту, казались маленькими и выглядели слабыми и хрупкими. Мгновение он колебался, затем в знак приветствия поднял гроздь зеленых кокосов. В другой руке он держал мачете. - Мерседес Перальта у себя? - спросил он низким, скрипучим голосом, прерванным резким кашлем. - Она ждет тебя, - сказала я и отодвинула занавес в сторону. У него были короткие, жесткие, вьющиеся волосы, пространство между бровями измято глубокими складками, а темное угловатое лицо приковывало к себе внимание неприступной суровостью, свирепым и безжалостным выражением глаз. Лишь кое-где в уголках его рта проступала некоторая мягкость. Слабая улыбка медленно пробежала по его лицу, когда он приблизился к донье Мерседес. Опустив кокосы на землю и поправив на коленях брюки, он присел перед ее стулом. Он выбрал самый крупный кокос и тремя искусными ударами острого мачете срезал макушку. - они как раз такие, как тебе нравится, - сказал он, - еще мягкие и очень сладкие. Донья Мерседес пригубила фрукт и, делая шумные глотки, заметила, как прекрасно молоко. - дай мне немного внутренности, - потребовала она, возвращая фрукт ему. Одним ловким ударом он разделил кокос пополам, а затем отрезал сладкую желатиновую мякоть от макушки. - Дай Музии другую половину, - сказала донья Мерседес. Он строго посмотрел на меня, потом без слов соскоблил оставшуюся половину кокоса с той же самой тщательностью и подал ее мне. Я поблагодарила его. - Что привело тебя сюда сегодня? - спросила донья Мерседес, прерывая неловкое молчание. - тебе нужна моя помощь? - Да, - сказал он, доставая портсигар из своего кармана. Прикурив от зажигалки, он сделал долгую затяжку и сунул портсигар обратно в карман. - дух был прав. Проклятый кашель стал еще сильнее. Он не дает мне заснуть. У меня от него болит голова. Он не дает мне работать. Она пригласила его сесть, но не напротив нее, где обычно сидели ее клиенты, а на стул у алтаря. Она зажгла три свечи перед девой, затем небрежно спросила о кокосовых плантациях, которыми он владел где-то на побережье. Он медленно оглянулся и посмотрел в ее глаза. Она успокоила его кивком головы. - эта Музия помогает мне, - сказала она ему. - ты можешь говорить все, словно ее тут нет. Его взгляд на миг остановился на мне. - мое имя Бенито Сантос, - сказал он и быстро взглянул на донью Мерседес. - как ее зовут? - Она говорит, что ее имя Флоринда, - ответила донья Мерседес, прежде чем я смогла вставить словечко. - но я зову ее Музия. Она внимательно осмотрела его и встала ему за спину. Медленными легкими движениями она растирала мазь на его груди и на шее почти полчаса. - Бенито Сантос, - сказала она, поворачиваясь ко мне, - очень крепкий человек. Он приезжает время от времени повидаться со мной, причем всегда или с головной болью, или с простудой, или с кашлем. Я излечу его за пять встреч. У меня для него есть особо приготовленная мазь и молитва к духу моря. Она вновь массировала его длительное время. - ушла головная боль? - спросила она, положив руки на плечи Бенито Сантоса. Казалось, он не слышал ее вопроса. Его невидящий взор был направлен на мигающие свечи. Он начал говорить о море и о том, каким зловещим оно бывает на рассвете, когда солнце встает из тусклой, потерявшей блеск воды. Монотонным шепотом он говорил о своих повседневных полуденных экскурсиях в море. - Пеликаны кружились вокруг меня, - говорил он. - иногда они пролетали очень низко и смотрели прямо мне в глаза. Я уверен, они хотели знать, не иссякла ли моя сила. Опустив голову он замолчал на длительное время, а потом перешел на низкий, почти неразборчивый шепот. - В сумерки, когда солнце садится за дальние холмы и его лучи больше не ласкают воду, я слышу голос моря. Он говорит мне, что в такой-то день он умрет, но пока он жив, он неумолим. А потом я знаю, что люблю море. Мерседес Перальта сдавила ладонями его виски, ее пальцы оплели его голову. - Бенито Сантос, - сказала она, - это мужчина, который преодолел свою вину. Он стар и утомлен. Но даже сейчас он такой же безжалостный, как и море. Бенито Сантос приходил к донье Мерседес пять дней подряд. Окончив ежедневный лечебный сеанс, она просила его рассказать мне свою историю. Он ничего не говорил в ответ, полностью игнорируя меня. - твой джип на улице? - спросил он, и тут же добавил, не дав мне времени на ответ: - отвези меня, пожалуйста, на кокосовую плантацию. Мы ехали в молчании. Уже достигнув побережья, я попыталась заверить его, что он может и не выполнять просьбу доньи Мерседес. Он решительно замотал головой. - все, о чем бы она ни просила, священно для меня, - сухо произнес он. - я просто не знаю, что говорить, вернее, как говорить об этом. Под предлогом доставки кокосов для доньи Мерседес я посетила Бенито Сантоса много раз. Мы долго беседовали друг с другом, но он так и не потеплел ко мне. Он всегда вызывающе сверлил меня взглядом, пока я не отводила глаза. Он совершенно ясно давал мне понять, что говорит со мной только потому, что об этом его попросила Мерседес Перальта. Он, конечно же, был таким, как она и описала его, строгим и безжалостным.

Яростно сжимая в руке мачете, Бенито Сантос неподвижно стоял под палящим полуденным солнцем. Оно обжигало его спину, изрезанную тростником. Сдвинув край шляпы, он пристально следил за группой усталых мужчин, бредущих в город по пустым, убранным полям сахарного тростника. Последние день и ночь все работали без отдыха. Это был последний урожай сахарного тростника. Теперь эту землю выровняют трактора, а затем ее распродадут по частям. Владелец этих полей не выдержал. Как и все другие плантаторы, он был вынужден продать свои владения каракасской строительной компании. Долина превращалась в индустриальный центр. Немцы и американцы строили свои фармацевтические лаборатории. Итальянцы привезли на строительство обувной фабрики своих собственных рабочих. - Проклятые иностранцы, - ругнулся Бенито Сантос, сплюнув на землю. Он не мог ни писать, ни читать, у него не было профессии. Он был рубщиком сахарного тростника и знал только, как обращаться с мачете. Обтерев длинное лезвие о землю, он вошел во внутренний двор гасиенды, свернув к небольшому бунгало, где был расположен кабинет мастера. Толпа рабочих, сидящих в тени крыши, подозрительно смотрела ему вслед, когда он входил в контору. - Что тебе надо? - спросил его маленький толстопузый мастер, сидящий за серым металлическим столом. - хочешь получить расчет? - добавил он нетерпеливо, вытирая потную шею аккуратно сложенным белым платком. Бенито Сантос кивнул. Он был неразговорчив и большей частью груб. Услышав, что с ним заговорили, он спросил любезно: - я слышал, что сахарный тростник повезут на фабрику в город, - пробормотал он, уставившись на массивную шею мастера, которая как тесто выпирала на воротник его накрахмаленной рубашки. - я однажды ходил на фабрику. Скажи, ты можешь нанять меня туда? Откинувшись на стуле, мастер смотрел на Бенито Сантоса сквозь прикрытые веки. - ты живешь где-то здесь, не так ли? Как ты будешь добираться до города? До него, пожалуй, больше пятнадцати миль. - На автобусе, - буркнул Бенито Сантос, глядя украдкой ему в глаза. - На автобусе! - презрительно захохотал мастер, приглаживая тонкие, аккуратно подрезанные усы. - ты прекрасно знаешь, что автобус отходит только тогда, когда он полный. Ты никогда не уедешь раньше полудня. - Уеду, - отчаянно возразил Бенито Сантос. - если ты дашь мне работу, я всегда буду приезжать вовремя. Я прошу тебя. - Слушай, - прошипел мастер. - я нанимаю любого, кто может рубить тростник, несмотря ни на возраст, ни на опыт. Но я устанавливаю им срок. И это известно каждому, кто работает у меня шестидневку. На заводе и так людей больше, чем надо. - мастер начал перебирать бумаги на столе. - не отвлекай меня больше. Я занятый человек. Бенито Сантос шагнул во внутренний двор, стараясь не наступать на траву, проросшую между камней. Мельница в конце двора выглядела опустевшей. Он знал, что никогда больше не увидит долину такой. Громкий гудок грузовика отрезвил его. Он быстро шагнул в сторону, поднимая руку в просьбе подвезти его в город. Его окутало облако пыли. - Эй, Бенито, пройдись пешком, - крикнул кто-то из машины. Пыль осела, а он еще слышал крики и смех рабочих на грузовике. Его пальцы сдавили рукоятку мачете. Он натянул шляпу на брови, прикрыв глаза от яркого солнца и слепящей голубизны неба. Он не пошел в город по широкой дороге. Бенито Сантос шагал по пустынным полям, узкой пыльной тропой, ведущей к южной окраине города, где находился субботний открытый рынок. Он медленно брел по тропе, ощущая в одном башмаке дыру, а в другом хлопающую подошву, поднимавшую пыль перед ним. Время от времени он отдыхал в прохладной тени манговых деревьев, удрученно рассматривая мимолетные зеленые очертания ящериц, которые стремительно носились взад и вперед между кустов. Было послеобеденное время, когда он наконец добрался до рынка. Площадь бурлила людьми. Торговцы, с уже охрипшими голосами, расхваливали товар с тем же энтузиазмом, какой они проявляли и рано утром. Покупатели, в основном женщины, бесстыдно торговались за цену. Бенито Сантос проходил мимо лотков португальских фермеров, которые ломились под увядающими овощами; мимо мясных и рыбных рядов, вокруг которых роились мухи, а шелудивые собаки с бесконечным терпением дожидались кусочка мяса, упавшего на землю. Он улыбнулся, увидев наемных мальчишек, стоявших за фруктовыми лотками. Они потихоньку подкладывали гнилые фрукты в бумажные пакеты вместо тех, что выбрал покупатель. Он позвенел монетами в своем кармане, своей шестидневной зарплатой, размышляя, купить ли ему продуктов для жены Альтаграции сейчас или немного позже. - позже, - сказал он вслух. Имелась возможность сторговаться повыгоднее под конец распродажи. - Покупай продукты, пока у тебя еще есть деньги, - крикнула ему старая женщина, которая немного знала его. - бобы и рис не станут дешевле. - Только женщины ждут послеобеденной торговли, - поддразнил его продавец, делая непристойный жест своим тазом. Бенито Сантос яростно оглядел смеющиеся лица разносчиков лебанессы, стоявших за броскими лотками с рекламой дешевой одежды, поддельных драгоценностей и духов. Гнев вздул жилы на его висках, мышцы на шее напряглись. В уме вновь возник унизительный инцидент в кабинете мастера. В ушах зазвенел презрительный смех рабочих на грузовике. Мачете сверкнул в его руке. С огромным усилием он повернулся и зашагал прочь. Холодный пот выступил на теле. Во рту было сухо. В желудке возникла неприятная дрожь, хотя он не был голоден. Надо сейчас же достать ром, решил он. Не дожидаясь прихода домой. Ему был нужен ром, чтобы рассеять гнев, рассеять его уныние, его подавленность. Он целеустремленно направился к центральному выходу рынка, где грузовики и вьючные обозы ожидали разгрузки продуктов. Он пересек улицу и, войдя в небольшой темный магазин на углу, купил три поллитровые бутылки дешевого рома. Он сел в тени дерева, разглядывая грузовики и ослов, стараясь не упустить момент, когда торговцы начнут расходиться. Довольно вздохнув, он прислонился к дереву и, сняв шляпу, вытер рукавом пот и пыль с изможденного лица. Открыв бутылку, он опустошил ее одним долгим глотком. Мало-помалу ром притупил напряжение в его желудке, успокаивая боль в натруженной спине и усталых ногах. Он улыбнулся. Смутное чувство благополучия зашумело в голове. Да, задумался он, лучше сидеть здесь, наслаждаясь ромом, чем идти домой и слушать непрерывные придирки Альтаграции. Пусть он немного успокоился, но это будет больше, чем он сможет вынести. Сквозь усталые веки Бенито Сантос разглядывал людей, собравшихся в круг возле ворот рынка. Это была толпа, которая каждую субботу приходила сюда из ближайших деревень биться об заклад на петушиных боях. Его сонный взгляд остановился на двух мужчинах, которые сидели под деревом прямо напротив него. Он совершенно не интересовался петушиными боями, однако его внимание привлекли два петуха в руках мужчин. Они отскакивали, взлетая и опускаясь, поминутно приседая на своих крепких ногах. Странным мягким жестом мужчина взъерошил перья птиц и толкнул их друг к другу, возбуждая их боевой дух. - Эта птица прекрасно выглядит, - сказал Бенито Сантос человеку, который держал темного петуха с золотистыми перьями. - Так оно и есть, - охотно согласился мужчина. - после обеда ты увидишь ее в последней драке. Лучших птиц берегут для последнего боя, - гордо добавил он, разглаживая перья петуха. - ты можешь смело ставить на него. Сегодня он будет победителем. - Ты уверен? - небрежно спросил Бенито Сантос, вынимая другую бутылку из своего бумажного пакета. Он сделал долгий глоток, затем пробрался сквозь толпу возбужденных мужчин, сидящих вокруг песочной ямы. Они отодвигались, не глядя на него. Их глаза были направлены в центр арены, где птицы сцепились в смертельной схватке. - Ваши ставки! Джентльмены, ваши ставки! - крикнул мужчина, и его голос на миг успокоил шум толпы. - ваши ставки на последнюю драку! На настоящую драку! Мужчина жадно меняли свои грязные банкноты на цветные фишки, которые обозначали сумму ставок. - Ты уверен, что твой петух сегодня выиграет? - спросил Бенито Сантос владельца птицы с золотистыми перьями. - Он уверен! - воскликнул мужчина, восторженно целуя алый гребешок. - Боишься поставить на кон, Бенито Сантос? - спросил его один из парней, который работал с ним эту неделю. - лучше иди и купи еду для своей старухи, если не хочешь скандала сегодня вечером. - насмешливо добавил он. Бенито Сантос сгреб фишки и без колебаний поставил все свои заработанные деньги на петуха с золотистыми перьями. Он верил, что удвоит свой капитал. Тогда он купит не только рис, но и мясо, и даже ром. А может быть даже хватит денег на то, чтобы купить сыну его первую пару башмаков. Бенито захлестнуло волнение зрителей, он, как и все, одобрительно закричал, когда владельцы подняли своих птиц высоко над головами. Они сосали острые, смертельные шпоры на ногах петухов, доказывая, что они не отравлены. Мужчины бормотали что-то ласковое своим птицам, а затем по команде судьи положили их в центр песочной ямы. Бойцы гневно оглядывали друг друга, но от боя пока воздерживались. На них опустили плетеные клетки. Толпа кричала, возбужденно подбадривая птиц на драку. Петухи дрожали от ярости, их оперение под бритыми, налитыми кровью шеями, распустилось. Клетки подняли. Петухи прыгнули друг на друга, умело избегая ударов клювами и крыльями. Но вскоре они сцепились в смертельном взрыве бешеных взмахов крыльев, ударов головой и ногами. Белые перья петухов покраснели от крови из своих ран и глубоких порезов на шеях противников. Бенито Сантос молчаливо молился за птицу, на которую он поставил. По сигналу судьи из ямы убрали петухов с открытыми клювами и тяжелым дыханием. С нарастающей тревогой Бенито Сантос смотрел на владельца птицы с золотистыми крыльями, который дул на раны. Он что-то говорил, успокаивая петуха. По команде судьи птиц вновь поставили в центр круга. Белокрылая птица тут же совершила прицельный прыжок, запустив шпоры в шею своего противника. Ликующий крик петуха нарушил безмолвие зрителей. Петух с золотистым оперением упал замертво. Бенито Сантос горько улыбнулся, затем захохотал, стараясь сдержать свои слезы. - по крайней мере у меня остался ром, - прошептал он, допивая остатки второй бутылки. Дрожащими пальцами он вытер подбородок и, выйдя из толпы, направился к холмам. Пустые тростниковые поля тянулись вдаль, сверкая в ярком послеполуденном солнечном свете. Желтая пыль на дороге, поднятая его башмаками, прекрасным золотым порошком оседала на его руки. Он медленно взбирался на крутой холм. Где бы ни было дерево, он сворачивал с пути и отдыхал в его тени. Он откупорил последнюю бутылку и сделал глоток. Ему не хотелось видеть свою жену. Он не выносил взгляда ее обвиняющих глаз. Бенито обвел глазами холмы вокруг себя, его взор остановился на зеленом откосе по другую сторону дороги. Там была ферма генерала высшего ранга из правительства. Бенито Сантос глотнул еще. Ром наполнил его смутной надеждой. Возможно, ему дадут работу на ферме. Он мог бы подрезать сочную, зеленую люцерну, которая выращивалась специально для лошадей. Черт! У него хватит умения! Подумал он. Бенито Сантос - рубщик тростника. Резать тростник или люцерну - какая разница. Он может даже попросить аванс. Совсем немного. Лишь бы купить риса и бобов. Он взбежал на холм и по недавно проложенной дороге направился к генеральской ферме. Он был так возбужден возможностью получить работу, что даже не заметил двух солдат у широко открытых ворот. - Ты думаешь, куда идешь? - остановил его один из них, указывая винтовкой на знак у дороги. - читать умеешь? Тебе нельзя пересекать эту линию. Это частная дорога. У Бенито Сантоса с каждым вдохом в горле росла обида. Он переводил взгляд с одного солдата на другого, затем обратился ко второму, который прислонился к крупному валуну около знака. Он выглядел постарше и казался более дружелюбным. - я отчаянно ищу работу, - прошептал он. Солдат молча кивнул головой, его глаза остановились на жестких черных волосах Бенито Сантоса, которые вылезли сквозь порванную соломенную шляпу. Его поношенные подвернутые брюки и рубашка цвета хаки влажно липли к его высокому, исхудавшему телу. - здесь ты не получишь работы, - дружелюбно сказал он. - во всяком случае, здесь нет никого, кто мог бы нанять тебя. - Но кто-то же должен был остаться с лошадьми, - настаивал Бенито Сантос. - я мог бы помогать ему. Хотя бы пару часов в день. Часовые переглянулись, а затем, пожав плечами, проказливо улыбнулись. - попроси Германа, он отвечает за лошадей, - сказал мужчина помоложе. - возможно, он поможет тебе. На миг Бенито Сантосу показалось, что солдаты смеются над ним. Но он чувствовал себя слишком признательным за их заботу о нем. Боясь, что они могут изменить решение и прогнать его, он поспешил к холму по прямой мощеной дороге. Он резко остановился перед генеральским домом, нерешительно рассматривая двухэтажное здание. Оно было ослепительно белым, с длинным балконом на массивных колоннах. Вместо того, чтобы окликнуть кого-нибудь, он на цыпочках подкрался к одному из окон нижнего этажа. Оно было открыто и ветерок ласково шевелил ажурную занавеску. Ему захотелось хотя бы одним глазом посмотреть на то, что было внутри. Он слышал, что роскошную мебель сюда привезли из европы. - Что ты здесь делаешь? - громко крикнул кто-то за его спиной. Вздрогнув, Бенито Сантос едва не выронил бутылку. Он удивленно оглядел жилистого мужчину среднего возраста, с белокурыми, тщательно подстриженными волосами. Это наверное Герман, которого солдаты советовали повидать, подумал он, заглядывая в беспокойные глаза мужчины. Они были голубы, как небо, и свирепо сияли под нависшими бровями. - Дай мне работу, - попросил Бенито Сантос. - какую угодно работу. - мужчина подошел поближе к Бенито Сантосу и угрожающе взглянул на него. - как ты посмел прийти сюда, пьяница? - презрительно закричал он. - убирайся прочь, пока я не спустил на тебя собак. Взгляд Бенито Сантоса дрогнул, веки непроизвольно затрепетали. Он чувствовал себя, как нищий. Он не выносил просить о милости. Он всегда был честным тружеником. Его язык отяжелел. - хотя бы на пару часов. - он протянул свою руку так, чтобы мужчина мог видеть трещины и мозоли на его ладони. - я хороший работник. Я рубщик тростника. Я могу резать траву для лошадей. - Пошел прочь, - закричал Герман. - ты пьян.

Бенито Сантос медленно брел по дороге, волоча конец мачете по земле. Путь казался длиннее, чем обычно, протягиваясь вдаль, словно нарочно пытаясь задержать его приход домой. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Монотонное жужжание насекомых создавало чувство еще большего одиночества. Он шел вдоль сухого оврага к своей лачуге. На миг он остановился, глубоко вдыхая вечернюю свежесть и позволив ласковому ветерку остудить его покрасневшее лицо. Сутулясь, он вошел в хижину. Здесь не было окон, лишь отверстия спереди и сзади, которые он закрывал на ночь кусками картона, подпирая их палками. Внутри стояла удушливая жара. Его раздражали звуки трущихся о дерево веревок гамака и неровное дыхание Альтаграции. Он знал, что она кипит от гнева. Он обернулся, взглянув на сына, спящего на земле. Его прикрывали грязные лохмотья, которые едва закрывали маленькую грудь. Бенито Сантос не мог вспомнить, было ли ребенку два года или три. Альтаграция вылезла из гамака, ее взгляд устремился к пакету в его руках. Она опустилась перед ним на колени и спросила резким, визгливым голосом: - где еда? Бенито? - Когда я пришел туда, рынок уже закрылся, - пробормотал Бенито Сантос, перейдя от детской кровати в угол лачуги. Крепко сжимая в руке бумажный пакет, он добавил: - Мне кажется, у нас еще осталось немного бобов и риса. - Ты прекрасно знаешь, что у нас ничего нет, - сказала Альтаграция, пытаясь схватить пакет. - у тебя хватило времени, чтобы напиться. - ее лицо с желтоватой, обвисшей кожей покраснело. Ввалившиеся, обычно безжизненные глаза засверкали в гневе и отчаянии. Он ясно почувствовал ускоренное биение ее сердца. Ему не было перед ней оправдания. Он ничего не мог объяснить ей. - Заткнись, женщина, - крикнул он. Он достал бутылку рома и выпил остатки, не переводя дыхание. - всю ночь я работал, рубя тростник. Я устал. - он бросил пустую бутылку в отверстие хижины. - сейчас я хочу немного тишины и покоя. Я не позволю, чтобы женщина кричала на меня. Забери ребенка и убирайся отсюда ко всем чертям. Альтаграция схватила его за руку, прежде чем он опустился на детскую кроватку. - дай мне денег. Я сама куплю еду. Ребенок хочет есть. - она вывернула его карман. - где деньги? - повторяла она в смятении, непонимающе разглядывая его. - ты не получил сегодня заработок? Не мог же ты пропить все деньги, полученные за шесть дней. - непристойно ругаясь, она вцепилась ему в волосы и заколотила сжатыми кулаками по его спине и груди. Он почувствовал себя пьяным, но не от рома, а от бешенства и безнадежности. Проблеск ужаса мелькнул в ее глазах, когда он поднял свой мачете. Ее крик наполнил воздух, затем наступила тишина. Он взглянул на ее распростертую фигуру, на ее спутанную копну волос, намокшую от крови. Кто-то дергал его за штаны. Маленький сын вцепился в его ногу с такой силой, что ему подумалось страшное. Он никогда не сможет освободиться от его объятий. Одержимый необъяснимым страхом, он попробовал освободить его хватку, но ничего не вышло. Глаза ребенка, направленные на мать, были темны, а глубоко в них бушевало все то же обвинение. Под неумолимым взором ребенка у него застучало в висках. В слепом неистовстве он поднял мачете еще раз. Никогда в жизни он не чувствовал такого мучительного одиночества. Никогда прежде у него не было такого ясного ума. Словно совсем из другой жизни, более многозначительной - жизни с высокой целью - он вглядывался сейчас в кошмар, которым стало его существование. Он намочил несколько тряпок в стоявшей поблизости канистре с керосином и поджег свою хижину. Он бежал, сколько мог, затем остановился. Он неподвижно рассматривал опустошенные поля у подножия холма и далекие горы. По утрам у этих гор цвет надежды. За ними море. Он никогда не видел моря. Он только слышал, что оно огромно. Бенито Сантос подождал, пока горы, холмы и деревья не превратились в тени. Тени, словно воспоминания о детстве. Он чувствовал, что снова шагает со своей матерью по узким улочкам деревушки среди толпы верующих за какой-то процессией в сумерках, со свечами, мигающими в темноте. - святая мария, матерь божья, молись за наших грешников сейчас и в час их смерти. Аминь. - его голос, подхваченный ветром, тысячью маленьких звуков окутал холмы. Он съежился от страха и вновь понесся в диком беге. Он бежал до тех пор, пока не прервалось дыхание. Он чувствовал себя втоптанным в мягкую землю. Почва поглощала его, успокаивала своей чернотой. И Бенито Сантос знал, что это последний день его бесполезной жизни. Он наконец умрет. Он открыл глаза на звук женского плача. Это был ночной бриз, посвистывающий вокруг него. Как он хотел остаться навсегда в этой тьме! Но он знал, что теперь ничто не достанется ему легко. Он встал, поднял свой мачете и зашагал по дороге, которая вела к горам. Ясный свет струился с небес. Он струился вокруг него, он делал воздух тоньше и легче для дыхания. Он шел в никуда. Ни на что не глядя. У него не было никаких эмоций. Было только смутное ощущение, смутная надежда на то, что он может увидеть море.

18

- Пришло время уезжать, - сказала мне Канделярия. - ты не должна работать по воскресеньям. - она спустила в туалет мои записанные ленты. В это время на кухню вошла донья Мерседес. Она нахмурилась, заметив, что я еще в своем халате. - почему ты не готова? - спросила она меня. - Я знаю, почему, - вмешалась Канделярия. Ее голос был любопытно мягким, а в глазах сверкали шаловливые блестки. - она не хочет больше забирать кокосы у Бенито Сантоса. Она боится его. Прежде чем я успела опровергнуть ее обвинение, она вышла из комнаты. - Это правда, Музия? - спросила донья Мерседес, наливая себе в чашку кофе. - я не замечала раньше, что ты имеешь к нему какую-то неприязнь. Я заверила ее, что не имею. Однако я ничего не могла поделать с ощущением, что Бенито Сантос поступил со своей женой и ребенком ужасно мерзко. - Не смотри на его историю с позиции морали и справедливости, - перебила она меня. - это история о яростном, отчаявшемся человеке. Я запротестовала, так как была глубоко против того, чтобы рассматривать его только самого по себе. Я почти истерично заговорила об отчаянии и безнадежности женщины и ребенка. - Брось это, Музия. - она ткнула меня своим пальцем в грудь около ключицы. Мне показалось, что она толкнула меня железным наконечником. - не давай своему ложному чувству распоряжаться собой. Не будь Музией, которая приехала из дальних стран искать здесь недостатки; пусть другие обижаются на Бенито Сантоса и на промах, который я пытаюсь показать тебе. Я хочу подставить тебя в тень тех людей, которых я выбрала для того, чтобы они рассказали тебе свои истории. История последнего дня бесполезной жизни Бенито Сантоса подводит итог всему его существованию. Я попросила его рассказать тебе все детали, какие он вспомнит. Я также заставила тебя увидеть его кокосовую рощу у моря, чтобы ты могла проверить, как повернулось колесо случая. Мне было трудно объяснить донье Мерседес мои чувства, не используя моральных категорий. Я не только не хотела, но и не могла помочь в этом себе. Она одарила меня всепонимающей улыбкой. - Ценность его истории, - внезапно сказала она, - заключается в том, что он без какой-либо подготовки создал для себя звено; он повернул колесо случая. Ведьма сказала бы, что иногда одно-единственное действие может создать такое звено. Донья Мерседес приподнялась со стула, на котором сидела и, взяв твердо мою руку, пошла из кухни в свою комнату. У дверей она остановилась и взглянула на меня. - Бенито Сантос убил свою жену и сына. Это действие повернуло колесо случая; но то, что заставило его оказаться там, где он сейчас находится - было его желание увидеть море. Он должен был рассказать тебе, что это было смутное чувство, смутное желание, но оно было единственной вещью, которую он имел после совершения поступка, проявившегося в таком насилии и финале. Поэтому желание захватило его и повело. Вот почему он остается верным этому желанию, оно спасло его. Он любит море. Он приезжает ко мне для того, чтобы я помогла ему сохранить его непоколебимый курс. Я могу сделать это, ты же знаешь. Мы можем создавать свои собственные звенья одним-единственным действием. Оно не обязательно должно быть таким отчаянным и насильственным, как поступок Бенито Сантоса, но оно может стать последним. Если за этим действием следует желание огромной силы, мы иногда, подобно Бенито Сантосу, можем быть вынесены за основы морали.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ

19

Наступил вечер. Донья Мерседес и я вышли из дома и пошли по улице к дому Леона Чирино. Мы неторопливо проходили мимо старых колониальных домов вблизи рыночной площади, заглядывая в открытые окна. В комнатах было темно, и все же мы могли различить тени старых женщин, которые перебирали бусинки четок, читая свои безмолвные молитвы. Мы вышли на площадь и отдохнули на скамье в окружении стариков, сидящих на грубых деревянных стульях. Мы сидели с ними, ожидая, когда солнце исчезнет за холмами и вечерний бриз охладит воздух. Леон Чирино жил на другой стороне города у подножия холма, усеянного хижинами. Его дом, сделанный из неоштукатуренных цементных блоков, имел большой двор и был окружен высокой стеной. Маленькая деревянная калитка в стене была открыта, так же как и передняя дверь. Без стука и оклика мы прошли через большую гостиную и направились прямо в заднюю часть патио, которая была превращена в мастерскую. В свете одинокой лампочки Леон Чирино шлифовал кусок дерева. Он сделал широкий жест, приглашая нас присесть на скамью недалеко от его рабочего стола. - Я догадался, время собираться, - сказал он, отряхивая опилки со своих курчавых волос и одежды. Я вопросительно взглянула на донью Мерседес, но она просто кивнула головой. Таинственный огонек блеснул в ее глазах, когда она обернулась к Леону Чирино. Ни слова не говоря, она встала и пошла по коридору в заднюю часть патио. Я последовала за ней, но Леон Чирино резко остановил меня. - тебе лучше пойти со мной, - сказал он, выключая свет. Он сплюнул сквозь зубы, метко попав в цветочный горшочек в углу. - Куда пошла донья Мерседес? - спросила я. Он нетерпеливо пожал плечами и повел меня в противоположном направлении к узкой нише, которая отделяла гостиную от кухни. У одной из стен небольшой конторки стояла глиняная посуда с процеженной водой, около другой - холодильник. - Хочешь одну? - он указал на бутылку с пепси. Не дожидаясь моего ответа, он открыл ее и небрежно добавил: - донья Мерседес уверяла, что сигар будет достаточно. - Здесь будет сеанс? - спросила я, принимая от него бутылку. Леон Чирино включил свет в гостиной и прошел к высокому окну, выходящему на улицу. Он достал деревянный щиток и вставил его в оконную раму. Затем оглянулся через плечо. Его глаза блестели. Одна рука поглаживала подбородок. Его улыбка, слегка перекошенная, была дьявольской. - Здесь безусловно что-то будет, - сказал он. Потягивая пепси, я села на кушетку у окна. Отсутствие мебели делало комнату гораздо большей, чем она была на самом деле. Кроме кушетки, здесь был еще высокий шкаф, набитый книгами, снимками, бутылками, банками, чашками и стаканами. У стен рядами стояли стулья. Что-то неразборчиво прошептав, Леон Чирино выключил свет и зажег свечи, который стояли на вырезанных полочках под образами святых, индейских вождей и черных лидеров. Стены комнаты были выкрашены охрой. - я хочу, чтобы ты сидела здесь, - попросил он, поставив два стула в центр комнаты. - А на котором? - На любом, который ты предпочтешь. - широко улыбаясь, он отстегнул мои ручные часы и спрятал их в карман, затем подошел к шкафу и вынул оттуда небольшую банку. Она была наполовину наполнена ртутью. В его темных руках она казалось гигантским зрачком живого чудовища. - Я так понял, что ты вполне оперившийся медиум. - сказал он, положив банку на мои колени. - ртуть удержит духа от притяжения к тебе. Мы не хотим, чтобы он приближался к тебе. Это слишком опасно для тебя. - он подмигнул и надел на мою шею серебряное ожерелье с медалью девы. - эта медаль гарантирует покровительство, - заверил он меня. Прикрыв глаза, он сложил свои руки в молитве. Закончив ее, он предупредил меня, что нет способа узнать, чей дух посетит нас во время сеанса. - смотри не урони банку, и ни в коем случае не снимай ожерелье, - предостерег он, устанавливая в круг стулья в центре комнаты. Он погасил все свечи, оставив только одну, ту, что горела под образом Эла Негро Мигуэля - знаменитого лидера черных, который повел рабов на первое восстание в Венесуэле. Леон Чирино прочел небольшую молитву и молча покинул комнату. Когда он вернулся, свеча почти догорела. Посоветовав мне смотреть только на банку, он сел рядом со мной. Не в силах преодолеть любопытство, я все же несколько раз осмотрелась, особенно когда услышала шаги входящих в комнату людей и скрип стульев. В неясном свете я не могла разглядеть отдельных лиц. Мерседес Перальта была последней, кто вошел в комнату. Она сняла свечу с полки и раздала самодельные сигары. - ни с кем не разговаривай ни до, ни после сеанса, - прошептала она в мое ухо, поднося мигающее пламя к моей сигаре. - никто, кроме Леона Чирино, не знает, что ты медиум. Медиумы очень уязвимы. Она села напротив меня. Я закрыла глаза, раскуривая сигару так, как делала это неоднократно в патио доньи Мерседес. Я так углубилась в это действие, что потеряла счет времени. Тихий стон раздался из дымной темноты. Я открыла глаза и увидела женщину, которая материализовалась в центре круга из стульев. Это была туманная фигура. Красноватый свет медленно распространялся по ней, пока она не запылала огненным вихрем. Манера, в которой она вела себя, ее одежда - черная юбка и блуза - знакомый наклон головы набок - все это заставило меня подумать, что передо мной стояла Мерседес Перальта. Однако чем дольше я за ней наблюдала, тем меньше была уверена в этом. Меня заинтересовало это необъяснимое видение, которое я уже наблюдала однажды. Я взяла в руки банку с ртутью и встала со стула. Но женщина стала прозрачной. Я остановилась, прикованная к месту. В ее прозрачности не было ничего пугающего. Я просто приняла, что сквозь нее можно видеть. Неожиданно женщина распласталась не земле темной кучей. Свет внутри нее погас. Я полностью поняла, что это не призрак, когда она вытащила платок и высморкалась. Устав, я опустилась на свой стул. Леон Чирино, сидящий слева, подтолкнул меня локтем, показывая на центр комнаты. Там в кругу стульев, где только что находилась призрачная женщина, стояла старуха, по-видимому, иностранка. Она пристально смотрела на меня, ее голубые глаза были широко открыты, они пугали и приводили меня в замешательство. Ее голова дернулась взад, потом вперед. Но прежде чем у меня появилось какое-либо чувство относительно видения, оно угасло. Не очень быстро она растворилась в воздухе. В комнате было так тихо, что я подумала на миг о том, что все ушли. Я потихоньку осмотрелась. Все, что я увидела, было огнями сигар. Но это были не те сигары, которые раздавала донья Мерседес, подумала я. Когда я наклонилась вперед, чтобы привлечь к себе внимание Леона Чирино, кто-то положил руку на мое плечо. - Донья Мерседес, - воскликнула я, узнав ее прикосновение. Все еще склонив голову, я ждала, что она скажет мне что-то. Но она молчала. Я осмотрелась еще раз. Никого вокруг не было. Я была одна в комнате. Все уже ушли. Испугавшись, я вскочила и бросилась к двери, но меня остановил Леон Чирино. - Дух Фриды Герцог бродит вокруг, - сказал он. - она умерла на ступенях этого холма. Он подошел к окну и открыл деревянную панель. Словно призрачное видение, дым забурлил, выходя из комнаты и растворяясь в ночном воздухе. Леон Чирино обернулся ко мне и вновь повторил, что Фрида Герцог умерла на ступенях этого холма. Он прошелся по комнате, тщательно проверяя затемненные углы; возможно, он думал, что в комнате кто-то спрятался. - Фрида Герцог - это та старуха, которую я видела? - спросил я. - ты тоже видел ее? Он кивнул, затем еще раз прошептал, что ее дух бродит вокруг. Он несколько раз обтер лоб рукой, будто пытаясь избавить себя от мысли или, возможно, образа устрашающей старухи. Тишина в комнате стала невыносимой. - я лучше догоню донью Мерседес, - тихо сказала я и открыла дверь. - Подожди! - Леон Чирино бросился вперед и схватил меня за руку. Он снял с меня серебряное ожерелье и взял из моей руки банку с ртутью. - во время сеанса хронологическое время прекращается, - прошептал он медленно и устало. - спиритуальное время - это время равновесия, это и не действительность, и не сон. Но это время существует в пространстве. - он намекнул, что я была отброшена в событие, которое произошло много лет назад. - прошлое - это не последовательность событий во времени, - продолжал он. - сегодняшний день может стать днем вчерашним или событием давно минувших лет. - он застегнул на моем запястье часы. - но лучше не говорить о таких вещах. То, что случается, является неопределенным и неуловимым, и его нельзя обозначить словами. Я хотела присоединиться к донье Мерседес и равнодушно соглашалась с ним. Но, кажется, Леон Чирино решил держать меня в своем доме. Он вновь и вновь повторял, что Фрида Герцог умерла на холме прямо за его домом. - Я видела, как Мерседес Перальта стала прозрачной, - перебила я его. - ты это тоже видел? Он взглянул на меня так, словно не ожидал, что я задам ему вопрос. Но в следующий момент он рассмеялся. - она хотела ошеломить тебя, - сказал он, наливаясь гордостью. - она безупречный медиум. - слегка улыбаясь, он прикрыл утомленные глаза, по-видимому, смакуя какое-то бесценное видение. А потом он мягко вытолкнул меня на улицу и без слов закрыл за мной дверь. На секунду я опешила и остановилась у дверей Леона Чирино. Я знала, что потеряла счет времени в течение сеанса, но все же не ожидала, что ночь прошла и что ночью шел дождь. Однако уже рассвело, а на тротуаре блестели лужи. Где-то далеко закричал попугай. Я огляделась. Через дорогу, словно тень, под эвкалиптом у цементных ступеней, ведущих на холм, стояла Мерседес Перальта. Я подбежала к ней. Предвидя мои вопросы, она коснулась моих губ пальцами, затем низко согнулась и подняла небольшую свежесломанную ветвь, лежавшую на земле. Она была мокрой от ночного дождя. Донья Мерседес встряхнула ее; аромат эвкалипта, заключенный в сотне капель, обрушился на мою голову. - Нам лучше уйти, - сказала она, но повела меня не домой, а на холм. В воздухе стоял запах гниющего ковыля. Вокруг нас не было ни души. Лачуги на холме выглядели брошенными. От широких ступеней, как от ствола, ветвилось множество тропинок. Мы свернули на одну из них и вскоре остановились перед желтым домиком, покрытым листами рифленой жести. Передняя дверь открывалась прямо в спальню. Узкая опрятная постель стояла в середине комнаты. На стульях стояли экзотические горшки с лохматыми папоротниками. Под потолком висели бамбуковые клетки с канарейками. На кованых крюках, вбитых в стены, болтались брюки, жакеты и накрахмаленные рубашки. Из-за ярко окрашенной занавески, которую я сперва ошибочно приняла за настенное украшение, вышел мужчина. - Эфраин Сандоваль! - воскликнула я, горя желанием узнать, что делает здесь человек, в лавке которого я покупаю свои блокноты и карандаши. Я хорошо знала его и его жену-немку, у которой речь и манеры были более венесуэльскими, чем у кого-либо. Вместе с двумя дочерьми они жили на площади над магазином канцелярских и радиотелевизионных товаров, которым он владел. Ему было сорок, но легкое сложение и тонкие черты лица намного молодили его. Раскосые темные глаза, обрамленные длинными ресницами, ярко сияли. Как всегда, его одежда была безукоризненной; но этим утром он весь пропах дымом сигар. - Вы были на сеансе? - спросила я его недоверчиво. Прижав палец к губам, он пригласил нас присесть на кровать. - Я сейчас вернусь, - пообещал он и исчез за занавеской. Вскоре он вернулся, держа в руках бамбуковый поднос с едой, тарелками и приборами. Он взял свободный табурет, поставил на него поднос и пышными движениями метрдотеля обслужил нас черными бобами, рисом, пизангом, острым шинкованным мясом и кофе. В нервном ожидании я переводила взгляд с одного блюда на другое, предвкушая обсуждение спиритической встречи. - Музия скоро лопнет от любопытства, - сообщила донья Мерседес, ее глаза дьявольски сверкнули. - она хочет знать, почему ты живешь здесь, когда у тебя есть славная квартира над твоим магазином в городе. Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал ей, почему. - Ты этого хочешь? - безразлично спросил Эфраин Сандовал. Доедая последние бобы, он медленно жевал некоторое время, затем встал, подошел к окну и открыл его. Взглянув на бледное предрассветное небо, он повернулся и осмотрел меня. - наверное, у тебя есть какая-то причина тому, чтобы узнать нечто обо мне? - добавил он вопросительным тоном. - Да, это так, - ответила донья Мерседес. - поэтому, не смущайся, когда она придет в твой магазин мучить тебя твоей историей. Эфраин Сандоваль робко улыбнулся, наклонив свой табурет, и прислонился к стене. Его взгляд блуждал по комнате. В его глазах было столько глубины, что казалось, будто он забыл о нашем присутствии. - Но какой смысл рассказывать ей это? - наконец спросил он, не глядя на донью Мерседес. - это ничем не примечательная история. Скорее даже банальная. - В ней есть смысл, - сказала она. - Музия сейчас выслушивает разные истории. Твоя интересна тем, что ты никогда не делал ничего против того, что должно было случиться. Ты просто был здесь, положившись на высший порядок. - И все же я не вижу, как история Фриды Герцог может помочь Музии, - настаивал Эфраин Сандоваль. - Это уже ее забота, - сухо сказала Мерседес Перальта. Она встала с кровати и поманила меня за собой. Эфраин Сандоваль, кажется, хотел возразить ей, но вместо этого лишь кивнул головой. - как ты уже знаешь, у меня есть большой дом в городе, - сказал он, поворачиваясь ко мне. Он обвел рукой вокруг себя. - и все же я иногда живу здесь. Именно здесь я могу ощутить присутствие Фриды Герцог, той, кто невольно дал мне все, что я имею. - он подошел к окну, но прежде чем закрыть его, как-то неопределенно взглянул на донью Мерседес: - ты дашь мне сегодня очищение? - Конечно, - засмеялась она. - не думай о Музии. Она уже видела, как я делаю это. Эфраин Сандоваль секунду колебался, затем, по-видимому, испугавшись, что ему, возможно, не хватит времени, быстро снял пиджак и лег лицом вниз на постель. Мерседес Перальта вытащила из кармана маленькую бутылочку, белый платок, две свечи и две сигары. Она тщательно разложила их на полу у кровати, затем зажгла одну из свечей, раскурила сигару и глубоко затянулась. Слова заклинаний, окутанные дымом, вырывались из ее рта с каждым выдохом. Злая улыбка пробежала по ее лицу; она подняла белый платок и маленькую бутылочку, наполовину наполненную микстурой из ароматной воды и нашатыря. Она обильно смочила платок и сложила его в идеальный квадрат. Вдохни! - приказала она и одним быстрым и точным движением поднесла платок к носу Эфраина Сандоваля. Бессвязно бормоча, он несколько раз изогнулся в тщетной попытке сесть. Слезы покатились по его щекам, его губы в волнении скривились в напрасной мольбе. Донья Мерседес удерживала его на месте совершенно без усилий, просто увеличивая давление своей руки на его нос. Вскоре он отказался от борьбы, сложив руки на груди. Совершенно изнуренный, он лежал тихо и неподвижно. Донья Мерседес зажгла вторую сигару. Тихо шепча молитву, она попросила дух Ганса Герцога защитить Эфраина Сандоваля. Последние несколько затяжек дыма она вдула в свои чашечкой сложенные руки, а затем провела пальцами по его лицу, сложенным рукам и ногам. Услышав странный звук, я испугалась и оглянулась. Комнату наполнял дым, и из этого тумана появилась фигура, не более чем тень или волна дыма, которая, казалось, парила рядом с кроватью. Глубокий сон Эфраина Сандоваля прерывался громким храпом и заклинаниями. Мерседес Перальта встала, сложила все свои вещи и окурки сигар в свой карман, затем повернулась к окну и открыла его. Указав своим подбородком на дверь, она приказала мне следовать за ней. - С ним будет все в порядке? - спросила я, когда мы вышли. Я никогда не присутствовала на такой короткой встрече. Он также хорош, как и в другие годы, - заверила она меня. - каждый год Эфраин Сандоваль приходит на такую спиритическую встречу. - она обвела рукой вокруг себя. - здесь бродит дух Фриды Герцог. Эфраин верит, что она принесла ему счастье. Вот почему он держит эту хижину, в то время как его семья живет в городе. Это, конечно, не так, но его вера никому не вредит. Фактически она приносит ему облегчение. - Но кто такая Фрида Герцог? - спросила я. - и кто такой Ганс Герцог? Ты еще попросила его дух покровительствовать Эфраину. Донья Мерседес зажала мне рот. - Музия, имей терпение, - сказала она. - Эфраин со временем расскажет тебе об этом. Я же добавлю только одно. Для Эфраина колесо случая было повернуто не Фридой Герцог. Да, она была причиной. Но сделал это призрак. Призрак Ганса Герцога. Донья Мерседес тяжело оперлась на меня. Мы медленно спускались с холма. - скорей бы добраться до моего гамака, - прошептала она. - я умираю от усталости.

Боясь, что кто-то может подменить или даже украсть его мопед, Эфраин вытащил его на тротуар и закатил в прихожую нового двухэтажного дома, который принадлежал его хозяйке Фриде Герцог. Финка и ее ребенок, которые ютились в нижних комнатах, обиженно смотрели на него. Они считали прихожую своей верандой. Он извинительно пожал плечами и поднялся по ступенькам в апартаменты Фриды Герцог. Он работал на Герцогов еще подростком. Сначала на Ганса Герцога, который и купил ему мопед. Время, которое Эфраин работал на него, пролетело так быстро, что он даже не заметил его. Ему нравилась работа на птицеферме, где он был и помощником, и курьером. Но больше всего его привлекала аристократичность хозяина, его величайшее чувство юмора. Иногда Эфраину казалось, что он не работает, а, приходя на службу, каждый день получает урок искусства хорошей жизни. С годами он стал скорее приемным сыном или учеником Ганса Герцога, чем его служащим. - я думаю, что ты, Эфраин, - говорил он ему, - человек моего склада потребностей, в определенном возрасте, конечно. Ганс Герцог приехал из Германии перед войной, но искал не счастья и денег, а скорее удовлетворения. Он очень поздно женился и считал брак, а тем более отцовство, моральной необходимостью. Он называл их управляемыми видами рая. Когда с ним случился удар, Эфраин ухаживал за ним день и ночь. Ганс Герцог не мог ничего говорить, но прекрасно общался с Эфраином с помощью глаз. В свой последний миг он сделал безумное усилие сказать что-то Эфраину - но не смог. Тогда он пожал плечами и рассмеялся. И умер. Сейчас Эфраин работал на вдову, правда, не так охотно и, конечно, не с тем удовольствием. Она продала птицеферму, напоминавшую, как она говорила, ее супруга, но продолжала держать Эфраина на службе, так как он был единственным, кто знал, как ездить на мопеде. Заметив, что дверь в апартаменты Фриды Герцог приоткрыта, он толчком, без стука, открыл ее и вошел в крошечную переднюю, которая вела в гостиную. Комнату, заваленную мебелью с бежевой обивкой, отделял от столовой прекрасный рояль. Остекленный книжный шкаф стоял рядом с огромным камином, который Фрида Герцог разжигала раз в год на рождество евы. Эфраин отошел на несколько шагов так, чтобы мог видеть себя в позолоченном зеркале на каминной доске. Ему было двадцать лет, но маленькое суховатое тело и мальчишеское, незрелое, безбородое лицо делали его еще моложе. Он старательно причесал свои вьющиеся волосы, поправил галстук и надушенный носовой платок в нагрудном кармане. Бедность - это еще не причина для того, чтобы выглядеть неопрятным, подумал он и, оглядываясь, осмотрел пиджак сзади, расправляя складки и морщины. Весело насвистывая, он пересек комнату и вышел на широкий балкон. Декоративные пальмы, орхидеи, высокие папоротники и птичьи клетки почти скрывали Фриду Герцог. Полная и солидно сложенная, она сидела за белым письменным чугунным столом с тяжелой матовой стеклянной крышкой. - Я жду тебя с девяти часов, - сказала она вместо приветствия. Сердитое выражение ее глаз усиливалось линзами толстых роговых очков, угрожающе спущенных на ее орлиный нос. - Ну что за красота! Какой прохладой дышит это истинное небо! - воскликнул Эфраин восторженным тоном. Он знал, что восхваляя ее искусственные джунгли, Фриду Герцог всегда можно вернуть в хорошее расположение духа. - даже в полдень ваши канарейки поют как ангелы. - подражая крику птиц, он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. - Ладно, хватит о птичках, - сварливо сказала она, приказав ему сесть возле себя. - я плачу тебе жалование и хочу, чтобы ты был здесь все время. - Меня задержали наши будущие клиенты, - важно возразил он. Она посмотрела на него с сомнением и вытерла капельки пота вышитым платком с верхней губы и лба. - ты принял все заказы? - она не дала ему возможности ответить, подтолкнув несколько белых коробочек. - проверь это, - проворчала она. Не смущаясь ее плохим настроением, он весело сообщил ей, что заказы в сущности написаны и подписаны. Затем он почти благоговейно открыл одну из коробочек и почтительно осмотрел покрытый серебром набор шариковых ручек, уложенных на темно-синюю вельветовую подкладку. Он открыл одну ручку, отвинтил колпачок и аккуратно проверил небольшой прямоугольный кусок металла с резиновым оттиском. Это была печать. Эту операцию он повторил со всеми ручками, после чего тщательно проверил правильность написания фамилии а адреса покупателя. - Сколько раз тебе повторять - на ручках не должно быть отпечатков пальцев, - затрещала Фрида Герцог, выхватив авторучку из его рук. Она обтерла ее своим платком и опустила в коробочку. - сейчас же заверни их! Он бросил на нее недружелюбный взгляд. - вы хотите, чтобы я наклеил на них адреса? - спросил он, закончив заворачивать последнюю коробку. - Да, сделай это. - она дала ему шесть аккуратно отпечатанных наклеек из небольшого металлического ящика. - постарайся наклеить их ровно. - Что? - раздраженно переспросил он, не расслышав слов, которые она сказала. Ее акцент, обычно едва заметный, становился невыносимым, когда она была в гневе или страхе. Фрида Герцог медленно повторила, четко произнося каждое слово: - наклей все уголки этикеток ровно. - она взглянула на него и добавила: - я хочу, чтобы этикетки были приклеены крепко. - Если бы взглядом можно было убивать, я был бы уже мертв, - прошептал он, поднимая обе руки над головой в притворном жесте муки. Затем он очаровательно улыбнулся ей и обругал ее скороговоркой. - Что ты сказал? - спросила она. Ее акцент был так силен, что слова получались невнятными. - Я сказал, что у меня нет столько времени, чтобы сделать все, что вам хочется. - он ослабил свой галстук в голубую полоску и расстегнул воротничок жестко накрахмаленной рубашки, затем достал из ящика стола тюбик с клеем и выдавил по небольшой капле на каждую этикетку. Он тщательно подровнял резиновую насадку со всех сторон и наклеил этикетки на аккуратно завернутые пакеты. - Хорошо сделано, Эфраин. - намек на одобрение мгновение играл на полном, румяном лице Фриды Герцог. Она никогда не удивлялась той аккуратности, с которой он приклеивал наклейки как раз посередине коробок. Она не могла признать, что кто-то может делать это лучше ее самой. Окрыленный ее комплиментом, он решил спросить о ручке, которую она обещала ему. Хотя юноша уже оставил надежду когда-нибудь получить что-то от нее, он тем не менее напоминал ей об этом при первой возможности. Каждый раз у нее были различные отговорки, чтобы не выполнить свое обещание. - когда же вы дадите мне авторучку? - повторил он высоким, настойчивым голосом. Фрида Герцог молча посмотрела на него, затем подвинула стул ближе к столу и опустила на него свои локти. - я не говорила тебе раньше о трудностях, которые я имею, чтобы убедить фирму направлять торговое судно в эту местность? Да ты и не поймешь, что быть в моем возрасте (она никогда не говорила, сколько ей лет) и быть женщиной - это огромный недостаток. - она помолчала секунду, а затем гордо добавила: - и то, что я так хорошо продаю авторучки, еще не означает, что я должна их кому-то дарить. - Одна авторучка не разорит вас, - настаивал Эфраин. - Твоя ручка! Твоя ручка! Это все, о чем ты думаешь? - ее голос дрожал от негодования. Она приблизила свое лицо к нему. Ее глаза сверлили его немигающим взором. Он ошеломленно смотрел в ее голубые глаза, в которых бушевал огонь безумия. Возможно, заметив, что зашла слишком далеко, Фрида Герцог потупила взор. Ее лицо смягчилось. Просительным тоном она продолжала говорить о своей уверенности в том, что вместе они смогут продать тысячи авторучек. Они будут продавать их не только в городе и в окрестных деревнях, но и по всей стране. - будь терпелив, Эфраин, - умоляла она, склонясь к нему. - когда дело пойдет в гору, мы оба будем богачами! - она резко откинулась на стул и ласково провела рукой по маленькой серой коробке. - Но мне нужна только ручка, ты понимаешь, старая идиотка, только ручка, - отчаянно прошептал Эфраин. Фрида Герцог не слышала его. Она сонно смотрела на свои птичьи клетки грустным мечтательным взглядом. - Я работаю как лошадь, - сказал Эфраин громко и ясно. - я не только доставляю товар, я нахожу покупателей на ваши ручки. - он игнорировал ее попытку перебить его. - а вы не хотите дать мне одну ручку. - Я не буду говорить, как нехорошо ты поступаешь, - капризно сказала она. - я из сил выбиваюсь, пытаясь вдолбить тебе то, что начало любого бизнеса требует каких-то жертв. - она вышла на балкон. - очень скоро я дам тебе не только ручку и комиссионные, я сделаю тебя партнером. - она остановилась перед ним. - я деловая женщина. Представь, эти ручки будут в каждом доме по всей стране. Эфраин, мы продадим их каждому грамотному человеку в этом государстве. Она отошла от него и оперлась на перила. - взгляни на эти холмы! - крикнула она. - посмотри на эти хижины! - взмахом руки, от которого затрепетали широкие рукава ее халата, она описала панораму перед собой. Улыбка засияла на ее губах, она повернулась к нему. - подумай об этих лачугах на холмах. Какие возможности! Мы продадим ручки всем, кто может писать. А те, кто не могут, вместо того, чтобы ставить крестик каждый раз, когда им нужно подписать документ, будут штамповать свое полное имя на любой бумаге, где необходима их подпись. - она захлопала в ладоши в детском восторге и, присев возле него, сунула руку в карман. - это, - утвердительно произнесла она, доставая свою позолоченную ручку, - идеальное решение всех проблем! - она осторожно отвинтила колпачок и, нажав небольшой выступ на конце авторучки, проштемпелевала каждый пакет, а затем гордо прочла свое имя и адрес, которые вмиг отпечатались фиолетовыми буквами. - сотни людей живут в этих хижинах. И я знаю, что они все захотят такие ручки. - она коснулась его руки. - Эфраин, с сегодняшнего дня я буду платить тебе комиссионные за каждую ручку, проданную тобой на этих холмах. - Они не купят ни одной. Это им не по средствам, - напомнил он ей саркастически. - Я сделаю то, чего не делала никогда прежде, - напыщенно провозгласила она. - я позволю им покупать авторучки в кредит. - она опустила с рассеянным видом несколько авторучек - включая свою золотую ручку - в кожаный ранец Эфраина. - а сейчас можешь идти. Он недоверчиво посмотрел на нее. Неужели она не заметила свою ошибку? Юноша беспечно взял свой ранец. - увидимся завтра, - сказал он. - Но тебе надо доставить всего шесть ручек, - напомнила она ему. - я жду тебя к пяти часам. За эти ручки уже заплатили, и тебе не придется ждать денег. - Сейчас середина дня, - запротестовал Эфраин. - неужели вы хотите, чтобы я таскался по этому пеклу? Кроме того, мне надо сначала пообедать. И мне нужны деньги на транспортные расходы. - заметив ее мрачное лицо, он пояснил: - мне нужен бензин для мопеда. Она дала ему немного мелочи. - не забудь спросить квитанцию на заправке, - сказала она, свирепо посмотрев на него через очки. Его передернуло от недовольства. - скупая идиотка. Этого не хватит даже на то, чтобы наполнить бак, - сказал он быстрой скороговоркой. - Что ты сейчас сказал мне? - крикнула Фрида Герцог. - За эти деньги нельзя наполнить бак, - сказал он, ссыпая монеты в карман. Он вынул расческу и, не обращая внимания на ее недовольное лицо, пробежал ею по своим непослушным черным волосам. - Всего четыре адреса, и все они рядом, - убеждала она. - не надо даже ездить на мопеде. Я сама хожу на такое расстояние, а иногда и дальше. Если уж я в своем возрасте делаю это, то вправе ожидать от молодого человека, что он сделает то же. Тихо насвистывая, он поправил свой галстук и надел пиджак, затем, лениво махнув рукой на прощание, повернулся и вышел в гостиную. С его губ сорвался радостный вздох. Его глаза расширились, выражая удивление и восторг. В одном из объемистых кресел, оголив ноги, поднятые на подлокотник, сидела Антония, единственная дочь Фриды Герцог. Не прикрывая ног, она посмотрела на него с нежной заботой - так женщины смотрят на своих младенцев - а затем соблазнительно улыбнулась. Она была маленькой, симпатичной женщиной около двадцати лет, но ее изможденное лицо и отчаявшийся вид очень старили ее. Она отсутствовала уже долгое время. К великому смущению матери Антония уходила с мужчинами при каждом удобном случае и периодически возвращалась навестить родной дом. Жаль, что старуха в таком скверном настроении, подумал Эфраин. Он почувствовал клубящуюся страсть Антонии, ему хотелось остаться, поговорить с ней, но зная, что Фрида Герцог может услышать их с балкона, он сморщил губы и послал Антонии воздушный поцелуй. А затем вышел в переднюю дверь. Фрида Герцог неподвижно стояла у ограды балкона. Палящее солнце и дрожащее марево заставляли ее глаза слезиться. Жара волнами вздымалась в ближайшее предгорье, превращая разноцветные лачуги в мерцающие пятна. Совсем недавно эти холмы были зеленые. Почти за ночь переселенцы превратили их в скопище хибар. Словно грибы после сильного дождя, лачуги выросли в одно утро, и никто не осмелился снести их. Ее взгляд остановился на шумном мопеде Эфраина, который тарахтел внизу на улице. Она знала, что сначала он поедет к двум секретаршам из фармацевтической лаборатории, которые были помешаны на авторучках. Фрида Герцог была уверена, что хотя бы одна из них похвастается своей ослепительной новинкой среди коллег, и это заставит других придти к ней. Тихо хохотнув, она повернулась и взглянула через балкон в гостиную, где сидела ее дочь. У нее вырвался тяжелый вздох, голова разочарованно качнулась из стороны в сторону. Не было способа заставить Антонию понять, что нельзя класть ноги на бежевый шелк кресел. Как много надежд возлагала она на свою красивую дочь! Антония могла выйти замуж за какого-нибудь богатого человека. И почему девочка связала себя браком с нищим, безродным продавцом? Это было выше ее понимания. К тому же он однажды ушел от нее. Она не могла вспомнить, обед был или полдник, когда он встал из-за стола и больше никогда не вернулся. Сложив губы в приятную улыбку, Фрида Герцог смиренно вошла в гостиную. - Подумать только! Эфраин стал опаздывать каждый день, - сказала она, садясь в кресло напротив Антонии. - я боюсь, что если я дам ему авторучку, которую он просит, мальчик совсем бросит работу. Это все, чем он интересуется. - О, ты знаешь, чего он хочет, - сказала Антония. Не глядя на мать, она продолжала рассматривать свои длинные, холеные ногти. - итак, единственное желание Эфраина - это получить ручку. Что плохого в этом? - Он бы мог ее купить! - злобно огрызнулась Фрида Герцог. - Ну что ты, мамочка, - упрекнула Антония. - эти глупые безделушки стоят слишком дорого. Козе понятно, что он не сможет себе этого позволить. - Не смеши меня, - фыркнула Фрида Герцог. - я прекрасно оплачиваю его труд. Если бы он не тратил зря денег на одежду, он мог бы... Антония оборвала ее на полуслове. - эти ручки просто причуда, - заявила она, - и Эфраин знает это. Вот так. Через несколько месяцев и даже недель люди перестанут покупать их. Фрида Герцог выпрямилась в своем кресле. Ее лицо покраснело от гнева. - не смей со мной так разговаривать, - закричала она. - эти ручки всегда будут в цене! - Успокойся, мать. Ты сама не веришь в это, - примирительно отозвалась Антония. - ну почему ты думаешь, что продашь ручки в этом богом забытом местечке? Неужели ты не понимаешь, что в каракасе их больше никто не покупает? - Это неправда, - крикнула Фрида Герцог. - когда-нибудь я буду торговать по всей области, а может быть даже по всей стране. Если бы я изготовляла авторучки, я бы расширила торговлю в международном масштабе. И я сделаю это. Я создам империю. Антония захохотала и отвернулась к зеркалу на каминной доске. Полоски преждевременной седины бороздили ее темноватые волосы. В уголках рта появились морщины. Ее большие голубые глаза можно было бы считать прекрасными, не будь в них такого ожесточенного выражения. Не возраст, а отчаяние и изнеможение были началом увядания лица и тела этой молодой женщины. - Ты просто не знаешь, в чем опытен Эфраин, - сказала Антония. - никто не сравнится с ним в нахождении способов делать деньги. А ты думаешь, что разбогатеешь на ручках! Это же анекдот. Почему бы тебе не использовать его там, где ему нет равных? Презрительная ухмылка заиграла на лице Фриды Герцог. - использовать его там, где он лучший! Ты думаешь, я не знаю, где ты была последние несколько месяцев? Возможно, я немного глуховата, но зато не глуповата. - увидев, что Антония встала, она торопливо добавила: - у тебя никогда не было никакого достоинства. Связалась с Эфраином! Тебе когда-нибудь будет стыдно за себя. Он же мулат. Он цветной! Когда ее гнев утих, она откинулась в кресле и закрыла глаза. Ей хотелось отказаться от своих слов, но когда она заговорила, ее голос был по-прежнему сердит: - неужели нет ничего, что тебе было бы нужно от жизни? - Я хочу выйти замуж за Эфраина, - тихо сказала Антония. - Только через мой труп! - закричала Фрида Герцог. - я лишу тебя наследства. Я выгоню тебя из дома! - она жадно ловила ртом воздух. - погоди! Я все скажу тебе! Я отберу у него мопед и сожгу его. Но Антония больше не слушала ее. Хлопнув дверьми, она покинула гостиную. Несколько секунд Фрида Герцог смотрела на дверь, за которой исчезла ее дочь, ожидая ее возвращения. Ее глаза отяжелели от слез. Она молча отправилась в спальню. Сев перед туалетным столиком, она трясущимися руками сняла очки и осмотрела себя в зеркале. Надо было сделать новую завивку, подумала она, проводя пальцами по своим волосам с полосками седины. Ее глаза, окруженные темными тенями, ввалились. Ее кожа, когда-то гладкая и белая, как тонкий фарфор, неумолимо старела, разъедаемая безжалостным тропическим солнцем. Слезы катились по щекам. - о боже, - тихо прошептала она. - не дай мне заболеть и умереть в этой чужой стране. Она услышала тихий шорох за дверью; несомненно, ее подслушивала Антония. Фрида Герцог была слишком утомлена, чтобы волноваться из-за этого. Она легла на постель и забылась в полусне, убаюкиваемая нежными звуками сонаты моцарта. Мысль о том, что на рояле играет Антония, наполнила ее печальной радостью. Девочка играла всегда так прекрасно. Когда Фрида Герцог проснулась, было почти 4 часа. Как всегда, немного подремав, она чувствовала себя посвежевшей, настроение у нее поднялось. Она решила одеть шелковое платье в горошек и туфли, которые Антония подарила ей на рождество. Заходящее солнце наполняло комнату тенями. Она взглянула через балкон на ярко раскрашенные хижины на далеких холмах. В вечернем свете они казались намного ближе. Она прошла на кухню и приготовила послеобеденный поднос: кофе, сахар, сливки и тарелку маковых пирожных. - Антония, - ласково позвала она, садясь в одно из кресел. Прежде чем налить себе кофе, она услышала знакомую дробь каблучков. Она крикнула снова, но ответа не было. Ушла, наверное, решила Фрида Герцог, разворачивая на коленях белую льняную салфетку. Она посмотрела на свои золотые часы. Было около пяти. Вот-вот должен вернуться Эфраин, подумала она. Может быть, он сказал ей правду и действительно нашел новых клиентов. Она давно знала, что, несмотря на отсутствие честолюбия, он прекрасно сговаривался с людьми. Плохо, что она разрешила ему уйти. Ей давно надо было найти ему замену, а теперь, узнав планы Антонии относительно него, она не позволит ему втереться в свою семью. А может быть дочь хочет просто подразнить ее. Ну как же она могла поверить, что Антония захочет выйти замуж за этого молокососа? К шести часам Фрида Герцог была так обеспокоена, что позвонила секретаршам в лаборатории и владельцу магазина одежды. Авторучек им не приносили. Она ошарашенно посмотрела на телефон, затем выбежала на балкон и дрожащими руками нервно ощупала каждый предмет на своем рабочем столе. - он взял мою ручку! - завизжала она. Через парадную дверь она торопливо сбежала по ступенькам на улицу. Она не замечала испуганных лиц соседей, которые сплетничали на тротуарах. Она не слышала их приветствий, огибая поворот. Лишь достигнув подножия холма, она остановилась передохнуть. Проклиная себя за то, что не надела более удобную обувь, Фрида Герцог медленно поднималась по широкой грунтовой дороге, которая вела к хижинам. Она никогда не была в доме Эфраина, но примерно знала, где он находится. Ей приходилось слышать об опасностях этих трущоб, где чужим появляться не следовало. Даже полиция неохотно преследовала преступников, которые скрывались на этих холмах. Но это ее не пугало. Кто захочет причинить вред старой женщине? Она почувствовала себя в полной безопасности, заметив, что не все жилища были лачугами. Некоторые из них были сделаны из цементных блоков, а несколько домов имели даже два этажа. У нее часто захватывало дух, тогда она останавливалась, успокаивая бешенное биение сердца. Люди оглядывались на нее с любопытством. Босые, полуголые дети бросали свои игры и хихикали, когда она проходила мимо. Перед тем, как взобраться на вершину холма, она оглянулась и оглядела город внизу. Мягкий бриз овевал ее покрасневшее лицо. Промытый в сочном рассеянном зареве сумерек, еще дрожащем от послеобеденной жары, город никогда не казался ей более красивым. Преодолев странное и неопределенное предчувствие роковой гибели, она выискивала силуэт своего дома. Приветливый голос девочки рассеял ее думы. - может быть вам нужна помощь? - спросила она, рассматривая ее с любопытством. - вы что-то потеряли? - Я ищу дом Эфраина Сандоваля, - отозвалась Фрида Герцог. Поглощенная поисками своего дома, она и не заметила, что уже наступает ночь. - ты не можешь мне показать, где живет Эфраин? - она несколько раз повторила вопрос, но девочка наверное не понимала слов, которые говорила Фрида Герцог. - Ты зашла слишком далеко, - вежливо сообщил ей старик, сидевший поблизости на корточках. Слабый свет между криво сбитыми досками едва освещал его. - спустись немного и сверни налево по тропинке. Там будет желтый дом. Ты не промахнешься. Он выглядит как канарейка. - он с тревогой следил за ее нетвердыми шагами, когда она начала спускаться с холма. - шла бы ты лучше домой, - крикнул он ей вслед. - здесь полно пьяниц в это время, а они всегда готовы к ссоре. Но Фрида Герцог не услышала его предостережения. Оно утонуло в оглушительной брани мужчины и топота торопливых шагов. Прежде чем она успела обернуться и посмотреть, что случилось, ей нанесли резкий удар. Земля дрогнула у нее под ногами и она полетела через перила низкой стеллы. На мгновение она увидела, как острые камни внизу рванулись ей навстречу. Потом были голоса, то громкие, то тихие, а после остались лишь тишина и мрак.

Вздрогнув, Эфраин проснулся. Ему приснился жуткий сон. Как и много раз прежде в своих снах, он вновь гулял с Гансом Герцогом. Друг торопил его взять дела в свои руки и жениться на Антонии. Вместе они смогут объехать весь мир. Эфраин засмеялся и попросил друга рассказать ему одну из своих историй об иноземных странах. Ганс Герцог отказался, говоря, что настанет день, когда Эфраин сам сможет увидеть эти страны. И хотя живость его снов о Гансе Герцоге стала привычной, одна деталь заставляла задуматься; это было затяжное чувство реальности, которое Эфраин не мог развеять. Он уже отказывался признавать, что его друг и хозяин умер. В конце концов он же виделся и говорил с ним каждую ночь в своих снах. Эфраин зажег керосиновую лампу на столе у кровати и открыл бутылку пива, стоявшую на столе. Он перелил пиво в высокий бокал и, прежде чем сделать глоток, сдул пену с ободка. Он не обратил внимания на то, что пиво было теплым. - Взять дела в свои руки! - повторил он, вынимая позолоченную ручку из своего ранца. Тихо смеясь от удовольствия, он отвинтил колпачок и прочертил несколько линий на своей руке. Неделю назад он решил взять дела в свои руки и договорился с гравером из ювелирного магазина, чтобы тот сделал ему точную копию печати, но с его именем. Эфраин не сомневался, что к нему пришла удача. Как еще он мог объяснить это пугающее совпадение: в тот день, когда он получил печать со своим именем и адресом, Фрида Герцог ошиблась, положив свою позолоченную ручку в его ранец. Он вылил остатки пива в свой бокал и выпил до дна маленькими глоточками. Возможно, какая-то бессознательная часть Фриды Герцог перешла к нему вместе с этой авторучкой. Ему хотелось верить в это. Настойчивый стук в дверь перебил его мысли. - Эфраин! - прокричал кто-то. - старуху-иностранку, которая искала тебя, столкнул вниз какой-то пьяница. - Фриду Герцог! - схватив ранец со стола, он побежал туда, где уже собралась толпа. - Этого не может быть, - повторял он, расталкивая людей в стороны. Она лежала на земле. Он опустился перед ней на колени. Тусклый блеск керосиновой лампы бросал на ее лицо желтоватый отблеск. Он хотел что-то сказать, но ни одно слово не вырвалось из его рта. Эфраин смотрел в ее голубые глаза. Без очков - они лежали рядом, раздавленные кем-то - ее глаза выглядели большими, внимательными, почти детскими. Складки у рта придавали ей строгий вид. Белые зубы были слегка приоткрыты. Ему почудилось, что она хочет что-то сказать. - Я принес авторучки, - шепнул он, успокаивая ее. Вынув шесть коробочек из ранца, он поднес их к ее лицу поближе. - я не отдал их сегодня, потому что был занят составлением нескольких заказов. У нас будут четыре новых клиента. Она нахмурилась еще больше. Ее губы дрогнули, шепча что-то об его увольнении с работы и об Антонии. Ее глаза стали еще больше, зрачки расширились, а затем жизнь иссякла. - Я работал у нее, - сказал Эфраин, ни к кому конкретно не обращаясь. - жизнь так необычна. Только этим утром она подарила мне эту прекрасную ручку, - рассказывал он, доставая из кармана позолоченную авторучку. Точно и аккуратно он приложил кончик с печатью к своему предплечью. - Эфраин Сандоваль. Канареечная хижина. Курмина, - прочитал он свое имя и адрес громким ясным голосом. - и я могу договориться с любым из вас о продаже такой же прекрасной ручки в кредит.

20

Было воскресное утро. Я и донья Мерседес сидели на площади и ожидали выхода Канделярии из церкви. Часом раньше у меня была последняя встреча с Эфраином Сандовалем. На соседней скамье сидел прилично одетый достойный старичок. Он громко читал газету из каракаса, причем читал таким серьезным голосом и так увлеченно, что даже не замечал улыбок людей вокруг него. На другой стороне улицы из бара, уже открытого в это время, вышел растрепанный пожилой мужчина. Он надел свою шляпу и, положив бутылку в пластиковый пакет, хрипя и кашляя, пошел вниз по улице. С необъяснимым чувством печали я взглянула на донью Мерседес. Она надела темные очки, и я не могла видеть выражения ее глаз. Она сложила свои руки на груди, обнимая себя, словно замерзнув на холодном ветру. Я пыталась рассказать ей, как я понимаю теперь истории, которые успела услышать, а она внимательно слушала. - Ты показываешь мне различные способы манипуляции той силой, которую Флоринда называла намерением, - сказала я. - Привести ее в движение - это не то же самое, что манипулировать ею, - поправила она меня, по-прежнему обнимая себя. - я пыталась сделать большее. Как я уже говорила, я подставляю тебя время от времени в тень этих людей, так, чтобы ты чувствовала движение колеса случая. Без этого чувства все сделанное тобой окажется ерундой. Ты будешь переходить от человека к человеку, выслушивая их рассказы; на миг ты окажешься в их тени. - Как в случае Эфраина Сандоваля? Он, конечно, ничего не делал для того, чтобы с ним случилась подобная перемена. Но зачем мне надо было быть в его тени? - спросила я. - Как колесо случая передвинулось для него? Он не двигал его сам, и все же его жизнь изменилась. Я хочу, чтобы ты почувствовала это изменение, почувствовала это движение колеса. Я уже напоминала тебе, что это призрак, дух Ганса Герцога передвинул колесо для него. Так же как Виктор Джулио в момент смерти повернул колесо случая, погубив жизнь Октавио Канту. Ганс Герцог передвинул это колесо после своей смерти и обогатил жизнь Эфраина Сандоваля. Донья Мерседес сняла очки и посмотрела мне в глаза. Затем раскрыла рот, собираясь что-то добавить, но вместо этого улыбнулась и встала со скамьи. - месса скоро закончится, - сказала она. - встретим Канделярию у церковных дверей.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

21

- Музия, ты здесь? - шепнула Мерседес Перальта, бесшумно открывая дверь в мою комнату. В слабом свете настольной лампы она выглядела настоящей ведьмой. Ее наряд состоял из длинного черного платья и широкополой фетровой шляпы, которая скрывала половину ее лица. Не включай свет, - сказала она, увидев, что я потянулась к выключателю. - не выношу резкого света. - она села на мою постель. Ее брови были задумчиво нахмурены, руки бесконтрольно разглаживали морщинки на моем одеяле. Она пристально взглянула мне в лицо долгим немигающим взором. Я застенчиво провела пальцами по своим щекам и подбородку, стараясь понять, что же здесь не так. Хихикая, она отвернулась к книжному столику и начала аккуратно складывать мои тощие блокноты. - прямо сейчас мне нужно уезжать в Чуао, - наконец сказала она, ее голос был тревожным. - В Чуао? - спросила я. - в этот час? - увидев ее решительный кивок, я добавила: - мы застрянем в грязи, если пойдет дождь. - деревня Чуао находилась на побережье по крайней мере в часе езды от Курмины. - Дождь будет, - небрежно произнесла она. - но в твоем джипе мы не застрянем. - она села, сгорбившись, на ночной столик и закусила нижнюю губу, раздумывая над тем, что еще сказать. - я должна быть там сегодня вечером перед полночью, - произнесла она тоном, который выдавал скорее срочность, чем желание. - я еду за некоторыми растениями, которые надо срывать только этой ночью. - Сейчас одиннадцатый час, - сказала я, указывая на светящийся циферблат своих часов. - мы не успеем к полночи. Улыбаясь, донья Мерседес достала мои джинсы и рубашку, висевшую в изголовье моей кровати. - мы заставим твои часы остановиться. - слабая улыбка осветила ее лицо; ее глаза доверчиво и нетерпеливо смотрели на меня. - ты сделаешь это для меня, не так ли? Когда мы выехали из города, по джипу забарабанили крупные капли дождя. За секунду дождь превратился в сплошную стену, плотную и темную. Я сбавила ход, не в состоянии разглядеть дорогу. Меня раздражал скрип "дворников", очищавших стекло, которое тут же заливало снова. Деревья по сторонам дороги смутно маячили то рядом с нами, то выше нас, создавая впечатление того, что мы проезжаем через туннель. Лишь прерывистый одинокий лай собаки указывал на то, что мы проехали мимо какой-то хижины. Ливень окончился так же резко, как и начался, но небо оставалось пасмурным. Облака нависали гнетуще низко. Я не сводила глаз с ветрового стекла, увертываясь от лягушек, которые, ослепнув от света фар, прыгали через дорогу. Стоило нам свернуть на дорогу, ведущую к побережью, и облака исчезли как по мановению волшебной палочки. Луна сияла ярко и таинственно над плоской равниной, где бриз мягко раскачивал редкие деревья. Их листва отливала серебром в нереальном свете. Я остановилась на середине перекрестка и вылезла из джипа. Воздух, теплый и влажный, пахнул горами и морем. - Почему ты остановилась здесь, Музия? - спросила Мерседес Перальта, ее голос наполняло изумление. Она вышла из машины и остановилась передо мной. - Я ведьма, - объяснила я, глядя ей в глаза. Я знала, что если расскажу ей о моем простом желании размять ноги, она не поверит мне. - я родилась в местечке, похожем на это, - продолжала я, - где-то между горами и морем. Мерседес Перальта хмуро оглядела меня, а потом в ее глазах заблестел юмористический, восторженный огонек. Неудержимо расхохотавшись, она села на мокрую землю и потянула меня за собой. - возможно, ты не родилась, как все нормальные люди, может быть куриоза потеряла тебя на своем пути через небо, - сказала она. - Что такое куриоза? - спросила я. Она ободряюще посмотрела на меня и объяснила, что куриозы - это ведьмы, которые совершенно не интересуются явными аспектами колдовства: символическими вещами, ритуалами и заклятиями. - куриозы, - прошептала она, - это существа, озабоченные вещами вечными. Они, как пауки, плетут тонкие невидимые нити между известным и неизвестным. - она сняла свою шляпу и легла на спину, расположив свою голову точно на середине перекрестка так, чтобы она указывала на север. - ложись, Музия, - произнесла она, протягивая руки на восток и запад. - макушка твоей головы должна касаться моей, а твои руки и ноги пусть будут в такой же позе, как и у меня. Лежать голова к голове на перекрестке было неудобно. У меня было ощущение, что наши скальпы, хотя и разделенные волосами, сплавились вместе. Я повернула свою голову в сторону и к своему великому удивлению заметила, насколько длиннее ее руки, чем мои. По-видимому, осознав мое открытие, донья Мерседес подвинула свои руки ближе к моим. - Если кто-нибудь увидит нас, то подумает, что мы сошли с ума, - сказала я. - Возможно, - согласилась она. - однако, если найдутся люди, которые обычно прогуливаются по этому перекрестку в это время ночи, они убегут прочь в ужасе, думая, что увидели двух куриоз, готовых к полету. Мы молчали некоторое время, а когда я спросила ее о полете куриоз, она заговорила снова. - Что заставило меня так заинтересоваться, почему ты остановилась на перекрестке? Есть люди, готовые присягнуть, что видели куриозу, лежавшую голой на этом самом месте. Они говорят, что у нее появились крылья, выросшие из спины. Они видели, как ее тело стало стало просвечиваться белизной, когда она взлетела в небо. - Я видела, как твое тело стало прозрачным на сеансе Сандоваля, - сказала я. - Конечно, ты видела это, - ответила она с веселым пренебрежением. - я сделала это для того, чтобы ты поняла, что ты никогда не будешь целительницей. Ты медиум и возможно даже ведьма, но учти - не целительница. Я знаю это, так как я сама - ведьма. - Чем ведьма отличается от других? - спросила я между приступами смеха. Я не хотела воспринимать ее серьезно. - Ведьмы - это существа, которые не только способны видеть колесо случая, - ответила она, - но способны создавать свое собственное звено. Что ты скажешь, если в этот миг мы отправимся в полет, связанные друг с другом головами? На секунду или две у меня было ужаснейшее восприятие. Затем чувство полного безразличия овладело мной. - Повторяй любое из заклинаний, которым тебя научил дух моего предка, - приказала она. - я буду повторять его с тобой. Наши голоса слились в единый гармоничный звук, который наполнил пространство вокруг, окутывая нас гигантским коконом. Слова выстраивались в ряд непрерывной линией, унося нас все выше и выше. Я видела, как облака двинулись на меня. Мы начали вращаться, словно колесо, пока все вокруг нас не стало черным.

Кто-то энергично тормошил меня. Я проснулась от неожиданного толчка. Сидя за рулем джипа, я вела машину! Это потрясло меня. Я никак не могла вспомнить, как и когда я вернулась в машину. - Не спи, - пробурчала донья Мерседес. - мы же можем так разбиться и умереть, как две дуры. Я нажала на тормоза и выключила зажигание. Мысль о том, что я спала и управляла машиной, заставила меня задрожать от страха. - Куда мы едем? - мой голос прозвучал на октаву ниже. Она улыбнулась и сделала жест полного отчаяния, поднимая брови. - ты слишком быстро устаешь, Музия. Ты слишком маленькая. Но я думаю, что это твоя лучшая черта. Если бы ты была больше, ты была бы невыносимой. Я настаивала на том, чтобы она назвала мне место назначения. Мне хотелось знать, где оно находится, чтобы ощутить чувство направления. - Мы едем на встречу с Леоном Чирино и другими коллегами, - сообщила она. - трогай. Я покажу тебе, куда надо ехать. Я завела джип и ехала некоторое время в молчании. Мне все еще хотелось спать. - Леон Чирино медиум или целитель? - наконец спросила я. Она тихо засмеялась, но ничего не ответила. - почему ты думаешь об этом? - спросила она после долгого молчания. - В нем есть что-то совершенно необъяснимое, - ответила я. - он напоминает мне тебя. - И даже сейчас? - насмешливо спросила она, и вдруг совершенно серьезным голосом признала, что Леон Чирино и медиум и ясновидец. Уйдя в раздумья, я прослушала ее указание и вздрогнула, указывая на высокое дерево букаре: - ты проехала мимо! Дай задний ход. - затем она улыбнулась и добавила: - останови здесь! Мы немного пройдемся. Дерево отмечало въезд на узкую дорожку. Земля была усыпана мелкими цветами. Я знала, что они красного цвета, но при лунном свете цветы казались черными. Букаре почти никогда не растут сами по себе. Обычно они украшают рощи, затеняя кофейные и какаовые деревья. Следуя узкой тропой между тонких стволов букаре, мы направились к гряде холмов, мрачно маячивших перед нами. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Мерседес Перальты и хрустом ветвей под нашими ногами. Тропа кончилась перед низким домиком, грязные стены которого едва держались. Крышу покрывали пальмовые листья вперемежку с оцинкованной жестью. Скат крыши доходил почти до земли, создавая широкую веранду. Окон на фасаде не было, и слабый свет проникал только через узкую дверь. Донья Мерседес распахнула ее настежь. Мерцание свечей и блики причудливых теней наполняли комнату, в которой почти не было мебели. Леон Чирино, сидя на стуле, смотрел на нас с удивлением и восторгом. Он вскочил, горячо обнял целительницу и подвел ее к стулу, который только что освободил. Потом он приветствовал меня, шутливо встряхнув мою руку. - я хочу представить тебе одного из величайших целителей нашего времени, - сказал он. - второго после доньи Мерседес. Прежде чем он успел что-либо добавить, кто-то крикнул: - я Августин. Только сейчас я заметила в углу низко опущенный гамак, а в нем небольшого мужчину. Он лежал изогнувшись, и его нога касалась земли, раскачивая гамак взад и вперед. Он не казался особенно молодым, но не был и старым. Ему было, пожалуй, лет тридцать, однако его впалые щеки и костлявое тело делали его похожим на ребенка-дистрофика. А какие у него были глаза! Голубые, на смуглом лице, они сияли ослепительной силой. Я неловко топталась посреди комнаты. Было что-то жуткое в неясном свете свечей, играющем нашими тенями на стенах, увешанных паутиной. Спартанская обстановка - стол, три стула, два табурета, раскладушка создавала в комнате нежилую атмосферу. - Ты здесь живешь? - спросила я Августина. - О, нет, - сказал он, приближаясь ко мне. - это мой летний дворец. - довольный своей остротой, он откинул голову назад и захохотал. Смущенная, я двинулась к ближайшему табурету и вскрикнула, когда что-то большое оцарапало мою лодыжку. Гнусный грязный кот глазел на меня. - Нет нужды кричать, садясь на стул, - сказал Августин и взял на руки костлявое животное. Стоило хозяину погладить его по голове, как он начал урчать. - он нравится тебе? Ты не хочешь его погладить? Я категорически замотала головой. Меня страшили не столько блохи и чесоточные голые пятна, рассыпанные по его желтоватой шкуре, как эти пронзительные желто-зеленые щелочки глаз, ни на миг не спускавшие взора с моего лица. - Если мы хотим отыскать растения, нам лучше выходить, - сказал Леон Чирино, помогая донье Мерседес подняться. Он отцепил старую лампу, висевшую на гвозде за дверью, зажег ее и дал нам сигнал следовать за ним. Низкая дверь, закрытая занавесом, вела в заднюю часть дома, которая служила кухней и кладовой. Одной стороной комната выходила на небольшой участок земли, усаженный толстыми саженцами деревьев и высоким кустарником. В свете лампы он выглядел как фруктовый сад без фруктов. Мы протиснулись сквозь брешь в непроходимой стене кустарника и оказались в пустынной унылой местности. Склон холма, покрытый недавно сожженной травой и обуглившимися пеньками, выглядел в лунном свете уродливо и страшно. Не сказав ни слова, Леон Чирино и Августин исчезли. - Куда они пропали? - шепнула я донье Мерседес. - Они впереди нас, - сказала она, неопределенно указывая в темноту. Тени, оживленные керосиновой лампой в руках доньи Мерседес, зигзагами проносились рядом с нами и впереди нас по тропе, ведущей в чащу. Я заметила вдали свет, он слабо мерцал сквозь кусты. Словно светлячок, он то появлялся, то исчезал. Подойдя к нему поближе, я услышала монотонное пение, смешанное с резкими звуками жужжащих насекомых и листвы, волнуемой ветром. Мерседес Перальта погасила лампу. Но перед тем, как исчез последний блик света, я увидела, как взметнулась в воздухе ее юбка, оседая возле осыпавшейся низкой стены, шагах в двенадцати от меня. Огонек сигары осветил ее фигуру. Из макушки ее головы исходило прозрачное мерцающее сияние. Я окликнула ее по имени, но ответа не было. Очарованная, я смотрела на туманное облако дыма от сигары, которое парило по кругу прямо надо мной. Дым не рассеивался, а оставался сконцентрированным над землей довольно долгое время. Что-то коснулось моей щеки. Автоматически я поднесла руку к лицу и в полном изумлении уставилась на кончики пальцев - они светились. Я испуганно бросилась к стене, где сидела донью Мерседес. Но стоило мне сделать несколько шагов, как меня перехватили Леон Чирино и Августин. - Куда ты, Музия? - насмешливо спросил Леон Чирино. - Я хотела помочь донье Мерседес собирать растения. Мой ответ, казалось, рассмешил их. Они тихо рассмеялись. Леон Чирино погладил меня по голове, а Августин ловко схватил меня за большой палец и сдавил его несколько раз, словно он был резиновой грушей. - Нам придется терпеливо ожидать здесь, - сказал он. - а сейчас с помощью этого пальца я просто закачиваю в тебя терпение. - Она взяла меня сюда, чтобы я помогала ей, - настаивала я. - Все верно, - успокоил он меня. - ты помогаешь ей, но это не относится к ее занятиям. - взяв мою руку, он повел меня к упавшему дереву. - подожди донью Мерседес здесь. Серебристо-зеленые и блестящие листья свисали на лоб Мерседес Перальты. Она закрепила фонарь на ветвях, присела на землю и начала сортировать растения, складывая их в отдельные кучи. Корни вербены прописывались при менструальных болях. Корни валерианы, вымоченные в роме, были идеальным средством от неврозов, раздражительности, беспокойства и кошмаров. Корни торко, настоенные в роме, излечивали от анемии и желтой лихорадки. Корни гваритото, в основном мужское средство, предназначались при затруднениях с мочевым пузырем. Розмарит и рута главным образом использовались как дезинфицирующее средство. Листья мальвы надо было прикладывать на кожу при сыпях, а артемизия, сваренная в соке сахарного тростника, успокаивала менструальные боли, убивала паразитов и уменьшала жар. Цебила излечивала астму. - Все эти растения растут в твоем дворе, - озадаченно сказала я. - почему ты приехала за ними сюда? - Хочешь, я что-то тебе расскажу, Музия? - вмешался Августин, весело улыбаясь. Он наклонил голову поближе к моей и прошептал: - эти растения выросли на трупах. - он сделал широкий жест рукой. - мы с тобой стоим посреди кладбища. Я встревоженно огляделась. Здесь не было ни надгробных плит, ни холмиков, которые бы указывали места погребения, хотя, впрочем, я не видела их и на других кладбищах. - Здесь похоронены наши предки, - сказал Августин и перекрестился. - вот в такие ночи, когда полная луна встает над могилами, рисуя белые тени в шаге от деревьев, можно услышать жалкие стоны и дребезг цепей. Это бредут мужчины, неся свои срезанные головы. Они - призраки рабов, которые, зарыв в глубокой яме сокровища своих хозяев, были обезглавлены и погребены на проклятом золоте. Не надо бояться их, - торопливо добавил Августин. - все, что им нужно, это немного рома. Если ты дашь им его, они расскажут тебе, где закопаны сокровища. Здесь бродят призраки монахов, которые умерли богохульствуя и сейчас жаждут исповедоваться в своих грехах, но нет никого, кто бы услышал их. Здесь есть призраки пиратов, пришедших в Чуао в поисках золота испанцев. - он тихо хохотнул и доверчиво добавил: - тут есть и одинокие призраки. Они завывают, увидев прохожего. Они самые простенькие из всех. Они не просят многого. Единственное желание этих призраков в том, чтобы кто-то рассказал о них нашему отцу. Собрав корни в одну руку, Мерседес Перальта медленно подняла свою голову. Ее темные глаза уставились на меня. - у Августина неиссякаемый запас историй, - сказала она. - каждый рассказ он украшает до предела. Августин встал, вытягивая тело и конечности. Казалось, у него не было костей. Он опустился на колени перед доньей Мерседес и спрятал свою голову в ее коленях. - Нам лучше уйти, - сказала она, нежно погладив его по голове. - я пришлю к тебе Музию через несколько дней. - Но я лечу только детей, - пробормотал Августин, рассматривая меня с грустным и виновным видом. - Она не нуждается в лечении, - засмеялась донья Мерседес. - все, чего она хочет, это посмотреть на тебя и послушать твои истории.

22

Я вскочила от толчка. Что-то с сильным стуком свалилось на постель у моих ног. Собака, спящая поблизости, вскинула голову, навострила уши, но, не услышав ничего другого, кроме моих проклятий, вновь положила голову на свои передние лапы. Секунду я совершенно не понимала, где нахожусь. Услышав мягкий, настойчивый шепот доньи Мерседес, я вспомнила, что нахожусь в доме брата Леона Чирино, в маленьком городе в часе езды от Курмины. Я прилегла на раскладушке, а они собрались на кухне. Леон Чирино и я с доньей Мерседес приехали сюда в середине ночи. Они хотели провести частный сеанс для его брата. Закрыв глаза, я села на скомканную подушку и прислушалась к успокаивающим звукам голоса целительницы. Мне казалось, что звуки окутывают меня. Я почти заснула, когда новая серия шума разбудила меня вновь. Затхлое одеяло, которым я была укрыта, обкрутилось вокруг моей шеи. Я приподнялась, чтобы поправить его, и вскрикнула, увидев кота Августина, который сидел на моих коленях. - Почему ты всегда визжишь, когда видишь моего любимца? - голос, пришедший из темноты, был наполнен мягкой иронией. Августин, усевшись на край моей постели, скрестил ноги и забрал своего кота. - я пришел защитить тебя от собаки, - объяснил он. Его блестящие глаза смотрели мне в лицо. - собаки фактически не спят по ночам. Если ты откроешь глаза в темноте, то можешь увидеть, что собака следит за тобой всю ночь. Поэтому их и называют сторожевыми псами. - он засмеялся над своей шуткой. Я было открыла рот, желая что-то сказать ему. Но ни слова не сорвалось с моих губ. Едва я потянулась к нему, Августин и кот, смутно дрожа перед моими глазами, исчезли, растворясь в воздухе. Наверное они были во дворе, подумала я, и вышла туда же. Но наполненный предрассветными тенями двор был пуст. Я взглянула на свои часы. С момента, когда мы приехали сюда, прошло всего два часа. Я подумала о том, что проспала очень мало, чтобы вставать, и вновь повалилась на раскладушку. Натянув на голову одеяло, я задремала.
Меня разбудили звуки голосов и музыки. Воздух был наполнен ароматом кофе. Леон Чирино, склонясь над керосиновой плитой, процеживал кофе через фланелевое ситечко. - Ну как, хорошо выспалась? - спросил он, приглашая меня сесть рядом. Я уселась за большой квадратный стол, покрытый совершенно новой клеенкой. Он налил две чашки кофе и добавил в каждую по целой порции тростникового ликера. - Это для силы, - сказал он, двигая ко мне дымящуюся чашку. Боясь опьянеть, я сделала несколько неуверенных глотков. Чашечка была раскрашена розами, по краю шел золотой ободок. Он снова налил в чашку кофе и ликер. - Донья Мерседес говорит, что ты ясновидящий, - сказала я. - ты можешь рассказать, что меня ждет в будущем? - я надеялась, что своим резким вопросом могу добиться откровенного ответа. - Милая моя, - сказал он с той очаровательной выдержкой, какую старые люди демонстрируют в обращении с кем-то моложе себя. - я старый приятель доньи Мерседес. Я живу ее призраками и ее воспоминаниями. Я разделяю ее одиночество. - он сплюнул сквозь зубы, вытащил две сигареты из пачки на столе и положил одну за ухо. - ты лучше сходи и повидайся с Августином, - посоветовал он. - Августин всегда начинает работать с рассветом. Пойдем, я покажу тебе дорогу в город. - Ты просто уходишь от вопроса, - сказала я, не обращая внимания на его нетерпеливые попытки выпроводить меня из дома. Смешное и смущенное выражение появилось на его лице. - я не могу рассказать, что ждет тебя в будущем, - заявил он. - ясновидящие лишь мельком видят вещи, которых они совершенно не понимают, а затем они придумывают остальное. Он взял мою руку и фактически вытащил меня наружу. - я покажу тебе дорогу к дому Августина, - повторил он несколько раз. - если ты пойдешь этим путем, - сказал он, указывая на тропинку, сбегавшую с холма, - ты достигнешь города, а там любой скажет тебе, где живет Августин. - А как же донья Мерседес? - спросила я. - Мы встретимся с тобой вечером, - ответил он. Затем, склонившись ко мне, он добавил таинственным шепотом: - донья Мерседес и я уделим целый день на дело моего брата.
Воздух наполнился щебетанием птиц благоуханием зрелых плодов, которые среди темной листвы блестели золотыми слитками. Проторенный путь, сбегавший по склону, вытекал на широкую улицу и вновь сворачивал на холмы, уже на другом конце жаркого, залитого солнцем города. Женщины, подметавшие цементный тротуар перед своими ярко раскрашенными домами, остановились на секунду и, повернувшись, приветствовали меня, когда я проходила мимо. - Вы не могли бы сказать, где живет целитель Августин? - спросила я одну из них. - Конечно, могу, - ответила она, положив подбородок на руки, сложенные на рукоятке метлы. Громким голосом - чтобы слышали любопытные соседки - она направила меня к зеленому домику в конце улицы. - вот этот, с большой антенной на крыше. Ты не ошибешься. - она снизила голос до шепота и конфиденциально заверила меня, что Августин может вылечить что угодно от бессонницы до змеиного укуса. Даже рак и проказа ему нипочем. Его юные пациенты всегда уходят здоровыми. Я постучала в парадную дверь дома Августина, но никто не отозвался. - Заходи, не стесняйся, - крикнула маленькая девочка, выглядывая из окна дома напротив. - Августин наверное не слышит. Он в задней части дома. Последовав ее совету, я шагнула во внутреннее патио и побрела, заглядывая в каждую комнату. Не считая гамаков, две первые комнаты были совершенно пустыми. Следующая служила гостиной. Стены ее были украшены календарями и журнальными вырезками. Перед огромным телевизором выстроился ряд стульев и кушеток. Дальше была кухня. За ней, через нишу, начиналась следующая комната, где за большим столом сидел Августин. Когда я появилась, он галантно встал и, улыбаясь, почесал свою голову. Другую руку он засунул в глубокий карман поношенных штанов цвета хаки. Его белая рубашка была залатана, а манжеты рукавов обтрепались от старости. - Это мой рабочий кабинет! - гордо воскликнул он, обводя руками пространство вокруг себя. - я всех встречаю здесь. И ко мне всегда можно. Мои пациенты приходят через эту дверь. Она приносит им счастье. Комната, хорошо проветренная и освещенная, имела два окна, которые выходили на холмы. В воздухе стоял запах какого-то дезинфицирующего средства. На стенах высились ряды неокрашенных полок. На них в исключительной последовательности стояли разного размера фляги, бутылки, банки и коробки, наполненные сухими корешками, корой, листьями и цветами. Ярлыки на них были озаглавлены не только общепринятыми названиями, но и содержали научную латинскую номенклатуру. У открытого окна располагался стол с резными ножками. На нем аккуратно выстроились бутылочки, чашки, пестики и книги. По краям стояла пара весов. Кровать и огромное распятие, висевшее в углу, зажженные свечи на треугольной подставке, подтверждали то, что я вошла в рабочую комнату целителя, а не какого-нибудь старомодного аптекаря. Сразу, без всяких разговоров, Августин принес из кухни еще один стул и пригласил меня наблюдать за его работой. Он распахнул боковую дверь, на которую указывал прежде. Там в смежной комнате уже сидели посетители - три женщины и четверо детей. Время пролетело незаметно. Он начинал лечение пациента с осмотра банки с мочой ребенка, которую приносила мать каждого из них. Побуждая каждую женщину рассказывать о симптомах болезни, Августин начинал "читать воды". Запах, цвет, вид микробов или "спиралек", как он предпочитал их называть, и которых, по его утверждению, он видел невооруженным глазом, все это тщательно взвешивалось перед окончательной постановкой диагноза. Наиболее распространенными болезнями, которые он мог выявить при "чтении вод", были лихорадка, простуда, расстройство желудка, паразиты, астма, сыпь, аллергия, анемия и даже корь и оспа. В почтительном молчании каждая женщина ожидала от Августина призыва помощи христа, после чего он прописывал подходящее лекарство. Знакомый с современной фармакопеей и верящий в нее, Августин в дополнение к собственным отварам прописывал молоко магнезии, антибиотики, аспирин и витамины, которые, однако, пересыпал и переливал в собственную тару. Как и Мерседес Перальта, он не назначал платы за лечение, оставляя это на усмотрение своих клиентов. Они платили столько, сколько могли себе позволить. Наш поздний обед из цыпленка и жареной свинины нам принесла женщина, живущая по соседству. Но в этот момент в кухню вошел мужчина, неся на руках небольшого подростка. Мальчик шести или семи лет порезал икру ноги, играя на поле с мачете своего отца. Спокойно и уверенно Августин положил ребенка на койку в своей рабочей комнате и развязал пропитанную кровью повязку. Сначала он промыл глубокий порез соком розмарина, затем перекисью водорода. Трудно сказать, был ли мальчик загипнотизирован успокаивающими прикосновениями Августина, когда тот массировал встревоженное маленькое личико, или его мягким голосом, когда он читал заклинания. Но через некоторое время малыш уснул. Августин же приступил к наиболее важной части своего лечения. Для остановки кровотечения он приложил к ране припарку из листьев, смоченных в чистом тростниковом ликере. Затем он приготовил пасту, которая, как он утверждал, должна была залечить рану в течение десяти дней, не оставив даже шва. Воззвав к руководству христа, Августин брызнул несколько капель молочной субстанции на раковину. Медленными ритмичными движениями он начал дробить раковину широким деревянным пестиком. Через полчаса он получил чуть меньше половины чайной ложки зеленоватой, с запахом мускуса, субстанции. Он осмотрел рану еще раз и, сжав порез пальцами, закрыл его и тщательно наложил сверху пасту. Шепча молитвы, он искусно перебинтовал ногу полосками белой материи. Довольная улыбка осветила его лицо. Он передал спящего мальчика в руки отца и приказал приводить его каждый день на перевязку.

После обеда, убедившись, что пациентов сегодня больше не будет, Августин предложил мне прогуляться во дворе. Его лекарственные растения росли аккуратными рядами, расположенные в том же порядке, что и банки на столе и полках в его рабочей комнате. В дальнем конце двора у бревенчатого сарая стоял старый керосиновый холодильник. - Не открывай его! - закричал Августин, крепко сжимая мою руку. - Как бы я смогла? - обиделась я. - он же на замке. Какие тайны ты хранишь в нем? - Мои чары, - прошептал он. - ты знаешь, что я практикую колдовство? - в его голосе сквозила насмешка, но лицо оставалось хмурым. - я специалист по лечению детей и наведению чар на взрослых. - Ты действительно практикуешь колдовство? - спросила я с недоверием. - Не будь тупой, Музия, - выругался Августин. Он помолчал секунду, а затем выразительно добавил: - донья Мерседес наверно говорила тебе, что другой стороной целительства является колдовство. Они идут бок о бок, так как одно бесполезно без другого. Я лечу детей. Я околдовываю взрослых, - повторил он, постукивая по крышке холодильника. - я добр к тем, и к другим. Донья Мерседес говорит, что однажды мне придется околдовывать тех, кого я лечил в их юные годы. - он засмеялся, увидев мое испуганное лицо. - я не думаю, что это возможно. Но пусть нас рассудит время. Мне понравилась его открытость, и я рассказала ему то, о чем думала целый день. О том, что я видела и слышала его этой самой ночью. Августин слушал внимательно, но его взгляд ничего не выражал. - Я совершенно не могу понять, что произошло, - говорила я, - но это был не сон! Его нежелание оценить или объяснить мне это вывело меня из себя и я настаивала на ответе. - Мы с тобой так схожи, что мне захотелось узнать, действительно ли ты медиум, - сказал он, улыбаясь. - сейчас я знаю, что это так. - Мне кажется, ты смеешься надо мной, - сказала я в еще большем отчаянии. Брови Августина поднялись в изумлении. - наверно просто ужасно иметь такие длинные ноги. - Длинные ноги? - пробормотала я в недоумении, разглядывая свои босоножки. - мои ноги идеально соответствуют моему росту. - Они могли бы быть чуть меньше, - настаивал Августин, прикрыв пальцами свои губы, стараясь сдержать улыбку. - твои ноги чересчур длинны. Вот почему ты живешь в нескончаемой действительности. Вот почему ты хочешь объяснить все на свете. - в его голосе насмешка сменилась горьким состраданием. - колдовство следует правилам, которые не могут быть продемонстрированы на опыте или повторены. Этим они отличаются от других законов природы. Колдовство - это точное действие убедительной причины, чтобы подняться выше себя или, если хочешь, опуститься ниже себя. - он тихо засмеялся и толкнул меня. Я споткнулась, и он быстро подхватил меня, удерживая от падения. - Ну как, сейчас ты убедилась, что твои ноги слишком длинны? - спросил Августин и захохотал. Мне показалось, то он пытается загипнотизировать меня. Он смотрел на меня не мигая. Я была пленницей его глаз. Словно две капли воды они растекались все шире и шире, заслоняя все вокруг меня. Единственное, что я осознавала, был его голос. - Колдун выбирает быть отличным от того, чем он был поднят, - продолжал он. - он понимает, что колдовство - это дело всей жизни. Посредством чар он ткет узоры, похожие на паутину. Узоры, которые передают вызванные силы к какому-то высочайшему таинству. Дела человека имеют бесконечную по протяженности сеть результатов; он принимает и истолковывает эти результаты магическим образом. - он приблизил ко мне свое лицо еще ближе и произнес почти шепотом: - сила, с которой колдун держит реальность любым способом, который есть в арсенале его искусства. Но он никогда не забывает, какой была и какой стала реальность. - без лишних слов он повернулся и зашагал в гостиную. Я быстро последовала за ним. Он прыгнул на диван и сел, скрестив ноги; точно так же он сидел и на моей кровати. Улыбнувшись мне, он похлопал место рядом с собой. - давай посмотрим настоящее колдовство, - сказал он, включая дистанционное управление огромного телевизора. Я не успела задать ему ни одного вопроса. В следующий момент нас окружила группа хихикающей детворы из соседних домов. - Каждый вечер они прибегают сюда посмотреть телевизор. Это на час или больше, - объяснил Августин. - позже у нас будет время для разговора. После первой встречи я стала беспристрастной поклонницей Августина. Привлеченная не столько его мастерством целителя, сколько таинственной индивидуальностью, я фактически переселилась в тайны пустых комнат его дома. Он сплетал для меня бесконечные истории, включая в них то, что хотела дать мне послушать Мерседес Перальта.

Испуганный слабым стоном, Августин открыл глаза. В луче света, подвешенный на невидимой нити, с облупленного тросникового потолка спускался паук. Он опускался все ниже и ниже, туда, где, свернувшись как кот, лежал Августин. Малыш потянулся к пауку, сдавил его слабыми пальцами и съел. Вздохнув, он подтянул колени поближе к груди, дрожа от предрассветного холода, который сочился сквозь щели грязных стен. Августин уже не мог припомнить, сколько дней или недель прошло с тех пор, как мать принесла его в эту ветхую заброшенную хижину, где летучие мыши свисали с потолка, словно незажженные лампочки, а тараканы роились днем и ночью. Он знал только, что он голоден, и что слизняки, пауки и кузнечики никогда не смогут утолить грызущие боли в его вздутом животе. Августин услышал слабый стон, который исходил из затемненного угла в дальнем конце комнаты. Он увидел призрак своей матери. Она сидела на матрасе, ее рот был слегка приоткрыт. Она томно растирала свой голый живот, оседлав матрас, словно осла. Ее голая тень скользила вверх и вниз по закопченной стене. Часом раньше он видел свою мать в тот момент, когда она дралась с мужчиной. Он видел как ее голые ноги, словно две черные змеи, тесно оплетая торс мужчины, вздымались при его дыхании. И когда он услышал пронзительный крик и эту гнетущую тишину, остановившую ночь, он знал, что мужчина выиграл битву. Он убил ее. Усталые глаза Августина закрылись в блаженстве при мысли, что он стал сиротой. Он был в безопасности. Его возьмут в приют. Под шелест призрачных вздохов, хихиканья и шепота матери он задремал еще раз.
Громкий стон расколол утреннюю тишину. Августин открыл глаза и закусил кулак, останавливая вопль. Перед ним на матрасе сидел мужчина, тот самый, из ночного кошмара. Августин не знал его, но был уверен, что он из Ипаири. Он смутно помнил, что видел его, когда мать разговаривала с ним на площади. Неужели женщина из маленькой деревушки на холмах велела привезти его обратно? Возможно он убьет его? Этого не может быть. Просто это яркий и ужасный сон. Мужчина откашлялся и сплюнул на землю. Его голос заполнил комнату. - я заберу тебя сегодня. Но я не могу взять мальчишку. Почему ты не оставила его у протестантов? Ты же знаешь, они принимают детей, и даже если они его не примут, то хотя бы накормят. Когда Августин услышал резкий ответ матери, он понял, что проснулся окончательно. Он знал, что это уже не призрак. - Протестанты не берут ребенка, если он не сирота, - сказала его мать. - мне ничего не оставалось делать, как отнести ребенка в эту заброшенную хижину. Я хотела, чтобы он умер. - Я знаю женщину, которая возьмет его, - прошептал мужчина. - она знает, что с ним делать. Она ведьма. - Слишком поздно, - отозвалась мать. - я хотела отдать Августина ведьме, когда он только родился. Он был совсем маленьким, и ведьма из Ипаири хотела забрать его себе. Она напоила его зельем и нацепила амулеты на его запястья и шею. Они хранят его от бедствий и болезней. Я знаю, она наложила на него заклятье. Это из-за нее все мои беды. - мать замолчала на мгновение, затем сдавленным шепотом, словно под давлением невидимого врага, добавила: - я в ужасе от ведьм. Если я сейчас останусь одна, она узнает, что я не кормила мальчишку. Она убьет меня. Слезы покатились по щекам Августина. Он вспомнил дни в Ипаири, когда мать баюкала его на своих руках. Она душила его поцелуями и говорила, что его глаза похожи на кусочки неба. Но когда женщина из соседней хижины запретила своим детям играть с ним, его мать изменилась. Она больше не ласкала и не целовала его. В конце концов она совершенно перестала с ним разговаривать. Однажды после обеда соседка принесла в их хижину мертвого ребенка. - голубые глаза на черном лице, - кричала она матери Августина, - это работа дьявола. Это и есть дьявол. Он убил мое дитя дурным глазом. Если ты не избавишься и не изведешь мальчишку, это сделаю я. Той же ночью мать убежала с ним в холмы. Августин был уверен, что это соседка навела на мать заклятие, так как она ненавидела его. Громкий голос мужчины оборвал раздумья Августина. - Тебе нельзя вести его к ведьме. Я сам попрошу ее забрать ребенка сегодня вечером. Потом мы уедем. Я увезу тебя так далеко, что ведьма никогда не отыщет тебя, - пообещал он ей. Мать долго молчала, а затем, откинув голову назад, захохотала, как сумасшедшая. Она вскочила с матраса и, накинув на тело грязное одеяло, пошла через комнату, обходя сломанный стол и разбросанные ящики. - Взгляни на него, - прошептала она, указывая подбородком в угол, где лежал Августин, притворяясь спящим. - ему только шесть лет, а он выглядит как злющий старик. У него выпадают волосы. Его тело покрыто отрепьями. Его живот распух от паразитов. Но он выжил. У него нет одежды. Он спал без одеяла. И он даже не простужен. - она обернулась к мужчине. - неужели ты не видишь, что он и в самом деле дьявол? Дьявол найдет меня везде, куда бы я ни уехала. - глаза матери лихорадочно блестели под растрепанными волосами. - мысль о том, что я вскормила дьявола своей грудью, наполняет меня ужасом и трепетом. Она подошла к нише, где прятала хлеб, который мужчина принес ей прошлой ночью. Мать протянула кусок мужчине и, надкусив другой, опустилась с ним на матрас. Монотонным безнадежным голосом она рассказала о том, как подменили Августина. - одна женщина в госпитале подменила моего ребенка на этого дьявола. - в страстном порыве она повысила голос до крика. - все знали, что у меня должна быть девочка. Мой живот был широк, а не заострен. У меня выпадали волосы, а на коже появились прыщи и пятна. Мои ноги вздулись. Разве это не доказательство того, что я носила девочку? Сперва, даже зная, что его подменили, я не могла не любить его. Он был такой умный и красивый. Он никогда не кричал. Он заговорил раньше, чем научился ходить. Он пел как ангел. Я отказывалась верить той женщине из Ипаири, которая обвиняла Августина в дурном глазе. Даже после того, как я родила мертвого ребенка, я не обращала внимания на намеки соседей. Я просто думала, что они необразованы, и хуже всего, что они завидуют прекрасным глазам ребенка. Да и кто когда слышал, что ребенок может иметь дурной глаз? - она соскребла белую мягкую внутренность своего куска и бросила сухую корку через комнату. - но когда при аварии на заводе погиб мой муж, я согласилась с женщиной. - она закрыла лицо руками и добавила: - Августин никогда не болел. Я хотела оставить его в Ипаири на произвол судьбы. Тогда бы его смерть не была на моей совести. - Давай я поговорю с той женщиной, о которой я тебе рассказывал, - сказал мужчина. Его голос звучал тихо, но убедительно. - я знаю, что она возьмет его. Потом мужчина долго рассказывал о своей работе в фармацевтической лаборатории. Он работал на складе и был в хороших отношениях с хозяином. Он был уверен, что ему без труда удастся получить аванс. - и мы вдвоем уедем в каракас, - шептал матери мужчина. Он поднялся и оделся. - жди меня около лаборатории. Я выйду в пять часов. К тому времени все будет устроено.

Августин подполз к сухой корке, лежавшей на земле. Нетвердой походкой он прошел через комнату и шагнул туда, что когда-то считалось двором. Он направлялся к своему любимому месту, к сучковатой сухой акации, которая нависала над ущельем. Он сел на землю, вытянув ноги. Его голая спина касалась части осыпавшейся низкой стены, которая окружала площадку. Костлявый, болезненный на вид кот, следовавший за ним всю дорогу из Ипаири, потерся своей грязной шерстью о его бедро. Августин дал ему маленький кусочек корки и подтолкнул кота к ящерицам, снующим сквозь щели глинобитной стены. Он мог бы и не делиться с ним едой. Малыш не в силах был утолить свой неутолимый голод; голод, который наполнял дни и ночи снами о пище. Он задремал со вздохом на губах. Напуганный порывом ветра, мальчик проснулся. Сухие листья закружились вокруг него. Листва взмыла в воздух и коричневым шуршащим водоворотом опустилась в ущелье. Он слышал журчание ручья внизу. Когда шел дождь, мелкий ручей разрастался в бурный поток, несущий на волнах деревья и мертвый скот из горных деревень. Августин поднял голову и оглядел безмолвные холмы вокруг себя. Вдали редкий столб дыма уходил в небо, сливаясь с бегущими облаками. Наверное, там протестанская миссия, подумал он. Или, возможно, дым шел из дома женщины, которая не боялась взять его к себе. Он положил щеку на маленькую костлявую руку. Около его открытого рта кружились мухи. Он сжал пересохшие губы, раскинул ноги и пописал. Как ему хотелось есть! Засыпая, он чувствовал внутри себя отвратительную ноющую боль. Августин проснулся, когда солнце стояло в зените. Кот был рядом, пожирая крупную ящерицу. Он подполз к животному. Злобно рыча, кот сжимал в своих лапах полусъеденную рептилию. Августин пнул кота в живот, схватил скользкие белые внутренности и проглотил их. Он оглянулся и увидел, как его мать с ужасом наблюдает за ним. - Святая дева! - всхлипнула она. - он не человек! - она перекрестилась. - и он даже не отравился. - она вновь осенила себя крестом и, сложив молитвенно руки, прошептала: - святой отец! Избавь меня от этого чудовища. Дай ему умереть обычной смертью, чтобы совесть моя больше не мучила меня. - она вбежала в дом, опустилась на матрас и вытащила свое единственное платье. Она прижала его к себе, нежно расправляя складки, затем несколько раз встряхнула его и осторожно разложила на матрасе. Августин с любопытством наблюдал, как она разводит огонь в кухонной яме. Чуть слышно напевая, она принесла кофе и куски сахарного батона, который хранила в ящике, прибитом высоко на стене. Ему страшно захотелось съесть хотя бы кусочек этого лакомства. Он попытался встать, но, подкошенный тошнотой, присел на землю. Его вырвало непережеванными кусками ящерицы. Соленые слезы покатились по впалым щекам. Он пытался зажать рот рукой, но пена и желчь струей рвались из его дрожащих губ. Малыш вытер рот и подбородок. С болезненным стоном он вновь хотел выпрямиться, но повалился на землю. Шум, идущий из ущелья, поглотил его мягкой вуалью. Когда запах кофе ударил ему в ноздри и он услышал, как мать кричит ему, что сделала для него сладкий кофе, он знал, что уже спит. Его сухие губы скривились в гримасе. Он хотел улыбнуться, услышав ее смех; тот высокий, счастливый смех, который был ему когда-то так хорошо знаком. Ему стало интересно, наденет ли она платье и поедет ли на встречу с мужчиной из лаборатории. Августин открыл глаза. На земле рядом с ним стояла маленькая жестянка, наполненная кофе. Боясь, что увиденное исчезнет, он схватил банку и прижал ее к своему рту. Не обращая внимания на жгучую боль на губах и языке, он маленькими глотками пил крепкое и очень сладкое варево. В голове прояснилось, а тошнота утихла. Августин сонно смотрел на кривые полосы дождя вдали. Черные облака с золотыми краями куда-то неслись в небе. Они пятнали холмы фиолетовой тенью, наполняя небо клубящейся чернотой. Холодный ветер и оглушительный грохот вылетали со дна ущелья. Дождевая вода с далеких холмов рвалась в глубоком ущелье с неслыханной силой. С неба посыпались огромные тяжелые капли. Августин поднялся и, вглядываясь в небо раскинул руки, приветствуя успокоительную прохладу, омывавшую его голое тело. Ведомый необъяснимым импульсом, он вошел в дом и поднял платье. Вцепившись в него трясущимися руками, он поспешил наружу в дальний конец ущелья и швырнул одежду по ветру. Она взлетела воздушным змеем и опустилась на сухие ветви старой акации, нависшей над крутым склоном. - Ты дьявол! Ты чудовище! - отчаянно закричала мать. Она бросилась к нему, ее волосы рассыпались по лицу. Словно прикованная к месту диким ревом воды, она остановилась между мальчиком и трепетавшим на ветру платьем. Ее глаза горели ненавистью. Хватаясь за сорняки и обнаженные корни, она яростно тянулась к нависшим ветвям акации. Августин завороженно следил за ней, встав позади сучковатого ствола. Ее ноги двигались с безошибочной легкостью по крутому скользкому склону. Она достанет платье во что бы то ни стало, подумал он. Его затрясло от гнева и страха. Ей оставалось всего несколько дюймов. Она вытянула руку и коснулась одежды кончиками пальцев, но, потеряв равновесие, сорвалась в бездну. Ее ужасный вопль смешался с шумом ревущей воды и его унесло ветром. Августин подошел к обрыву. Его глаза блеснули бездонной глубиной, когда он увидел тело матери, беспомощно кружащееся в густой коричневой воде. Буря утихла. Дождь окончился, ветер стих. Бурные воды в ущелье возвращались к обычному журчанию. Августин прошел в дом, лег на матрас и накрылся тонким грязным одеялом. Он почувствовал грубый мех кота, который искал тепла его тела. Он натянул одеяло до глаз и провалился в глубокий сон без сновидений. Когда мальчик проснулся, была ночь. Через открытую дверь виднелась луна, застрявшая в бесплодный ветвях акации. - сейчас мы уйдем, - шепнул он, погладив кота. Августин чувствовал себя сильным и крепким. Это будет легкой прогулкой по холмам, убеждал он себя. Мальчик был уверен, что вместе с котом они найдут или миссию протестантов или дом женщины, которая не боялась взять его к себе.

23

Мерседес Перальта торопливо вошла в мою комнату, села на кровать и поерзала немного, устраиваясь поудобнее. Выкладывай вещи обратно, - сказала она. - к Августину ты больше не поедешь. Он отправился в свою ежегодную поездку по отдаленным местечкам страны. В ее словах была такая уверенность, словно она только что говорила с ним по телефону. Но я знала, что телефона поблизости не было. В комнату заглянула Канделярия, держа поднос с моим любимым лакомством: желе из гуавы и несколько ломтиков белого сыра. - Я знаю, это совсем не то, что твое духовное общение с Августином перед телевизором, - заметила она, - но я постараюсь сделать для тебя все, что можно. - она поставила поднос на ночной столик и села на кровать напротив доньи Мерседес. Донья Мерседес засмеялась и посоветовала мне приступить к трапезе. Она сказала, что Августина знают во всех далеких и заброшенных поселках, и он навещал их каждый год. Довольно долго она говорила о его даре лечить детей. - Когда он вернется назад? - спросила я. Мысль, что я никогда не увижу его вновь, наполняла меня неописуемой грустью. - Это невозможно знать, - ответила донья Мерседес. - месяцев через шесть, а возможно и больше. Он поступает так, потому что чувствует, что должен оплатить огромный долг. - Кому он должен? Она взглянула на Канделярию, затем они посмотрели на меня, словно я должна была все знать. - Ведьмы понимают долги такого рода в более своеобразной манере, - наконец сказала донья Мерседес. - целители обращают свои молитвы к святым, к святой деве и к господу нашему иисусу христу. Ведьмы обращают молитвы к силе; они завлекают ее своими заклинаниями. - она встала с кровати и прошлась по комнате. Тихо, словно говоря это самой себе, она продолжала рассказывать о том, что хотя Августин молился святым, он был обязан более высшему порядку, который не был человеческим. Донья Мерседес помолчала несколько секунд, затем быстро взглянула на меня. - Августин знал об этом высшем порядке всю свою жизнь, даже когда был ребенком, - продолжала она. - он говорил тебе когда-нибудь, что тот мужчина, который хотел забрать его мать, нашел его темной ночью, в дождь, уже полумертвым и принес его ко мне? Не ожидая от меня ответа, она быстро добавила: - быть в гармонии с высшим порядком всегда было секретом удач Августина. Он воплощал это через целительство и колдовство. Она вновь сделала паузу, разглядывая потолок. - это высший порядок вручил дар Августину и Канделярии, - продолжала она, опуская взгляд на меня. - он помог им в момент рождения. Канделярия оплатила часть своего долга, став моей служанкой. Она наилучшая служанка. Донья Мерседес подошла к двери, но прежде чем выйти, повернулась ко мне и Канделярии. Ослепительная улыбка сияла на ее лице. - я думаю, что в какой-то мере ты задолжала еще большую долю, - сказала она. - так что всеми средствами старайся оплатить долг, который ты имеешь. Долгое время никто из нас не сказал ни слова. Две женщины вопросительно смотрели на меня. Мне пришло в голову, что они ждали той минуты, когда я создам очевидную связь - очевидную им. Просто Канделярия родилась ведьмой, а Августин - магом. Донья Мерседес и Канделярия слушали меня с сияющими улыбками. - Августин сумел создать свои собственные звенья, - объяснила донья Мерседес. - у него есть прямая связь с высшим порядком, который является и колесом случая и тенью ведьмы. Чем бы он ни был, он заставляет вращаться это колесо.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

24

Я и Канделярия сидели за кухонным столом. Над нами светила тусклая лампочка. Канделярия изучала глянцевые картинки журнала, который я принесла для нее. Я прослушивала свои записи. - Тебе не кажется, что кто-то стучит в переднюю дверь? - спросила я, снимая наушники. Совершенно не замечая моих слов, она показала мне картинку с белокурой манекенщицей. - я не могу решить, какая девушка нравится мне больше, - размышляла она. - если я вырежу это, я испорчу вторую на другой странице. Там брюнетка гуляет по улице с тигром на поводке. - Я выбрала бы ту, что с тигром, - продолжала я. - в журнале полным-полно блондинок. - я коснулась ее руки. - слушай, кто-то стоит у дверей. Это на секунду оторвало Канделярию от журнала, и в следующий момент она поняла, что действительно кто-то стучит в дверь. - кто бы это мог быть так поздно? - безразлично шепнула она, вновь переводя свой взгляд на глянцевые страницы. - Может быть, это пациент. - я взглянула на свои часы. Уже было около полуночи. - Ну нет, моя радость, - спокойно сказала Канделярия, смерив меня взглядом исподлобья. - никто не приходит в такой час. Люди знают, что донья Мерседес никого не лечит так поздно без крайней необходимости. Я хотела сказать, что, возможно, это и был тот крайний случай, но стук раздался снова, на этот раз более настойчивый. Я заспешила в переднюю. Проходя мимо комнаты целительницы, я секунду колебалась, размышляя над тем, надо ли дать знать Мерседес Перальте, что кто-то ждет у двери. Уже третий день она не выходила из этой комнаты. День и ночь она жгла свечи на алтаре, выкуривая сигару за сигарой, и с восторженным выражением на лице читала непонятные заклинания до тех пор, пока стены не начинали вибрировать от звуков. Она полностью игнорировала мои вопросы, но, кажется, приветствовала те небольшие перерывы, когда я приносила ей еду и настаивала на том, чтобы она отдохнула. Новый стук заставил меня поспешить к парадной двери, которую Канделярия всегда запирала с наступлением темноты. Это было совершенно излишне, так как тот, кто захотел бы войти в дом, мог пройти через открытую кухню. - Кто там? - спросила я, открывая железную задвижку. - Генте де паз (мирные люди), - ответил мужской голос. Удивленная тем, что кто-то в ответ произнес искаженную слабым акцентом устаревшую формулу приветствия времен испанских завоевателей, я автоматически ответила в требуемой манере: - храни нас дева мария, - и открыла дверь. Высокий седой мужчина, прислонясь к стене, смотрел на меня так озадаченно, что я даже рассмеялась. - Это дом Мерседес Перальты? - спросил он неуверенным голосом. Я кивнула, изучая его лицо. Оно было не таким морщинистым, скорее его опустошило какое-то горе или боль. Его водянистые голубые глаза окружали черные пятна возраста и усталости. - Мерседес Перальта дома? - спросил он, заглядывая мимо меня в затемненную переднюю. - Она здесь, - ответила я. - но она не принимает людей так поздно. - Я долго кружил по городу, размышляя идти сюда или нет, - сказал он. - мне нужно видеть ее. Я ее старый друг и старый недруг. Вздрогнув от боли и отчаяния, которыми был наполнен его голос, я попросила зайти его в дом. - она в своей рабочей комнате, - сказала я. - сейчас я зайду предупредить ее о вашем приходе. - я шагнула вперед и ободряюще улыбнулась ему. - как ваше имя? - Не говори ей обо мне, - попросил мужчина, схватив мою руку. - дай я пойду сам. Я знаю дорогу. - хромая, он тяжело пересек патио и коридор. Секунду постояв перед занавесом комнаты доньи Мерседес, он поднялся по двум ступеням и вошел внутрь. Я шла за ним, готовясь взять на себя вину за бесцеремонное вторжение. На секунду я подумала, что она уже в постели. Но как только мои глаза привыкли к дымной темноте, я увидела ее в дальнем конце комнаты. Она сидела на стуле, едва различимая в свете одинокой свечи, зажженной на алтаре. - Федерико Мюллер! - задохнулась она, рассматривая его в полной панике. Она несколько раз провела рукой по глазам, не веря себе. - не может быть. Все эти годы я думала, что ты умер. Он неловко опустился на колени и, положив голову на ее колени, зарыдал, словно ребенок. - помоги мне, помоги мне, - повторял он сквозь плач. Я заторопилась к выходу, но резко остановилась, услышав, как Фредерико Мюллер упал на пол с громким стуком. Я хотела позвать Канделярию, но донья Мерседес остановила меня. - как странно! - воскликнула она дрожащим голосом. - все сходится, как в волшебном кроссворде. Это тот человек, которого ты мне напоминала. И ты вернула мне его. Я хотела сказать ей, что не вижу сходства между собой и этим стариком, но она отправила меня в свою спальню за корзиной с лекарственными травами. Когда я вернулась, Фредерико Мюллер все еще лежал на полу. Донья Мерседес пыталась привести его в чувство. - Позови Канделярию, - приказала она. - я не могу прикасаться к нему сама. Канделярия, услышав шум, уже стояла в дверях. Она вошла. В ее глазах было недоверие и ужас. - он вернулся, - прошептала она, приближаясь к Фредерико Мюллеру. Она перекрестилась и, обернувшись к донье Мерседес, спросила: - что мне надо делать? - Его душа отделилась от его тела, - ответила она. - я слишком слаба, чтобы вернуть ее назад. Канделярия быстро перевела инертное тело Фредерико Мюллера в сидячее положение. Обняв, она придерживала его сзади. Кости его спины трещали, словно лопались на тысячи кусков. Она прислонила его к стене. - он очень плох. Я думаю, он вернулся сюда, чтобы умереть. - Канделярия вновь перекрестилась и вышла из комнаты. Фредерико Мюллер открыл глаза. Он окинул нас мутным взором, а затем посмотрел на меня в молчаливой просьбе оставить его наедине с доньей Мерседес. - Музия, - сказала она слабым голосом, остановив меня у выхода. - ты вернула его в мою жизнь, и ты должна остаться с нами. Я нерешительно уселась на свой табурет. Он начал говорить, ни на чем не останавливаясь конкретно. Его бессвязные реплики продолжались часами. Мерседес Перальта внимательно слушала его. Что бы он ни говорил, все было важно для нее. Когда он кончил говорить, потянулись долгие минуты молчания. Донья Мерседес медленно поднялась и зажгла свечу перед богородицей. Она стояла перед алтарем как древняя статуя, ее лицо превратилось в невыразительную маску. Лишь глаза, полные слез, казались живыми. Она прикурила сигару и несколько раз глубоко затянулась, как будто питая какую-то силу в своей груди. Пламя ярко вспыхнуло. Свеча бросала жуткий свет на ее фигуру, когда она повернулась к Фредерико Мюллеру. Тихо нашептывая заклинания, она помассировала сначала его голову, а затем плечи. - Ты можешь поступить со мной, как захочешь, - сказал он, прижимая ее ладони к своим вискам. - Иди в гостиную, - сказала донья Мерседес; ее голос перешел на дрожащий шепот. - я дам тебе валериановое зелье. Оно заставит тебя заснуть. - улыбаясь, она гладила его волосы. Он неуверенно прошел через патио и коридор звук его шагов отдавался слабым эхом по всему дому. Мерседес Перальта вновь вернулась к алтарю, но не пошла к нему. Она начала падать, и я подскочила к ней, подхватывая ее. Чувствуя неконтролируемую дрожь ее тела, я поняла, каким огромным было ее напряжение и состояние нерешительности. Она часами утешала Фредерико Мюллера. Но я видела лишь ее смятение. Она никогда не рассказывала о себе. - Музия, скажи Канделярии, пусть она готовится, - сказала донья Мерседес, войдя в кухню, где я работала. - ты повезешь нас на джипе. Я немедленно побежала в комнату Канделярии, уверенная в том, что она еще спит. Ее здесь не было. Дверца гардероба была широко раскрыта, выставляя напоказ перекошенное зеркало и ее платье. Они были расставлены не только по цветам, но и по длине. Узкая постель - каркас из реек и волосяной тюфяк - стояла между двух книжных шкафов, набитых романтическими новеллами и альбомами с вырезанными журнальными картинками. Все было в безукоризненном порядке. - Я уже готова, - сказала Канделярия позади меня. Я испуганно оглянулась. - донья Мерседес хочет, чтобы ты... - она не дала мне окончить фразу и, подтолкнув меня к выходу, сказала: - я обо всем уже позаботилась. Быстрее переодевайся. У нас мало времени. На обратном пути я заглянула в гостиную. Фредерико Мюллер спокойно спал на диване. Донья Мерседес и Канделярия уже ожидали меня в джипе. На небе не было ни луны, ни звезд, но это была чудесная ночь, мягкая и темная, с прохладным ветром, струящимся с холмов. Следуя указаниям Канделярии, я подвозила двух женщин к домам людей, которые регулярно посещали спиритические сеансы, а затем ожидала их на улице. Кроме Леона Чирино, я никогда не встречалась ни с кем из них, но знала, кто где живет. Мне показалось, что мои спутницы объявляли дату сеанса. Они почти не задерживались в этих домах. - А сейчас к дому Леона Чирино, - сказала Канделярия, помогая донье Мерседес сесть на заднее сидение. Мне показалось, что Канделярия была чем-то рассержена. Она непрерывно болтала о Фредерико Мюллере. Хотя я и умирала от любопытства, я все время теряла нить ее по-видимому бессвязных заявлений. Я была слишком озабочена тем, что разглядывала в зеркале заднего обзора потерянное лицо доньи Мерседес. Она несколько раз собиралась что-то сказать, но вместо этого встряхивала головой и вглядывалась в окно, словно искала помощи и утешения в бархатной ночной темноте. Леон Чирино долго не подходил к двери. Наверно он крепко спал и не слышал нетерпеливых громких ударов Канделярии. Наконец он открыл дверь и вышел, скрестив руки, защищая грудь от холодного влажного бриза, несущего рассвет. В его глазах светилось предчувствие. - Фредерико Мюллер в моем доме, - сказала донья Мерседес, обрывая его приветствие. Леон Чирино молча смотрел на нее. Он явно находился в состоянии глубокого потрясения и нерешительности. Его губы задрожали, глаза яростно сверкнули и тут же наполнились слезами обиды. Он пригласил нас на кухню. Позаботившись о том, чтобы донья Мерседес удобно устроилась в гамаке около печи, он приготовил свежий кофе. Мы сидели в полном молчании. Подав мне и Канделярии кофе, он усадил донью Мерседес и, встав за ее спиной, начал массировать ей заднюю часть головы. Его руки скользили вниз по шее, по плечам, рукам, оканчивая движение на ступнях ее ног. Звуки мелодичного заклинания наполнили комнату. Они были чистые, как рассвет, пронизанные мирным, беспредельным одиночеством. - Только ты знаешь, что делать, - сказал он, помогая донье Мерседес подняться. - если хочешь, я поеду с тобой. Кивнув, она обняла его и поблагодарила за отданную им силу. Таинственная улыбка изогнула ее губы. Она повернулась к столу и неторопливо выпила свой кофе. - Сейчас мы увидим моего компадре, - сказала она, взяв меня за руку. - ты повезешь нас к дому мочо. - Это Лукас Нунец? - переспросила я, переводя взгляд с одного на другого. Все трое кивнули, но никто не произнес ни слова. Я вспомнила то, что Канделярия рассказывала мне о крестном отце приемного сына доньи Мерседес. Он обвинял себя в смерти Элио.

Когда солнце появилось над горами, мы достигли небольшого городка на побережье. Воздух был горячим и соленым от моря и мускусным от цветения мимоз. Главная улица города тянулась между яркими колониальными домами, около церкви и площади, и оканчивалась на краю кокосовой плантации. Рядом было море. Его не было видно, но ветер доносил плеск волн, катящихся на берег. Дом Лукаса Нунеца находился на одной из боковых улочек, которые были скорее широкими тропинками, посыпанными галькой. Донья Мерседес слегка постучала, но, не дождавшись ответа, распахнула дверь и вошла в темную сырую комнату. Ослепленная ярким светом солнца, я сначала с трудом различала силуэт мужчины, читавшего за деревянным столом в небольшом патио. Он посмотрел на нас с такой отрешенностью, что мне захотелось убежать. Мужчина неуверенно встал и молча обнял донью Мерседес, Леона Чирино и Канделярию. Он был высок и костляв; его седые волосы были подрезаны так коротко, что через них проступала темнота его черепа. Я почувствовала странную боль, увидев его руки, и поняла, почему его прозвали мочо, искалеченным. У него на каждом пальце не хватало по одной фаланге. - Фредерико Мюллер находится в моем доме. - тихо сказала донья Мерседес. - Музия привела его к моей двери. Лукас Нунец медленно повернулся ко мне. В узком лице мужчины, в его блестящих глазах была такая сила, что я съежилась. - Она с ним связана? - строго спросил он, отводя от меня свой жгучий взгляд. - Музия никогда в жизни не видела Фредерико Мюллера, - заметила донья Мерседес. - но она привела его к моей двери. Лукас Нунец прислонился к стене. - если он в твоем доме, значит я должен убить его, - произнес он сильным шепотом. Донья Мерседес и Леон Чирино подхватили его под руки и повели в одну из комнат. - Кто он, этот Фредерико Мюллер? - спросила я Канделярию. - и что он сделал? - Ну, Музия, - сказала она нетерпеливо. - я всю дорогу рассказывала тебе о тех ужасных вещах, которые натворил Фредерико Мюллер. - она взглянула на меня в полном недоумении и недоверчиво покачала головой. Несмотря на мои настойчивые просьбы повторить рассказ, она больше ничего не сказала.
Когда мы вернулись домой, вместо того, чтобы отдохнуть в гамаке, Мерседес Перальта попросила меня и Канделярию зайти к ней в рабочую комнату. Она зажгла на алтаре семь свечей и, встав за складками голубой мантии девы, вытащила револьвер. Я в ужасе очарованно смотрела на то, как она ласкает оружие. Донья Мерседес улыбнулась мне и вложила револьвер в мои руки. - он не заряжен, - сказала она. - я разрядила его в день твоего приезда. Я знала, что больше не нуждаюсь в нем, хотя и не предполагала, что ты вернешь мне его назад. - она подошла к своему стулу и села, глубоко вздохнув. - этот револьвер хранился у меня почти тридцать лет, - продолжала она. - я хотела убить из него Фредерико Мюллера. - И ты должна сделать это сейчас! - прошипела Канделярия сквозь стиснутые зубы. - Я знаю, что делать, - продолжала донья Мерседес, игнорируя ее замечание. - я буду заботиться о Фредерико Мюллере до тех пор, пока он жив. - Великий боже! - вскричала Канделярия. - ты сошла с ума? Детский взгляд невинной надежды волной нежности заблестел в глазах доньи Мерседес. Она внимательно оглядела нас и подняла руку, призывая к молчанию. - ты привела Фредерико Мюллера к моей двери, - сказала она мне. - и сейчас я знаю, что здесь нечего прощать. Нечего понимать. Он вернулся для того, чтобы я осознала это. Вот почему я никогда не буду вспоминать о том, что он сделал. Он умрет, но не сейчас.

25

В доме было несколько пустых комнат, но Фредерико Мюллер спал в узком алькове за кухней. Туда едва входила раскладушка и ночной столик. Он категорически отклонил мое предложение съездить с ним в каракас, чтобы привезти его вещи. Он сказал, что в настоящее время для него нет ничего ценного. И все же он был очень признателен, когда по подсказке доньи Мерседес я купила ему несколько рубашек, пару брюк и туалетные принадлежности. Так Фредерико Мюллер стал одним из домочадцев. Донья Мерседес баловала его. Она потакала ему во всем. Каждое утро и каждый раз после обеда она лечила его в рабочей комнате. Каждую ночь она давала ему валериановое зелье, смешанное с ромом. Фредерико Мюллер никогда не покидал дома. Он проводил все время либо в гамаке во дворе, либо в разговорах с доньей Мерседес. Канделярия игнорировала его существование; он поступал так же с ней и со мной. Однажды Фредерико Мюллер заговорил со мной по-немецки, сначала неуверенно, с трудом подбирая слова. Но вскоре он приобрел полную полную уверенность в языке и больше никогда не говорил со мной по-испански. Это его изменило до неузнаваемости. Словно все его проблемы, какими бы они ни были, заключались в звучании испанских слов. Канделярия была сначала слегка удивлена, услышав иностранную речь. Понемногу она начала задавать ему вопросы и в конце концов поддалась его врожденному обаянию. Он научил ее немецким детским стишкам, которые Канделярия напевала целые дни с безупречным произношением. А он повторял мне снова и снова то, что говорил донье Мерседес в ночь, когда вернулся сюда.

Как и в прошлую ночь, Фредерико Мюллер проснулся от своего крика. Он сел на постель, прижимая спину к стене, пытаясь спастись от этого лица. Но оно приближалось к нему, все ближе и ближе, так что он мог видеть жестокие насмешливые огоньки в глазах мужчины, эти золотые зубы, распяленные в диком хохоте. За ним стояли другие лица людей, которые всегда населяли его кошмары: лица, искаженные болью и ужасом. Они всегда кричали в агонии, умоляя о пощаде. Все, кроме нее. Она никогда не кричала. Она никогда не прерывала свой пристальный взгляд. Он не мог этого выдержать. Застонав, Фредерико Мюллер надавил на глаза кулаками, как будто этот жест мог защитить его от прошлого. За тридцать лет он был измучен этими кошмарами, воспоминаниями и видениями. Они преследовали его порывами ужасной ясности. Измученный, он скользнул назад под покрывало. Что-то осязаемое, но невидимое, витало в комнате. Оно мешало ему заснуть. Он отбросил одеяло в сторону и неохотно включил свет, затем, хромая, прошел к окну и отдернул занавеску. Федерико очарованно смотрел на белый предрассветный туман, вползавший в комнату. Сделав усилие, он широко раскрыл глаза, успокаивая себя, что это не сон. И как это часто случалось, она материализовалась из этой бесформенной дымки и села за его рабочий стол, заваленный чучелами птиц, глазевших на него бесстрастными мертвенно пустыми стекляшками. Он осторожно приблизился к фигуре, но она исчезла словно тень, не оставив следов. Звон колоколов ближайшей церкви и шаркающие шаги старой женщины, спешившей на утреннюю мессу, эхом отдавались по пустынной улице. Привычные звуки успокоили его. Все было так, как и в другие дни. Он умылся, побрился и приготовил утренний кофе. Почувствовав себя заметно лучше, он сел за работу. Смутное беспокойство, какой-то неопределенный страх помешал ему закончить чучело совы, которое он обещал клиенту сделать до обеда. Федерико надел свой лучший костюм и вышел на прогулку. В этот ранний час город еще хранил атмосферу спокойной ясности. Он медленно захромал вниз по узкой улочке. Район каракаса, где он жил, избежал бурю модернизации, которая прокатилась по остальной части города. Кроме случайных приветствий, его ничего не отвлекало. Он чувствовал себя странно защищенным этими старыми улочками с одноэтажными колониальными домами, ожившими от детского смеха и голосов женщин, которые сплетничали у своих дверей. Сначала люди говорили о нем много глупостей, но он никогда не считал нужным объяснять свое появление в этих местах. Его не интересовало, что соседи думают о нем и в чем подозревают. Но с годами, как он и рассчитывал, интерес людей к нему иссяк. Теперь они относились к нему, как к чудаковатому старику, который делал чучела птиц и всегда оставался одиноким. Фредерико Мюллер мельком увидел себя в зеркальной витрине магазина и вновь испугался тому, что выглядит намного старше своих лет. Не осталось и следа от высокого красивого мужчины с белокурыми локонами и нежным загаром. Когда он поселился в этой части каракаса, ему было только тридцать, но и тогда он уже выглядел на все шестьдесят: постаревший раньше времени, с бесполезной ногой, с седыми волосами, глубокими морщинами и мертвенной бледностью, которая не исчезала даже под палящим солнцем. Покачав головой, он направился к площади и сел на скамью. Рядом скучало несколько стариков. Зажав руки между колен, каждый из них ворошил свои воспоминания. В их безраздельном одиночестве было что-то страшно беспокоящее. Он встал и зашагал дальше, квартал за кварталом по многолюдным улицам. Жарко палило солнце. Контуры зданий потеряли свою предутреннюю четкость, а шум на улицах усилился кружащим голову мерцанием газа над городом. И вновь, как сотню раз прежде, он обнаружил себя на той же автобусной станции. Его глаза выхватили в толпе темное лицо. - Мерседес, - прошептал он, зная, что это не она. Возможно, услышав его, женщина взглянула ему в глаза. Это был быстрый, но преднамеренный взгляд. Он наполнил его опасением и надеждой. А потом она растворилась в толпе. - Вы видели здесь темную, высокую женщину? Она только что прошла мимо, - спросил он уличного торговца, стоявшего на автобусной станции. - Я видел тысячи женщин, - ответил тот, сделав широкий жест рукой. - посмотри, сколько их. - он ухватил за руку Фредерико Мюллера и повернул его слегка влево. - видишь этот автобус? Он набит женщинами. Одни старые, другие темные, третьи высокие. Выбирай, какая тебе нравится. Они сейчас поедут на побережье. - хохотнув, мужчина отошел и, обращаясь то к одному, то к другому, продолжал расхваливать свой товар. Привлеченный необъяснимой уверенностью, что он найдет эту женщину, Фредерико Мюллер подошел к автобусу и, пройдя между рядами, внимательно осмотрел каждого пассажира. Они тоже молчаливо рассматривали его. На секунду он подумал, что все лица похожи на ее лицо. Надо отдохнуть немного, подумал он и опустился на свободное сиденье в задней части автобуса. Слабый, отдаленный голос, требующий его билет, вывел старика из дремоты. Слова вибрировали в его голове. Сонливость тяжело давила на брови и он с трудом открыл глаза. Федерико выглянул в окно. Город был далеко позади. Озадаченный и смущенный, он взглянул на контролера. - я не собирался никуда уезжать, - оправдывался он извиняющимся тоном. - я только зашел посмотреть на одного человека. - он помолчал секунду и прошептал самому себе: - на человека, которого я надеялся и боялся найти в этом автобусе. - Что случилось, то случилось, - с участием заметил мужчина. - плати за полный билет и кати до самой Курмины. - он улыбнулся и хлопнул его по плечу. - там ты сядешь в автобус, который приведет тебя обратно в столицу. Фредерико Мюллер протянул ему несколько монет. - когда автобус поедет в Каракас? - спросил он. - Около полуночи, - неопределенно ответил мужчина. - или когда наберется достаточно людей. Он дал ему сдачу и пошел по проходу, проверяя билеты у остальных пассажиров. Это судьба, что я залез в этот автобус, сам того не желая, подумал Фредерико Мюллер. Слабая улыбка пробежала по его лицу. Усталые веки закрылись с чувством надежды, спокойно и мягко. Судьба наконец заставила его сдаться своему прошлому. Неизвестное ранее спокойствие наполнило его, когда он вспомнил это прошлое. Все началось на вечеринке в каракасе, куда его пригласил генерал высокого ранга из правительства. Во время разговора он в упор предложил ему сотрудничать с тайной полицией. Подумав, что генерал пьян, федерико не воспринял его слова серьезно. Но неожиданно несколько дней спустя в его дверь постучал армейский офицер. - Я капитан Сергио Медино, - представился он. В этом небольшом, но сильном мужчине с медной кожей и золотыми зубами было что-то зловещее. Он убедительно рассказал о выгодах предстоящей работы, о щедрой плате и быстром продвижении по службе. Польщенный и заинтригованный федерико последовал с ним к дому генерала. Ласково похлопав его по спине, словно старого друга, генерал провел его в свой кабинет. - это дело позволит тебе заработать уважение и благодарность всей страны, - сказал он. - в конце концов это и твоя страна, но все же это не так. И у тебя есть возможность действительно стать одним из нас. Кивнув, федерико не мог не согласиться с генералом. Ему было шестнадцать лет, когда его родители эмигрировали в Венесуэлу. Благоприятная программа правительства позволила им арендовать огромный участок земли, которым они могли впоследствии завладеть. После несчастного случая, при котором родители погибли, федерико, ни в коей мере не интересуясь земледелием, пошел подмастерьем к немцу-зоологу, специалисту по набивке чучел. Тот научил его всему, что знал. - Мне непонятно, как вы будете меня использовать, - обратился федерико к генералу. - я знаю только, как ставить ловушки и набивать птиц. Генерал громко рассмеялся. - милый мой федерико, - произнес он, - твой опыт в набивке чучел послужит идеальным прикрытием той работы, которую мы тебе доверим. - он конфиденциально улыбнулся и, наклонясь поближе, добавил: - у нас есть точные сведения о подрывной группе, которая действует в окрестностях Курмины. Мы хотим, чтобы ты разоблачил их. - он весело засмеялся, совсем как ребенок. - мы потерпели неудачу с теми агентами, которые были посланы туда. Но ты, мой дружок, белокурый потрошитель птиц, ни у кого не вызовешь подозрений. Федерико не дали возможности отказаться от этой работы. Через день в его распоряжение был предоставлен новенький джип, набитый инструментами и химикатами высшего качества, о которых он никогда не смел мечтать.

Федерико всегда был осторожен, посещая холмы. Но однажды утром, увидев в ловушке редкого тукана, он выпрыгнул из гамака, не одев предварительно обувь. Он почувствовал укус между пальцев ноги. Федерико выругался и подумал, что наступил на шип колючки. Но когда небольшое покалывание перешло в резкую боль, которая быстро разошлась по всей ступне м ноге, он понял, что его укусила змея. Змея, которую он не видел и не слышал. Федерико бросился к джипу и рылся в вещах до тех пор, пока не нашел аптечку. Он перемотал платком икру ноги, искусно разрезал два прокола и выдавил кровь из раны. Но яд уже попал внутрь. Вспышки боли простреливали до ягодицы, а ступню раздуло вдвое. До каракаса ему не добраться, подумал он, садясь за руль. Он должен найти свой шанс в ближайшем городке. Медсестра в больничной аптеке на площади спокойно сообщила ему, что сыворотки с противоядием у них нет. - Что же мне делать? Умирать? - закричал федерико, его лицо исказилось от гнева и боли. - Надеюсь, что до этого не дойдет, - спокойно заметила сестра. - по моему, вы уже отбросили возможность возвращения в каракас. - она помолчала, тщательно обдумывая свои слова. - я знаю местную целительницу. У нее есть лучшее противоядие, секретное зелье, нейтрализующее яд любой змеи. - она просительно улыбнулась. - вот почему мы почти никогда не храним сыворотки. Почти все пострадавшие предпочитают идти к ней. - она осмотрела раздувшуюся ступню. - я не знаю, что за змея укусила вас, но ничего хуже я еще не видела. Только целительница поможет вам. Федерико никогда в жизни не обращался к ведьмам, но в этот момент он был готов на все. Ему не хотелось умирать. Его не волновало, кто поможет ему. Медсестра с помощью двух клиентов из бара напротив подвела Фредерико к дому целительницы где-то на окраине города. Его уложили на кровать в прокуренной комнате. В воздухе густо пахло наша????????? ??????????????? ? ?????????????????? ????????????? Услышав чирканье спички, федерико открыл глаза. Сквозь завесу дыма он увидел высокую женщину, зажигавшую свечу на алтаре. В мерцающем свете ее лицо походило на маску, ее кожа на выпиравших скулах, темная и гладкая, блестела как полированное дерево. Глаза, прикрытые тяжелыми веками, не выражали абсолютно ничего. Она взглянула на него. - Мачагва кусает наверняка, - сказала она, опустив свой взгляд на его стопу. - эта змея дала тебе все, что имела. Тебе повезло, что сестра привела тебя ко мне. От этого яда нет сыворотки. - она подтянула стул поближе к нему и внимательно осмотрела его ногу. Ее длинные пальцы мягко и нежно скользили по коже вокруг раны. - не волнуйся, - шепнула она с абсолютной уверенностью. - ты молод. Ты переживешь и яд, и мое лечение. Отвернувшись к столу, она достала два больших сосуда, наполненных густой зеленовато-коричневой жидкостью, в которой плавали корни, листья и внутренности змеи. Из одной банки она наполнила металлическую тарелку, из другой до половины налила оловянную кружку. Целительница прикурила сигару. Глубоко затянувшись, она прикрыла глаза и покачала головой. Внезапно она склонилась над его стопой и выдохнула то, что казалось сгустившимся дымом всей сигары. Она выдохнула это прямо в порез, который он сделал своим ножом. Женщина высосала кровь, затем быстро выплюнула ее и ополоснула рот прозрачной сильно пахнущей жидкостью. Она повторила эту процедуру семь раз. По-видимому устав, она откинула голову на спинку стула. Чуть позже, зашептав заклинания, она расстегнула его рубашку и средним пальцем, обмакнув его в пепел сигары, прочертила прямую линию от основания его горла до половых органов. С удивительной легкостью она перевернула его, стянула рубашку и провела линию вниз по его спине. - Сейчас я разделю тебя пополам, - сообщила она. - яд не сможет перейти на другую сторону. - Она вновь очертила линии спереди и сзади, намазав палец свежим пеплом. Несмотря на боль, федерико засмеялся. - мне кажется, яд давным давно разошелся по всему моему телу, - сказал он. Она обхватила его лицо своими руками, заставив его взглянуть ей в глаза. - Музи, если ты не поверишь мне, ты умрешь, - предостерегала она. Целительница обмыла его ступню в жидкости, которую налила в металлическую тарелку. Сделав это, она взяла оловянную кружку. - выпей это, - приказала она ??????????? ????????????? ???????????? ??????????? ???????????? Тебя вырвет, с тобой все кончено. Безудержные волны тошноты грозили выдавить скверное зелье. - Заставь себя проглотить его, - подгоняла она, положив маленькую прямоугольную подушку, наполненную сушеными кукурузными ядрами, на его шею. Она взглянула на него, намочила носовой платок в смеси розовой воды и нашатыря. - вдохни! - приказала она, опустив платок на его нос. - дыши медленно и глубоко. Секунду он сопротивлялся под удушливым давлением ее руки, но когда она начала массировать ему лицо, он понемногу расслабился. - не подходи близко к беременным женщинам. Они нейтрализуют эффект противоядия, - предупредила она. Он непонимающе посмотрел на нее и прошептал, что не знает никаких беременных женщин. По-видимому удовлетворенная его заявлением, Мерседес Перальта повернулась к алтарю, расставила семь свечей вокруг статуи святого иоанна и зажгла их. В молчании она смотрела на мерцающие языки пламени, затем внезапно рывком откинула голову и прочла странно диссонирующую литанию. Слова перешли в крик, который то нарастал, то затихал вслед за ее дыханием. Это был нечеловеческий плач. Он заставил вибрировать стены, пламя свечей задрожало. Звук наполнил комнату, дом, все вокруг, словно был предназначен какой-то далекой силе.

Фредерико смутно ощущал движение в другой комнате. Дни и ночи сплетались друг с другом. Он лежал в бреду. Его знобило и бросало в жар. Когда бы он ни открывал глаза, над ним всегда было лицо целительницы. В темноте красные камни ее сережек сверкали еще одной парой глаз. Тихим мелодичным голосом она отгоняла тени и ужасные призраки его лихорадки. Или, словно являясь частью его галлюцинаций, она отождествлялась с этими неизвестными силами, приказывая ему бороться с ними. Позже она обмыла его пропотевшее тело и массировала до тех пор, пока кожа вновь не остыла. Бывали моменты, когда Федерико чувствовал в комнате еще чье-то присутствие. Другие руки, большие и сильные, но такие же нежные, как и у целительницы, покачивали его голову, пока она приказывала ему резким тоном пить тошнотворное зелье, которое подносила к его губам. Утром она принесла ему завтрак из риса и овощей; за ней шел юноша, держа в руках гитару. - Я Элио, - представился он. Заиграв на гитаре, Элио начал петь забавную песенку, в которой говорилось о событиях схватки Фредерико с ядом. Элио рассказал ему, что в тот день, когда медсестра из аптеки привела его в дом матери, он ушел на холмы со своим мачете и убил мачагву, которая укусила Фредерико. Если бы змея осталась живой, зелье и заклинания были бы бесполезны.
Однажды утром, заметив, что лиловая опухоль опала, федерико достал свою выстиранную одежду. Горя желанием проверить силы, он вышел во двор, где нашел целительницу. Она склонилась над тазом с розмариновой водой. Он молча наблюдал, как она свои руки в фиолетовой жидкости. Улыбаясь, она взглянула на него. - это бережет мои волосы от седины, - объяснила она, проведя несколько раз пальцами по своим кудрям. Обезумев от наплыва желания, нахлынувшего на него, он подошел к ней. Ему очень хотелось поцеловать капельки воды, сбегавшие по ее лицу и шее. Его не волновало, что она, возможно, стара, как и его мать. Для него она была без возраста. О, какой таинственный соблазн! - Ты вернула мне жизнь, - шептал он, прикасаясь к ее лицу. Его пальцы задержались на ее щеках, ее полных губах, ее теплой гладкой шее. - наверное, ты добавила любовное зелье в тот мерзкий отвар, который я вынужден пить каждый день. Она взглянула ему прямо в глаза, но ничего не ответила. Боясь обидеть ее, он зашептал извинения. Она встряхнула головой, в ее горле заклокотал низкий дребезжащий смех. Он никогда не слышал такого звука. Она захохотала от всей души, словно ничего в мире не имело никакого значения. - ты можешь оставаться здесь, пока силен, - сказала она, взъерошив его белокурые локоны. В ее прикрытых глазах был блеск насмешки, но там была и страсть. Быстро пролетали месяцы. Целительница приняла его как своего любовника. Но она никогда не позволяла ему оставаться на всю ночь в ее комнате. - Еще немного, - просил он каждый раз, лаская шелковистую кожу, но желая, чтобы на этот раз она подчинилась его требованиям. Но она выталкивала его в темноту и, смеясь, закрывала за ним дверь. - все будет по-твоему, если мы останемся любовниками три года, - успокаивала она его каждый раз.
Сезон дождей почти подошел к концу, и федерико возобновил свои поездки на холмы. Элио сопровождал его, сначала для защиты, но вскоре он научился ловить и потрошить птиц. Никогда прежде федерико не брал никого с собой. Несмотря на разницу в десять лет, они стали лучшими друзьями. Федерико удивлялся, как легко Элио выдерживает долгие часы молчания, когда они ожидали птиц у ловушки, и тому, с каким наслаждением он бродит по холодным туманным вершинам, где их подстерегали туман и ветер. Ему часто хотелось рассказать Элио о капитане Медино, но он как-то не смел нарушить эту интимную и хрупкую тишину. Федерико чувствовал смутную вину за эти светлые дни на холмах и тайные ночи с целительницей. Он не только убедил Элио и целительницу, но и сам начал верить в то, что капитан Медино был обычным жителем каракаса, который продавал набитых им птиц в школы, музеи и антикварные лавки. - Чем ловить этих проклятых птиц, займись лучше делом, - сказал ему Медино однажды после обеда, когда они зашли выпить пива в местный бар. - больше общайся с пациентами целительницы. Через сплетни можно узнать изумительные вещи. Во всяком случае, ты должен довести до конца эту блестящую уловку. Федерико каждый раз удивлялся и расстраивался, когда Медино восхищался его ловкой интригой. Капитан и в самом деле верил, что федерико преднамеренно дал укусить себя змее. - Только интеллектуалы и образованные люди планируют и замышляют свергнуть диктатуру, - сказал федерико. - среди них нет ни бедных фермеров, ни рыбаков. Они слишком заняты работой, чтобы замечать, какое у них правительство. - Музи, тебе не расплатиться с нами такой трепотней, - резко оборвал его Медино. - делай то, что тебе положено делать. - он повертел пустой бокал в руках, затем взглянул на федерико и добавил шепотом: - недавно из тюрьмы сбежал лидер небольшой, но фанатичной группы революционеров. У нас есть все основания верить в то, что он скрывается где-то здесь. - захохотав, Медино положил свою правую руку на стол. - он оставил в тюрьме по суставу от каждого пальца. Поэтому сейчас его зовут мочо. После обеда пошел дождь. Шум в неисправном сточном желобе разбудил федерико. Он пошел в коридор выкурить сигарету и вдруг услышал тихий шепот, приходящий из рабочей комнаты целительницы. Он знал, что это не она. Утром он отвез ее в соседний городок, где она проводила спиритический сеанс. Федерико на цыпочках пересек коридор. Среди прочих голосов он отчетливо различил взволнованный голос Элио. Сперва он не мог уловить смысл их беседы, но когда слова "диктатор", "плотина на холме" и "неофициальный визит диктатора" повторились несколько раз, он понял, что неожиданно наткнулся на заговор против главы военного правительства. Федерико прижался к стене, успокаивая бешеный стук сердца. Взбежав по двум ступенькам, он решительно шагнул в темную комнату. - Элио! Это ты? - сказал он. - я услышал голоса и начал волноваться. В комнате было несколько мужчин. Они мгновенно отпрянули в тень. Но Элио не тревожился. Он взял федерико за руку и представил его мужчине, который сидел на стуле у алтаря. - Крестный, это тот Музи, о котором я тебе рассказывал, - сказал Элио. - он друг семьи. Ему можно доверять. Мужчина медленно встал. В его худощавом лице было что-то святое, широкие скулы выступали под темной кожей, глаза сверкали леденящей свирепостью. - я очень рад знакомству с тобой, - сказал он. - я Лукас Нунец. Секунду федерико посмотрел на протянутую руку, затем пожал ее. Первые фаланги каждого пальца отсутствовали. - Я чувствую, что тебе можно доверять, - сказал он. - Элио говорит, что ты можешь помочь нам. Кивнув, федерико прикрыл глаза, боясь, что голос и взгляд выдадут его смятение. Лукас Нунец представил его группе мужчин. Они пожали ему руку и вновь сели полукругом на пол. Слабое мерцание свечей на алтаре едва вырисовывало их лица. Федерико внимательно слушал точные и спокойные доводы Лукаса, когда он обсуждал прошлую и настоящую политическую ситуацию в Венесуэле. - Как я могу помочь вам? - спросил федерико в конце его разъяснений. Глаза Лукаса стали грустными, его лицо омрачилось от неприятных воспоминаний. Но он улыбнулся и сказал: - если другие согласны, ты мог бы подвозить к нам на холмы взрывчатку. Все согласились. Федерико чувствовал, что они приняли его полностью из-за того, что знали о его связи с Мерседес Перальтой. После полуночи беседа понемногу затихла, словно трепет крыльев раненой птицы. Мужчины выглядели бледными и изможденными. Когда они обнимали его, он почувствовал озноб. Не говоря ни слова, они покинули комнату и исчезли в темной лощине холма. Он был ошеломлен дьявольской иронией этой ситуации. Последние слова Лукаса еще звучали в его ушах. - ты идеальный человек для этого дела. Никто не заподозрит белокурого потрошителя птиц.

Федерико развернул джип на небольшой поляне у дороги. Мелкий дождь окутал холмы темной дымкой, а полумесяц, просеянный сквозь облака, заливал местность призрачным сиянием. Он и Элио молча выгрузили ящик, набитый плитками динамита. - Я отнесу ветошь обратно в хижину, - шепнул Элио. Он ободряюще улыбнулся. - не смотри так тоскливо, Фредерико. Мост они заминируют на рассвете. Федерико взглядом проводил его по тропе, спускавшейся в густую тьму. Они часто приходили с Элио сюда в поисках диких номарос, своеобразных ароматных плодов, которые пахли лепестками роз. Это было любимое лакомство целительницы. Федерико сел на упавший ствол и уткнулся лицом в руки. Кроме смутной вины. Иногда он чувствовал желание получить щедрую плату, намного превосходящую стоимость тех редкостных птиц, которых он продавал Медино. Он отбросил все мысли относительно того, что делал. До сих пор все это казалось ему похожим на невероятные приключения в фильмах и экзотических романах. Но теперь надо было предать людей, которых он знал и любил, которые доверились ему. Утром он заметил джип Медино, спрятанный в уединенном месте на окраине города, и подъехал к нему. Он рассказал Медино все, и сейчас было слишком поздно сожалеть об этом. Когда ослепительная вспышка молнии озарила небо, федерико вскочил на ноги. Гром хлестнул оглушительным ревом, и эхо покатилось в глубине ущелья. Дождь превратился в сплошной поток. Все смешалось вокруг него. - Какой я дурак! - закричал он громко и бросился вниз по тропе. Федерико знал абсолютно точно, что Медино не исполнит своего обещания и не пощадит ни целительницу, ни ее сына. Он обещал ему это, чтобы вытрясти все, что знал федерико. - Элио! - закричал он, но возглас его утонул в шумной очереди пулемета, и испуганный крик тысячи птиц ринулся в черное небо. За несколько минут, которые понадобились ему, чтобы достичь хижины, в его уме промчалось страшное видение. С потрясающей ясностью он увидел, как его жизнь в одно мгновение фатально изменилась. Почти механически он подошел к безжизненному, разорванному пулями телу Элио. Он даже не заметил, как в хижину вошли Медино и двое солдат. Медино кричал на одного из них, но его голос был далеким шепотом: - проклятый идиот! Я же кричал тебе - не стреляй! Ты мог всех нас разнести на куски. Здесь же динамит! - Я услышал, как кто-то бежит в темноте, - оправдывался солдат. - здесь могла быть засада. Я не верю этому Музи! Медино отвернулся от него и направил свой фонарь в лицо федерико: - а ты глупее, чем я думал, - прошипел он. - надеялся, что все будет не так? Поверил мне? - он приказал солдатам сбросить ящик со взрывчаткой в ущелье. Федерико развернул джип и так яростно затормозил перед домом целительницы, что его бросило вперед, и он ударился головой о ветровое стекло. Секунду все было как в тумане, он непонимающе разглядывал закрытую дверь и закрытые ставни. Федерико пересек двор, там стоял армейский джип. - Медино! - закричал он и побежал через патио и кухню в рабочую комнату целительницы. Побежденный и совершенно обессиленный, он упал на землю рядом с целительницей, которая лежала в углу алтаря. - Она ничего не знает, - закричал он. - она не замешана в этом. Медино откинул назад свою голову и весело захохотал, его золотые зубы сияли в зареве свечей, зажженых на алтаре: - дутый шпион. Ты бесконечно умнее меня, - сказал он. - но у меня есть опыт. Коварство и подозрительность - это мое пропитание. - он ударил Фредерико в пах. - если ты хотел предупредить ее, то почему не приехал сюда первым? Не надо было скулить над мальчишкой, которого ты убил. Двое солдат подхватили целительницу под руки и заставили ее встать. Ее полуприкрытые глаза были в синяках и распухли. Губы и нос кровоточили. Слабо встрепенувшись, она оглядела комнату. Наконец ее глаза отыскали федерико. - Где Элио? - спросила она. - Скажи ей, Фредерико, - захохотал Медино. - расскажи ей, как ты убил его. Словно яростное животное, собрав последние силы, она толкнула Медино к алтарю, опрокинула одного из солдат и выхватила свое оружие. Солдат выстрелил первым. Целительница неподвижно замерла. Ее руки сжали грудь, пытаясь остановить кровь, вытекавшую через лиф ее платья. - я проклинаю тебя до конца твоих дней, федерико. - ее голос ослабел, слова были почти не слышны. Казалось, что она нашептывала заклинание. Мягко, как тряпичная кукла, она повалилась на землю. В последнем порыве ясности федерико принял окончательное решение: до смерти он будет связан с людьми, которых предал. Его мысли неслись, как экспресс. Он должен искупить вину, убив людей, ответственных за все: себя и своего соучастника - Медино. Фредерико выдернул из ножен охотничий нож и воткнул его в сердце Медино. Он надеялся, что его тут же убьют, но солдат прострелил ему только ногу. Ему связали руки, завязали глаза, засунули в рот кляп и перенесли в машину. Он услышал насмешливый лепет стайки попугаев, пролетевших мимо. Часом позже машина остановилась. Его привезли в каракас и поместили в тюремную камеру. Он признался во всем, на что намекали его мучители. Все, что он сказал, не имело для него значения. Его жизнь уже кончилась. Федерико не знал, как долго он пробыл в тюрьме. В отличие от других заключенных, он не считал ни недель, ни месяцев, ни лет. Все они были одинаковы для него. Однажды он стал свободным. Это случилось утром во время сильных волнений. На улицах люди кричали, плакали и смеялись. Диктатура была свергнута. Федерико поселился в старой части города и вновь стал набивать птиц. Но больше он не посещал холмы.

26

- Человеческая природа очень странная, - сказала донья Мерседес. - я знала, что ты приехала, чтобы что-то сделать для меня. Я знала это с самого начала, как только увидела тебя. И все же, когда ты наконец сделала это, я не поверила своим глазам. Ты повернула для меня колесо случая. Я даже скажу, ты заставила Фредерико Мюллера вернуться к действительности жизни. Ты привела его ко мне силой своей тени ведьмы. Она оборвала меня, едва я раскрыла рот. - все эти месяцы, проведенные в моем доме, ты была под моей тенью, - сказала она. - было бы обычным, если бы я дала тебе звено, но никак не наоборот. Мне захотелось выяснить этот вопрос. Я настаивала на том, что ничего не делала. Но она меня и слушать не хотела. Тогда я выдвинула такую гипотезу: она создала себе звено сама, убедив себя, что это вызвано мной. - Нет, - сказала она, сморщив нос. - твои рассужденмя ложны. Мне очень грустно, что ты ищешь объяснения, которые только истощают нас. Донья Мерседес встала и обняла меня. - мне жаль тебя, - шепнула она мне в ухо. И вдруг засмеялась так радостно, что грусть ее рассеялась. - нет способа объяснить, как ты это сделала, - сказала она. - я не говорю ни о человеческих соглашениях, ни о смутной природе магии. Я говорю о том, что так же неуловимо, как вечность сама по себе. - она запнулась, подбирая слова. - все, что я знаю и чувствую, это то, что ты создала для меня звено. Это удивительно! Я пыталась показать тебе, как ведьмы вращают колесо случая, а в это время ты повернула его для меня. - Я уже сказала тебе, что ты ошибаешься. - я настаивала на этом и верила в это. Ее усердие и пыл смущали меня. - Не будь такой тупой, Музия, - ответила она с такой досадой, что живо напомнила мне Августина. - нечто помогло тебе создать для меня переход. Ты можешь сказать, и будешь совершенно права, что, используя свою тень ведьмы, ты даже не знала о ней.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

27

Сезон дождей почти прошел, но каждый день после обеда начинался ливень, который обычно сопровождали гром и молнии. Я проводила это дождливое время суток в комнате доньи Мерседес. Она лежала в гамаке и была совершенно безразлична к моему присутствию. Если я задавала вопрос, она отвечала, если я ничего не говорила, она молчала. - Никто из пациентов не приходит после дождя, - сказала я, глядя из окна на проливной дождь. Буря стихала, но улица по-прежнему была затоплена водой. На соседней крыше сидели три канюка (род птицы). Они прыгали с вытянутыми крыльями, взбираясь на высокий конек. Солнце наконец прорвалось, и из домов выбежали полуголые дети. Вспугивая воробьев, они носились друг за другом по грязным лужам. - Никто не приходит после дождя, - повторила я и повернулась к донье Мерседес. Она молча сидела в гамаке, забросив ногу на ногу, и пристально рассматривала свои ботинки. - я думаю пройтись и навестить Леона Чирино, - сказала я, вставая. - Я бы не делала этого, - прошептала она, не сводя глаз со своих ног. Внезапно донья Мерседес взглянула на меня. В ее глазах отражалось глубокое раздумье. Она колебалась, хмурясь и покусывая губы, словно хотела сказать что-то еще. Вместо этого донья Мерседес подхватила меня под руку и повела в свою рабочую комнату. Едва мы вошли, она начала метаться из одного угла комнаты в другой, осматривая по нескольку раз одни и те же места, разгребая и переставляя вещи на столе, алтаре и внутри остекленного буфета. - я не могу найти его, - наконец сказала она. - Что ты потеряла? Может быть я знаю, где это лежит? - не выдержала я. Она было открыла рот, но ничего не сказав, отвернулась к алтарю. Сначала донья Мерседес зажгла свечу, прикурила сигару и раскуривала ее без остановки до тех пор, пока не остался лишь окурок. Ее глаза следили за пеплом, падавшим на металлическую тарелку перед ней. Затем она резко обернулась, взглянула на меня и опустилась на пол. Переставив несколько бутылок под столом, она вытащила оттуда золотое ожерелье, украшенное множеством медалей. - Что ты... - я остановилась на полуслове, вспомнив ночь, когда она подбросила ожерелье высоко в небо. - когда ты увидишь медали вновь, ты вернешься в каракас, - сказала она тогда. Я никак не могла разобраться, была ли это шутка или я просто была очень усталой, когда оказалась свидетельницей их падения. С тех пор я их больше не видела и полностью забыла о медалях. Мерседес Перальта усмехнулась и встала. Она повесила медали мне на шею и сказала: - чувствуешь, какие они тяжелые? Чистое золото! - Они и вправду тяжелые! - воскликнула я, поддерживая связку руками. Гладкие блестящие медали имели буйный оранжевый оттенок, характерный для Венесуэльского золота. Они располагались по величине от десятипенсовой монеты до серебряного доллара. Не все медали были церковными. Некоторые изображали индейских вождей времен испанских завоевателей. - для чего они? - Для постановки диагноза, - сказала донья Мерседес. - для целительства. Они полезны каждому, кто был выбран для них. - громко вздохнув, она села около стола. С ожерельем на шее я стояла перед ней. Мне хотелось спросить ее, куда положить медали, но чувство полного опустошения лишило меня дара речи. Я смотрела ей в глаза и видела в них беспредельную печаль и грустное раздумье. - Сейчас ты испытанный медиум, - прошептала она. - но твое время здесь подошло к концу. На этой неделе она пыталась помочь мне вызвать дух ее предка. Но оказалось, что мои заклинания не имеют больше силы. Мы не смогли заманить духа, хотя я делала это одна каждую ночь уже несколько месяцев. Донья Мерседес засмеялась тихим, звонким смехом, который прозвучал почему-то зловеще. - дух сообщил нам, что твое время прошло. Ты выполнила то, ради чего пришла сюда. Ты пришла передвинуть для меня колесо случая. Я же повернула его для тебя той ночью, когда увидела тебя на площади. В тот миг мне захотелось, чтобы ты пришла сюда. Не сделай я этого, ты бы никогда не нашла того, кто указал бы тебе на мою дверь. Видишь, я тоже, используя свою тень ведьмы, создала для тебя звено. Она собрала со стола коробки, свечи, банки и образцы материи, сгребла все это руками и медленно поднялась. - помоги мне, - сказала она, указав подбородком на застекленный буфет. Аккуратно расставив вещи на полках, я повернулась к алтарю и подровняла статуи святых. - Часть меня всегда будет с тобой, - тихо произнесла донья Мерседес. - где бы ты ни была, что бы ты ни делала, мой невидимый дух всегда будет рядом. Судьба соединила нас невидимой нитью и связала навеки. Мысль о том, что она прощается со мной, вызвала слезы на глазах. Это было откровение. Я считала само собой разумеющимся любить ее беззаботно и легко, как любят стариков. Мне не удалось выразить свои чувства, так как в этот миг в комнату ворвалась старая женщина. - Донья Мерседес! - закричала она, сцепив свои морщинистые руки на усохшей груди. - помоги Кларе. У нее припадок, и я не смогла привести ее сюда. Она лежит, как мертвая. - женщина говорила очень быстро. Когда она подошла к целительнице, ее голос превратился в крик. - я не знаю, что делать. Доктора уже не вызовешь, а я знаю, что у нее припадок. - она замолчала и перекрестилась. Оглядев комнату, она увидела меня. - я не думала, что у тебя будут пациенты, - прошептала она виновато. Предложив женщине стул, донья Мерседес успокоила ее. - не волнуйся, Эмилия. Музия не пациент. Она моя помощница. - она отправила меня принести из кухни ее корзину. Выходя, я услышала, как донья Мерседес спросила Эмилию, навещали ли Клару ее тетушки. Я подошла поближе к портьере, чтобы услышать ответ женщины. - Они уехали только этим утром, - сказала она. - они были здесь почти неделю. Они хотят вернуться сюда. И Луизито приезжал. Он хочет забрать Клару в каракас. И хотя я не могла оценить, какой информацией обладает донья Мерседес, я знала, что именно она сочтет нужным взять из дома. Я знала, что она отправит Эмилию в аптеку купить флакон лувии де оро (золотого дождя), бутылку лувии де плато (серебряного дождя) и бутылку ла мано подероза (могучей руки). Эти цветочные экстракты, смешанные с водой, служили для омовения околдованных в их домах. Это задание обычно выполняли сами околдованные. Долина и плавные склоны южной части города, прежде отведенные под поля сахарного тростника, были очищены для индустриального центра и непривлекательных рядов современных домов. Среди них, как след прошлого, покоились останки гасиенды эль ринко - длинное розовое здание и фруктовый сад. Некоторое время донья Мерседес и я стояли, рассматривая дом и облупившуюся краску на стенах. Двери и ставни были заколочены. Изнутри не доносилось ни звука. Ни один лист не шевелился на деревьях. Мы прошли парадные ворота. Шум машин на улицах затих, приглушенный высокими стенами и деревьями, которые заслоняли жаркое солнце. - Ты думаешь, Эмилия уже вернулась? - шепнула я, напуганная этой жуткой тишиной. Причудливые тени ветвей метались по широкой аллее. Не ответив мне, донья Мерседес вошла в дом. Порыв ветра, пахнув разложением, бросил нам под ноги опавшую листву. Мы прошли по широкому коридору, который примыкал к внутреннему патио, наполненному тенью и прохладой. Вода сочилась из плоской посудины, которая была водружена на поднятые руки пухлого ангела. Мы свернули за угол и пошли по другому коридору мимо бесконечных комнат. Полуоткрытые двери позволяли мельком видеть бесподобные остатки раскиданной как попало обстановки. Я видела простыни поверх диванов и кресел, свернутые ковры и опрокинутые статуэтки. Покосившиеся зеркала, картины и портреты были прислонены к стенам, словно ожидая того момента, когда их повесят вновь. Донью Мерседес, по-видимому, совершенно не занимал хаос, царивший в доме, и она только пожала плечами, когда я начала его обсуждать. Она уверенно вошла в большую, слабо освещенную спальню, в центре которой стояла широкая, из красного дерева кровать, покрытая тонким, как туман, накомарником. Темные и тяжелые портьеры закрывали окна, на туалетном столике стояло зеркало, аккуратно задернутое темной тканью. Запах горелого жира, ладана и святой воды заставил меня подумать о церкви. На полу, кровати, на двух креслах и ночном столике - везде валялись небрежно сваленные книги. Они лежали даже на перевернутом ночном горшке. Мерседес Перальта включила лампу на ночном столике. - Клара, - позвала она тихо, откидывая в сторону сетку накомарника. Ожидая увидеть ребенка, я стояла, удивленно рассматривая молодую женщину, возможно лет двадцати. Она полулежала, прислонясь к передней спинке кровати, все ее конечности были перекошены, как у тряпичной куклы, которую небрежно бросили на кровать. Красный китайский шелковый халат с вышитыми драконами едва прикрывал ее сладострастную фигуру. Несмотря на растрепанный вид, она была потрясающе красива, с высокими выдающимися скулами, чувственным пухлым ртом и темной кожей, блестевшей нежным глянцем. - Негрита, Кларита, - позвала донья Мерседес, мягко встряхивая ее за плечи. Молодая женщина резко открыла глаза, словно кто-то силой вытащил ее из кошмара. Она села, ее зрачки были невероятно расширены, слезы потекли по ее щекам, но лицо ничего не выражало. Откинув книги в сторону, донья Мерседес поставила свою корзинку около кровати, вытащила носовой платок и, побрызгав на него своим любимым средством, приложила его к носу женщины. Духовная инъекция, как донья Мерседес называла свою смесь, по-видимому, не оказала на женщину влияния, она лишь вяло пошевелилась. - ну почему я не могу умереть в покое? - прошептала она, ее голос был капризным и усталым. - Не болтай ерунды, Клара, - сказала донья Мерседес, что-то разыскивая в своей корзине. - когда человек собирается умереть, я с радостью помогаю ему подготовиться к его вечному сну. Конечно, есть болезни, ведущие к смерти тела, но твое время еще не пришло. - как только донья Мерседес нашла то, что искала, она встала и кивнула мне подойти поближе. - оставайся с ней. Я скоро вернусь, - тихо шепнула она мне в ухо. Я с тревогой смотрела, как Мерседес Перальта выходит из комнаты, затем перевела свое внимание на постель и перехватила взгляд женщины, наполненный мертвящей неподвижностью. Она почти не дышала, но кажется сознавала то, что я пристально разглядываю ее. Она медленно приоткрыла веки и лениво мигнула, ослепленная тусклым светом. Клара потянулась к ночному столику, нашарила щетку и спросила: - ты не могла бы заплести мои волосы? Я кивнула и, улыбаясь, взяла щетку. - на одну или две косички? - спросила я, расчесывая ее длинные вьющиеся волосы и перебирая спутавшиеся прядки. Как у доньи Мерседес, ее волосы пахли розмарином. - ну как тебе эта милая толстая косичка? Клара не ответила. Застывшим отсутствующим взглядом она пристально разглядывала дальнюю стену комнаты, где в овальных рамах висели фотографии, украшенные пальмовыми листьями, сложенными крест накрест. С искаженным от боли лицом она повернулась ко мне. Ее конечности забились сильной дрожью. Лицо потемнело, и она ловила воздух ртом, пытаясь подтолкнуть меня к спинке кровати. Я побежала к двери, но побоялась оставить ее одну и не посмела уйти из комнаты. Несколько раз я кричала, призывая донью Мерседес, но ответа не было. Уверенная, что свежий воздух пойдет Кларе на пользу, я шагнула к окну и отдернула портьеру. Слабый проблеск дневного света еле пробивался снаружи. Его заслоняла листва фруктовых деревьев, которые, переливаясь цветами, гоняли тени по комнате. Но теплый ветер, влетевший в окно, лишь повредил Кларе. Ей становилось все хуже. Тело конвульсивно тряслось. Дергаясь и задыхаясь, она рухнула на постель. Испугавшись, что в эпилептическом припадке она может перекусить себе язык, я попыталась засунуть рукоятку щетки для волос между ее лязгающими зубами. Это наполнило ее ужасом. Ее глаза вылезали из орбит. Ногти на руках превратились в фиолетовые пятна. Видно было, как в распухших венах на шее дико пульсировала кровь. Совершенно не зная, что делать, я вцепилась в золотые медали, которые все еще висели на моей шее, и начала качать их перед ее глазами. У меня не было никаких идей и мыслей; это была чисто автоматическая реакция. - Негрита, Кларита, - шепнула я то, что слышала от доньи Мерседес. В слабом усилии она попыталась поднять руку. Я опустила ей на ладонь ожерелье. Тихо завывая, она прижала медали к груди. Казалось, она втягивает в себя какую-то магическую силу. Вздутые вены на шее опали, дыхание успокоилось. Зрачки уменьшились, и я заметила, что в ее глазах больше не было темноты, в них засиял янтарно-коричневый свет. Слабая улыбка коснулась ее губ, насухо прикленных к зубам. Закрыв глаза, она отпустила медали и боком скользнула в постель. Донья Мерседес вошла так тихо, что мне показалось, будто она материализовалась около кровати по вызову теней, кружившихся по комнате. В руках она держала большую алюминиевую кружку, наполненную ужасно пахнувшим зельем. В своей руке она крепко сжимала пачку газет. Закусив губы, она жестом приказала мне хранить молчание, затем поставила кружку на ночной столик и опустила газеты на пол. Она подняла с постели золотое ожерелье и повесила его себе на шею. Зашептав молитву, донья Мерседес зажгла свечу и, покопавшись в своей корзине, вытащила крошечный комочек белого теста, завернутого в листья. Она скатала тесто в шарик и бросила его в кружку. Шарик мгновенно с шипением растворился. Она помешала зелье пальцем и, попробовав его, поднесла кружку к губам Клары. - Пей, - приказала она. Молча, со странно бесстрастным выражением, целительница наблюдала, как Клара глотает жидкость. Едва заметная улыбка появилась на лице молодой женщины. Из ее губ вырвался резкий смех, который перешел в ужасную болтовню. Я не могла разобрать ни одного слова. Секундой позже она улеглась в постель, прерывисто шепча извинения и умоляя о прощении. Совершенно не затронутая ее вспышкой, донья Мерседес склонилась над Кларой и начала массировать область вокруг ее глаз. Пальцы целительницы описывали круги одинакового диаметра. Она передвигалась к ее вискам, затем мазками, идущими вниз, начала массировать оставшуюся часть лица, словно сдирала липкую маску. Искусно передвинув Клару на край постели, она расположила ее голову над газетами и давила на спину Клары до тех пор, пока ту не вырвало. Одобрительно крякнув, донья Мерседес осмотрела темную массу на полу, завернула ее в бумагу и связала узел веревкой. - сейчас мы похороним это месиво где-нибудь снаружи, - сказала она и одним быстрым движением подняла Клару на ноги. Она ласково отерла ее лицо и поправила пояс на ее халате. - Музия, - позвала донья Мерседес, обернувшись ко мне. - возьми другую руку Клары. Поддерживая ее с двух сторон, мы медленно прошли коридор, ведущий во двор, и спустились по широким цементным ступеням вниз по склону, туда, где росли фруктовые деревья. Здесь донья Мерседес похоронила сверток в глубокой яме, которую она заставила меня вырыть. Клара стояла на каменной ступеньке и равнодушно смотрела на нас. За шесть дней Клара окрепла. Каждый раз после обеда, ровно в шесть часов, я привозила донью Мерседес в гасиенду эль ринко. Она лечила Клару таким же образом. Каждая встреча заканчивалась под деревом, где мы хоронили узел из газет, который с каждым днем становился все меньше и меньше. На шестой и последний день, несмотря на усилия, Клару не вырвало. Тем не менее донья Мерседес заставила ее похоронить пустой обвязанный веревкой пакет. - Сейчас с ней все в порядке? - спросила я по дороге домой. - встреч больше не будет? - Не совсем. И это ответ на два твоих вопроса, - сказала она. - начиная с завтрашнего дня, ты будешь видеться с Кларой каждый день. Это будет частью ее лечения. - она ласково похлопала меня по руке. - ты будешь беседовать с ней. Это принесет ей много хорошего. И, - добавила она в раздумьи, - это также будет полезно для тебя.

С одеждой и обувью в руках Клара вбежала из коридора в ванную. Бросив все на пол, она сняла ночную рубашку и залюбовалась своим отражением в зеркальной стене. Она подошла поближе, рассматривая, на сколько за ночь подросла ее грудь. Довольная улыбка пробежала по ее лицу, когда она склонила голову и распустила волосы. Напевая легкий мотив, Клара пустила горячую и холодную воду в огромную ванну в виде раковины, затем подошла к туалетному столику и тщательно осмотрела все флаконы, расставленные на мраморной поверхности. Не зная, какой из шампуней выбрать, она понемногу отливала в воду из каждого. На миг она остановилась, рассматривая пузырьки пены. В пириту все было иначе. Воду там брали из реки или из крана у дороги, а затем несли по холму в жестяных канистрах. Лишь год прошел с тех пор, как она приехала в эль ринко, но ей казалось, что она живет в этом длинном старом доме вечно. Ей не хотелось вспоминать свою жизнь в пириту. И воспоминания увядали, словно мимолетные грезы. Ей помнилось только лицо бабушки и звук качалки, скрипящей по грунтовому полу, и тот последний день ее пребывания в лачуге. - Ты стала совсем взрослой, Клара, - прошептала бабушка. Ее лицо выглядело более старым и уставшим, чем когда-либо прежде. И в этот миг девочка поняла, что этот самый близкий и родной человек скоро умрет. - Всему свой черед, - сказала бабушка, уловив мысли внучки. - когда тело готово умереть, ничего не остается, как только лечь и закрыть глаза. Я уже обменяла свою качалку на гроб, осталось сменить эту лачугу на кладбище. - Но бабушка... - Молчи, дитя, - прервала ее старая женщина. Она вытащила из кармана носовой платок, развязала узелок в одном углу и отсчитала несколько монет, которые откладывала на черный день. - этого тебе будет достаточно для поездки в эль ринко. Она коснулась пальцами лица девочки и погладила ее длинные волнистые волосы. - никто не знает, кто твой отец, но мать твоя была внебрачным ребенком дона луиса. Она осталась в каракасе после твоего рождения. Твоя мать по-прежнему ищет удачи, но удачу не надо искать. - ее голос угас, она сбилась с мысли. Немного погодя старушка добавила: - я уверена, что дон луис примет тебя как внучку. Он владелец гасиенды эль ринко. Он стар и одинок. - она взяла в свои руки ладони девочки, прижала их к своим морщинистым щекам и поцеловала родинку в форме листа на ее правой ладони. - покажи это ему. Свет свечи перед фигуркой христа расплылся в глазах ребенка. Взгляд девочки вновь скользнул по раскладушке в углу, по корзине, набитой накрахмаленным, невыглаженным бельем, по коляске, в которой она возила свою бабушку. В последний момент ее глаза остановились на старой женщине. Та сидела в кресле с откинутой головой, ее пустой взгляд был устремлен вдаль, лицо сжимали судороги смерти. Когда автобус подвез ее прямо к арке в стене, окружавшей эль ринко, уже смеркалось. Она прошла по склону, где на террасах ровными рядами росли фруктовые деревья. На полпути девочка резко остановилась и замерла, все ее существо было захвачено видом небольшого дерева, покрытого белым цветением. - Это яблоня, - раздался голос. - а ты кто? Откуда приехала? На секунду она подумала, что это дерево говорит с ней, но тут же увидела старика, который стоял рядом с ней. - я упала с этой яблони, - сказала она, протягивая руку для знакомства. Он, по-видимому, этого не ожидал и удивленно смотрел на ее руку. Вместо того, чтобы пожать ее, он нежно взял руку девочки в свою. - странно, - прошептал старик, его большой палец погладил родинку в форме листа. - кто ты? - спросил он еще раз. - Мне кажется, я твоя внучка, - сказала она с надеждой. Он понравился ей с первой же минуты. На вид старик был слаб и хрупок, с серебристо-белыми волосами, которые разительно отличались от его загорелого лица. От носа к уголкам губ сбегали две глубокие бороздки. Интересно, подумалось ей, отчего они возникли: от волнений и тяжелого труда или от частых улыбок? - Кто послал тебя ко мне? - спросил старик, его большой палец все еще поглаживал листовидную родинку. - Моя бабушка. Элиза Гомес из Пириты. Когда-то она ??????????????? Здесь. А вчера вечером она умерла. - А как тебя зовут? - спросил он, изучая ее лицо с большими янтарно-коричневыми глазами, тонким носиком, полным ртом и решительным подбородком. - Она звала меня Ла Негра... - она запнулась под его пристальным взглядом. - Ла Негра Клара, - сказал он. - так звали мою бабушку. Она была такая же темненькая, как и ты. - он повел ее вокруг яблони. - это дерево было размером с маленькую веточку петрушки, когда я привез его из путешествия по европе. Люди смеялись надо мной, говоря, что яблони никогда не будет расти в тропиках. Сейчас она уже старушка. И пусть она высоко не выросла, но все же приносит кое-какие фрукты. Иногда она стоит вся в белом. - он печально посмотрел на нежные лепестки, затем его взгляд перешел на любознательное личико девочки. - это прекрасно, что ты упала с яблони. Так мне подарков еще не дарили. Голос Эмилии пробудил Клару от мечтаний - Неграааа, - крикнула она, просовывая в щель двери свою голову. - поторопись, детка. Я слышала, как подъезжает машина. Клара торопливо выскочила из ванны, обтерлась и почти мокрая скользнула в свое любимое платье. Платье было прекрасного желтого цвета с маргаритками, вышитыми вокруг воротничка, рукавов и пояса. Взглянув на себя в зеркало, она радостно хихикнула. Платье делало ее еще темнее, но оно нравилось ей. Она не сомневалась, что кузену Луизито оно тоже понравится. Он проведет в эль ринко целое лето. Правда, она никогда не видела его. Прошлое лето он вместе с родителями путешествовал по европе. Услышав шум машины, Клара побежала по коридору в гостиную и в открытое окно увидела блестящий черный лимузин. Она с благоговением рассматривала шофера в кожаной куртке и тучную женщину, одетую в белую блузу. С хмурыми лицами они начали выгружать бесчисленные чемоданы, коробки, корзины и птичьи клетки. Не говоря ни слова, они вносили все в дом, наотрез отказавшись от услуг Эмилии, которая выбежала помочь им. Вскоре они закончили разгрузку, и громкий, неприятный гудок огласил окрестности. Через минуту вторая машина, такая же большая, черная и блестящая, въезжала во двор. Сначала появился небольшой толстый мужчина, одетый в бежевую гваяберу, панаму и черные брюки, заправленные в сапоги. Клара узнала в нем рауля, очень важную персону в правительстве и зятя ее ????????????? ?????? ????????? ??????????????? ?????????????? ?????????? - Дон луис! - закричал рауль. - я привез твоих дочек. Вот они, три грации! - он низко поклонился, почти коснувшись земли своей шляпой, затем открыл заднюю дверь лимузина и помог выйти трем женщинам: близняшкам Розарио и Марии, и младшей сестре Марии Магдалене, своей жене. - Луизито, - позвал Рауль, открыв переднюю дверь машины. - помоги мне с этими... Клара не стала дожидаться конца его фразы и побежала во двор. - Луизито! Я тебя ждала. - она остановилась как вкопанная. Девочка растерянно смотрела на маленького мальчика, который опирался на костыли. - я не знала, что ты попал в аварию. Покраснев, Луизито взглянул в ее темное лицо. - я не был в аварии, - деловито ответил он. Для такого маленького и тщедушного существа, как он, у него был довольно громкий голос. - я болел полиомиелитом, - объяснил он, заметив ее недоумение и добавил: - я калека. - Калека? - переспросила она. - мне никто не говорил об этом. - его маленькие белые руки и темные локоны, обрамлявшие бледное, утонченное лицо, казались ей чем-то не от мира сего. Он напоминал ей цветение яблони. Она знала, что ему тринадцать лет, на год больше, чем ей, но выглядел он лет на семь или восемь. Его губы, загнувшись в уголках, подергивались, словно он догадался о ее мыслях и едва сдерживал смех. - Ах, Луизито. - она вздохнула с облегчением и поцеловала его в щеку. - ты прямо как ангел. - Кто это? - спросила одна из близняшек, поворачиваясь к Эмилии, - это крошка помогает тебе на кухне? Она твоя родственница? - Я Клара! - ответила девочка, присев между экономкой и теткой. - Ла Негра Клара, ваша племянница! - Моя кто? - взвизгнула женщина, хватая Клару за руку и встряхивая ее. - Негрита Кларита, - возбужденно закричал мальчик. Опираясь на один костыль, он подскочил к ней. - разве ты не слышала, тетушка? Она моя кузина! - взяв руку Клары, он оттянул ее подальше от родителей и теток. - Ну, показывай, где прячется дедушка. Прежде чем Клара успела объяснить, что дедушка в городе, Луизито свернул на широкую песчаную аллею, ведущую к фруктовому саду за домом. Он передвигал свои костыли так быстро и ловко, что больше походил на обезьяну, чем на калеку. - Луизито! - крикнула ему вслед Мария дель Розарио. - тебе нужен отдых. Поездка была долгой и утомительной. К тому же такая жара. - Оставь его в покое, - вмешался рауль, сопровождая в дом супругу. - свежий воздух пойдет ему на пользу. - Где дедушка? - спросил Луизито, опускаясь на землю в тени мангового дерева, нависшего над стеной. - В городе, - отозвалась Клара, пристраиваясь рядом с ним. Она очень радовалась тому, что не поехала в этот день с дедушкой. Обычно они заезжали сначала в парикмахерскую, потом в аптеку, где он покупал новейшие медикаменты, которые, кстати, никогда сам не принимал, потом в бар, где он выпивал стаканчик бренди и играл в домино. Но сегодня она не променяла бы встречу с Луизито ни на что на свете. - Вот удивится дедуля. Он ждет тебя не раньше вечера, - затараторила Клара. - давай сбежим в город и никому ничего не скажем. - Я не могу гулять так далеко. - Луизито опустил голову и грустно оттолкнул свои костыли. Клара пососала свою нижнюю губу. - мы все же сделаем это, - заявила она с лютой решимостью. - я покачу тебя в огородной коляске. Я это здорово умею. - она положила руку ему на губы, чтобы он не прерывал ее. - все, что тебе надо сделать - это залезть в коляску и сидеть. - она показала рукой на узкую калитку в стене. - встретимся здесь. - и, не дав ему времени на возражения, она вскочила и побежала к сараю за инструментами. - Видишь, как все просто. - Клара засмеялась и помогла ему устроиться в коляске. - никто не узнает, где мы. - она положила костыли на его колени и покатила его по широкой, недавно проложенной дороге мимо фабрик и незастроенных пустырей. Тяжело дыша, Клара затянула коляску на крутой холм. Жара раскачивала окрестности в волнах зноя. Мерцающий свет слепил глаза. Ее бабушка весила гораздо больше, но Клара никогда не катала ее так далеко. - Он всегда ходит в город по этой дороге, - сказала она, вытирая ладонью пыль и пот со своего лица. - держись крепче, Луизито! - крикнула она, толкнув коляску вниз по склону, по траве, зеленой от недавних дождей. - Ты гений, - кричал мальчик, заливаясь смехом. - это лучшее, что может быть на свете! Ты вернула мне счастье. А счастье - это то, что делает людей здоровыми. Я знаю это, потому что сам калека. Он взволнованно показал своим костылем в небо. - смотри, Клара. Посмотри на грифов над нами. Они так сильны и так свободны. - он схватил ее руку. - взгляни на них! Взгляни на их раскинутые черные крылья! Как вытянуты их ноги под хвостами. Взгляни на их хищные морды, измазанные кровью. Я могу поспорить с тобой, что они счастливы. - Здесь поблизости бойня, - объяснила Клара. - Толкай меня туда, где стая грифов на земле, - просил он, показывая на площадку, где птицы, словно черные тени, сидели у стен бойни. - Быстрее, Клара! - кричал он. - быстрее! Грифы поскакали в сторону, затем лениво поднялись в воздух и, низко облетев круг над ними, взмыли в вышину. Рассматривая его покрасневшее лицо, его глаза, блестевшие от возбуждения, Клара знала, что подарила ему счастье. На секунду она отвлеклась и не успела обогнуть большой камень. Луизито упал в заросли высокой травы. Он лежал совершенно неподвижно и выглядел мертвым. - Луизито, - тревожно окликнула его Клара, встав перед ним на колени. Он не отвечал. Она осторожно перевернула его. На лбу из ранки сочилась кровь, а щеки были поцарапаны колючками. Его веки с трепетом открылись. Его глаза, испуганные и озадаченные, смотрели на нее. - Ты ушибся, - сказала она. Взяв его руку, Клара прижала ее к своему лбу и показала ему его окровавленные пальцы. Но он выглядел таким счастливым и довольным, что девочка просто рассмеялась. - Давай посмотрим, может быть ты поцарапался где-то еще, - предположила она. - как твоя нога? Он сел поднял штанину и сказал: - тяги на месте. Когда тяги выворачиваются, мой отец знает, как поправить их. - Ну а как сама нога? - настаивала она. - все в порядке? Луизито грустно покачал головой. - она никогда не бывает в порядке, - прошептал он и быстро поправил брюки. Мальчик долго объяснял ей, что такое полиомиелит. - я был у многих докторов, - рассказывал он. - отец возил меня в соединенные штаты и в европу, но я так и остался калекой. - последние слова он кричал с таким надрывом, что его схватил приступ кашля. Он робко взглянул на нее. - я пойду с тобой, куда бы ты ни захотела, - сказал он, опустив голову на ее плечо. - Клара, а ты правда моя кузина? - Ты думаешь, что я слишком черненькая, чтобы быть твоей кузиной? - спросила она. - Нет, - ответил он задумчиво. - ты слишком хорошая, чтобы быть моей кузиной. Ты единственная, кто не смеется надо мной, и в то же время не смотрит на меня с жалостью и презрением. - он вытащил из кармана белый платок, сложил его треугольником, затем скатал и обвязал им лоб. - наверно это лето будет самым лучшим в моей жизни. - в голосе мальчика чувствовалась и радость и грусть. - поехали, кузина, вперед, на поиски нашего дедушки!

Прежде чем открыть дверь столовой, Клара пригладила за уши непокорные прядки волос. После приезда тетушек из каракаса дедушка и она больше не завтракали на кухне. Мария дель Розарио сидела в дальнем конце стола, украшенного цветами в вазах, и нетерпеливо общипывала лепестки. Мария дель Кармен уткнулась в служебник и молча сидела рядом с сестрой. Родители Луизито, прогостив несколько дней в эль ринко, уехали в европу. - Доброе утро, - пробормотала Клара, занимая свое место у длинного стола рядом с Луизито. Дон луис приподнял глаза со своей тарелки и заговорщицки подмигнул ей. Ему хотелось подразнить близняшек, и он продолжал макать булку в кофе, шумно обсасывая ее. Тетки никогда не ели перед мессой. Спрятавшись за шоколадницу, Клара украдкой смотрела на неодобрительные лица близняшек. Как они были непохожи на тех юных красивых девочек, чьи портреты висели в гостиной. Их желтые лица, их впалые щуки, темные волосы, связанные на затылке в небольшие пучки, напоминали ей ожесточенных монахинь, которые преподают в школе катехизис. Самой вредной была Мария дель Розарио. В ее присутствии Клара всегда чувствовала тревогу и беспокойство. У Марии дель Розарио были нервные глаза человека, который долго не спал. Глаза, полные нетерпения и тревоги. Глаза, которые всегда следили и осуждали. Она выглядела приятной только тогда, когда все шло по ее желанию. И наоборот, Мария дель Кармен была почти незаметной. Ее глаза, прикрытые тяжелыми веками, сгибались под тяжестью какой-то родовой усталости. Ходила она бесшумно, а говорила так тихо, словно двигала губами по принуждению. Резкий голос Марии дель Розарио прервал наблюдения Клары. - Клара, Луизито не уговорил тебя составить нам компанию на ????????? ?????? В это воскресенье? - обратилась она к девочке в такой манере, словно объявляла приговор. - Нет. Она не пойдет, - ответил за нее Луизито. - мы собираемся туда вечером, с Эмилией. Чтобы скрыть улыбку, Клара засунула в рот оладью. Она знала, что Мария дель Розарио настаивать не будет. Клара ненавидела воскресные мессы, а здесь никто не хотел перечить Луизито. Он не слушал никого, кроме дедушки. Стоило его тетушкам хоть в чем-нибудь пойти наперекор его желаниям, он начинал наводить на них ужас. Его неистовство выражалось в безумных ударах костылями по всему, что стояло перед ним, в непристойных жестах и сквернословии. Все это приводило женщин в крайнюю слабость. - Клара, заканчивай завтрак, - приказала Мария дель Розарио. - служанке надо все убрать, прежде чем мы уйдем. Она тоже пойдет с нами в церковь. Клара проглотила остатки шоколада и отдала чашку высокой серьезной женщине, которую близняшки привезли с собой из каракаса. Она была с Канарских островов и вела в доме хозяйство. Эмилию это нисколько не огорчало, и ее единственная забота заключалась в том, чтобы готовить пищу для дона луиса. Он категорически отказывался есть вегетарианские блюда, обожаемые тетушками. - даже собаки не будут есть эту дрянь, - говорил он всякий раз, когда они приступали к трапезе. Кларе тоже не очень нравились вегетарианские блюда, но она считала верхом элегантности ежедневные поездки Марии дель Розарио на поля португальских фермеров, где она сама собирала растения для еды, причем платила за них вдвое больше, чем Эмилия на субботнем открытом рынке.
Как только Клара услышала в коридоре легкий стук костылей Луизито, она выскочила в окно и побежала на холм к манговому дереву, росшему у стены. Не заботясь о своем желтом платье, она вытянулась во всю длину на земле и сбросила башмачки. Не находя удобной позы, она поворачивалась и так и этак. Кровь стучала в ее висках, в груди и бедрах. Это наполняло ее странным желанием, которого она не могла понять. Услышав, что Луизито подходит, Клара резко села. - Почему ты не отзывалась? - спросил он, опускаясь на землю рядом с ней. Он положил костыли и добавил: - они все ушли, кроме дедушки, конечно. Улыбаясь, она смотрела ему в лицо с нежным восхищением. Луизито выглядел сонным, тихим, милым, и в то же время отважным. Ей хотелось рассказать ему так много вещей, но она не могла выразить их. - поцелуй меня, как это делают в кино, - потребовала она. - Хорошо, - шепнул он, и это слово было ответом на все ее смятение, на то странное желание, которого она не понимала. - ах, Негрита, - шептал он, зарываясь лицом в ее шею. Она пахла землей и солнцем. Его губы шептали, но звука не было. С широко открытыми глазами она наблюдала, как он снимает свои брюки. Она не могла оторвать взгляда. Его лицо разгоралось растущим воодушевлением, его глаза казалось таяли между длинных ресниц. Бережно, чтобы стальные тяги его протеза не причинили ей боль, он лег на нее.

- Мы останемся вместе навсегда, - говорил Луизито. - я скажу родителям, что только в эль ринко мое счастье. И они пришлют мне репетитора сюда. Клара закрыла глаза. Последние три месяца ее любовь к Луизито стала безумной. Каждый день они наслаждались друг другом в тени мангового дерева. - да, - шептала она, - мы всегда будем вместе. - она обняла его и прижала к себе. Клара не поняла, что услышала первым: приглушенный вздох Луизито или ужасный вопль Марии дель Розарио. Тетушка заходилась в крике. Она подбежала поближе и, понизив голос, грозно зашипела: - Луизито, ты опозорил честь нашей семьи. То, что ты сделал, нельзя даже выразить. - ее строгие, неумолимые глаза ни на секунду не отрывались от красного и белого цветения, нависшего над стеной. - и все из-за тебя, Клара, - продолжала она, - твое поведение не удивительно. Я не сомневаюсь, что ты кончишь той же сточной канавой, откуда и вылезла. - она засеменила по ступенькам. На самом верху тетушка остановилась. - мы вернемся в каракас сегодня же, луис. И можешь не закатывать своих истерик. Теперь они тебе не помогут. Все твои жесты противные, вся ругань - это ничто по сравнению с тем, что ты натворил. Луизито зарыдал. Клара обхватила ладонями его побледневшее лицо и вытерла кончиками пальцев слезы на его ресницах. - мы будем любить друг друга вечно. Мы всегда будем вместе, - сказала она и только тогда позволила ему уйти.
Только сейчас Клара заметила вечерние тени, омрачившие все вокруг нее. Сквозь пелену слез она посмотрела на дерево перед ней. Листва, отпечатанная на звездном небе, сплетала неожиданные непредсказуемые формы. Быстрый ветер тут же стирал узоры, и все, что запоминалось, было звуком ветра - одинокого плача о прошедшем лете. - Клара, - позвал дедушка. Рыдая от угрызений совести и тревоги, она не ответила. Огонек среди фруктовых деревьев больше не шевелился. Уверенность в том, что дедушка будет ожидать ее ответа всю ночь, наполнила ее благодарностью. Она медленно поднялась, стряхивая листья и сырость со своего платья. - дедушка, - тихо позвала она, направляясь к огоньку - любви и пониманию - который ожидал ее. - Взгляни на эту яблоню, - шепнул дон луис. - я думаю, она снова зацветет следующим летом.

28

Двумя неделями позже, в воскресный полдень, донья Мерседес сообщила нам, что собирается навестить эль ринко. - Клара снова больна? - встревоженно спросила я. - Нет, - успокоила меня донья Мерседес, поднимаясь с гамака. - я хочу проверить, как она выполняет мои инструкции. Она довольно своенравная пациентка. Донья Мерседес опустила руки мне на плечи. - сегодня мы с тобой должны помочь Кларе. Мы повернем для нее колесо случая. - она повернулась к платяному шкафу, который закрывал дверь, ведущую на улицу, нашарила ключ, но прежде чем отпереть его, взглянула на меня и сказала: - собери все свои вещи и отнеси их в джип. Увидев, что ты упаковалась, Клара подумает о твоем отъезде в каракас. Это натолкнет ее на решение воспользоваться твоей поездкой. В глубине души она знает, что ей будет лучше только в том случае, если она покинет эль ринко. Сначала я была поражена тем, что многие из моих вещей пропали, но затем вспомнила, как отдала большинство из них юным пациентам Августина. - История Клары для тебя просто счастливая находка, - говорила донья Мерседес, помогая мне укладывать чемодан. - по крайней мере я не ожидала такого. История возникла из ничего, но она очень кстати. Поэтому я поощряла тебя говорить с Кларой и проводить с ней время. Я уверена, что в ее тени ты наконец смогла ощутить движение колеса случая в ее жизни. Она - это человек с врожденным даром, естественным контролем над тенью ведьмы. Действительно, Клара была очень сильной личностью. Правда, я чувствовала, что эмоциональные конфликты делали ее несколько мрачной; она казалась, по крайней мере мне, всегда озабоченной, обдумывающей что-то невысказанное. Донья Мерседес согласилась с моей оценкой Клары и добавила, что Кларе просто необходима наша помощь, причем совместная. - И мы поможем ей, - продолжала она. - Клара так сильна, что в данный момент заставляет наши тени работать на себя. - Что все это значит, донья Мерседес? - Это значит, что ты и я поможем ей уехать, но не потому, что мы такие уж добрые самаритяне, а потому, что она вынуждает нас делать это. Что-то внутри принуждало меня не соглашаться с ней или, вернее, привести все в порядок. - Никто не принуждает меня делать что-либо, - сказала я. Донья Мерседес насмешливо оглядела меня, затем подняла мой чемодан и положила его на заднее сиденье. - Ты хочешь сказать, что пальцем не шевельнешь, чтобы помочь ей? - спросила она шепотом. - Нет. Я этого не говорила. Я просто сказала, что Клара меня не принуждает. Я с радостью сделаю это сама, без ее просьб ко мне. - Ах, ну это же звено. Клара заставляет нас, не говоря ни слова. Ни ты, ни я не можем остаться бесстрастными. Так или иначе, мы были в ее тени слишком долго.

В зеркале заднего обзора я увидела туманную одинокую фигуру Канделярии. Она махнула мне на прощанье и привязала к антенне джипа связку желтых, голубых и красных лент. Они шумно кружились на ветру. - Как ты думаешь, может быть, Канделярия хочет поехать с нами в каракас? - спросила я донью Мерседес. - Нет, - прошептала она сквозь дремоту. - Канделярия ненавидит каракас: как только она достигает окраин столицы, у нее начинаются головные боли. Когда я остановилась перед эль ринко, донья Мерседес выскочила из машины и бросилась в дом. Я быстро нагнала ее, и мы поспешили, увлекаемые звуками метлы. Клара убирала патио. Она посмотрела на нас, улыбнулась, но ничего не сказала. Казалось, что она подметает тишину и тени, на земле не было ни одного листочка. Донья Мерседес зажгла две свечи на каменном парапете фонтана, закрыла глаза и стала ждать, когда Клара кончит уборку. - Я сделала все так, как ты мне говорила, - сказала Клара, усаживаясь между двух зажженных свечей. Донья Мерседес, не глядя на нее, начала нюхать воздух, пытаясь распознать какой-то неуловимый аромат. - слушай внимательно, Клара, - резко сказала она. - единственной вещью, которая поможет тебе обрести здоровье, будет твой отъезд из этого дома. - Почему я должна бросать его? - встревоженно спросила Клара. - дедушка оставил этот дом мне. Он хотел, чтобы я оставалась здесь. Он хотел, чтобы у тебя был дом, - поправила ее донья Мерседес. - но он не хотел, чтобы ты оставалась здесь. Почему ты не вспомнишь того, что он сказал тебе перед смертью? Донья Мерседес казалась совершенно безразличной к волнениям Клары. Она зажгла сигару и курила ее медленно, ровными затяжками, массируя в то же время голову и плечи Клары. Она выдувала дым так, словно вырисовывала в воздухе контур молодой женщины. - Этот дом населен призраками и воспоминаниями, которые не принадлежат тебе, Клара, - продолжала она. - ты только гость в этом доме. Ты царствовала здесь с момента своего приезда лишь потому, что имела удачу и силу. Они помогали тебе воздействовать на людей, легко общаться с ними. Но теперь их больше нет. Время твоей удачи прошло. И только призраки остались с тобой. Призраки и тени, которые тебе не принадлежат. - Что же мне делать? - заплакав спросила Клара. - Уезжай в каракас! - воскликнула донья Мерседес. - уезжай и помирись с Луизито. - Вот оно что! - возмущенно закричала Клара. - как ты смеешь предлагать такое? Это просто неприлично. - Это слова твоих теток. - донья Мерседес весело посмотрела на нее, откинув голову и расхохоталась. - не будь ослицей, Клара. Если что и неприлично, так это притворяться ханжой. Ну-ка вспомни, чем ты занималась с Луизито, когда тебе было двенадцать? Клара молчала, собираясь с мыслями. - я не буду торопиться с решением. - она улыбнулась, очертив носком трещину в цементной плите. - пока я не могу оставить все это. - Если ты не тряпка, то сможешь, - отозвалась донья Мерседес, - отозвалась донья Мерседес. - Музия собралась уезжать сегодня. Мы можем отвезти тебя к Луизито. - А как же Эмилия? - спросила Клара. - Эмилия будет счастлива с твоими тетушками. Они же хотят вернуться в эль ринко. Эти места наполнят их воспоминаниями и забытыми чувствами. Это будет их лучшее время. Тени прошлого затуманят настоящее и развеют их разочарование. Донья Мерседес замолчала на секунду и, чтобы придать своим словам большую настойчивость, взяла руки Клары в свои. - Надень свое желтое платье. Желтый цвет идет тебе. Он дает тебе силу. Скорее переодевайся. Не надо больше ничего. Когда ты приехала в эль ринко, на тебе было только одно платье: так и уходи. - заметив колебания Клары, она подлила масла в огонь. - это твой последний шанс, девочка. Я уже говорила Музии, что тебе будет лучше только в том случае, если ты будешь любить Луизито так же страстно и бескомпромиссно, как делала это в детстве. Крупные слезы покатились из глаз Клары. - но я люблю его, - прошептала она. - ты знаешь, что я никого не любила, кроме него. Донья Мерседес внимательно взглянула на нее. - это правда, - произнесла она и, обернувшись ко мне, добавила: - у нее была дюжина богатых ухажеров. Она получала злобное удовольствие, разочаровывая их всех. Насколько я помню, она всех обставила. Клара громко расхохоталась. Она обняла донью Мерседес за плечи и поцеловала в щеку. - ты всегда все преувеличиваешь. - ее тон выдавал, в каком она была восторге. - но, несмотря на всех моих поклонников, я никого не любила, кроме Луизито. Донья Мерседес подхватила ее под руку и повела в комнату. - вырвавшись отсюда, ты сможешь любить Луизито так же, как любила его под облупленными стенами эль ринко. - она подтолкнула ее. - иди и одень свое желтое платье. Мы подождем тебя в джипе. Несмотря на описание Кларой Луизито, я была удивлена, увидев поразительно красивого мужчину, который встретил нас в каракасе в своих апартаментах. Я знала, что ему около двадцати лет, но выглядел он как подросток. У него были черные курчавые волосы, зеленовато-желтые глаза и гладкая белая кожа. Когда Луизито улыбался, на его щеках появлялись ямочки. Он сильно хромал, но ничего неуклюжего в его движениях не было. Его привлекательность и уверенные манеры не давали ни малейшего повода для жалости. Луизито не удивился, увидев нас. А когда он угостил нас пышным обедом, я поняла, что донья Мерседес все устроила заранее. Мы гостили у них допоздна. Это была незабываемая ночь. Я никогда не видела донью Мерседес в таком прекрасном настроении. Ее безупречное умение подражать людям, которых мы прекрасно знали по Курмине, ее бесчисленные смешные истории, ее талант в их драматизации, ее бесстыдное преувеличение превращали анекдоты в незабываемые рассказы. Незадолго перед полночью, отклонив приглашение Луизито остаться на ночь, Мерседес Перальта встала и обняла Клару и Луизито. Она приблизилась ко мне с распростертыми объятиями. - Не обнимай меня так. Ты еще не простилась со мной. Я провожу тебя. - я рассмеялась и вернула ей объятие.

Я потянулась к зажиганию. Вокруг ключа была намотана цепочка. Дрожащими пальцами я распутала ее. Это была длинная золотая цепочка с огромной медалью на ней. - Ты лучше надень ее, - сказала донья Мерседес, взглянув на меня. - это святой Христофор, замечательный покровитель путешественников. - вздох облегчения сорвался с моих губ, когда она села в машину. - так ты будешь лучше защищена. Ведь прежде всего ты путешественница, которая остановилась лишь на миг. Мы не поехали в Курмину. Донья Мерседес направляла меня, указывая на какие-то улицы. Когда у меня появилось чувство, что мы движемся по кругу, она наконец приказала остановиться перед старым зеленым колониальным домом. - Кто здесь живет? - спросила я. - Здесь жили мои предки, - ответила она. - это был их дом. А я только лист этого громадного дерева. - она смотрела на меня так внимательно, словно отпечатывала мое лицо в глубине своих глаз. Склонясь поближе, она шепнула в мое ухо: - ведьма, имея удачу и силу, вращает колесо случая. Силу можно растить и холить, но удачу нельзя заманить. Ее ничем не завлечь. Удача независима от магии и окружения людей. Она делает свой собственный выбор. Донья Мерседес пробежала пальцами по моим волосам и добавила: - вот почему она так привлекает ведьм. Меня наполнило странное предчувствие. Я взглянула на нее вопросительно; но она потянулась к своей корзине и вытащила оттуда красновато-коричневый лист, по форме похожий на бабочку. - Посмотри на него внимательно, - сказала она, передав мне лист. - души моих предков приказали мне всегда носить с собой сухой лист. Я - этот лист, и мне хочется, чтобы ты забросила его в окно. - она показала на дом перед нами. - когда ты бросишь его, прочти заклинание. Я хочу узнать, как сильны твои заклинания. Желая ублажить ее, я осмотрела лист под разными углами, поворачивая его так и этак. Я обшарила взглядом все его внутренности, всю его поверхность. - он действительно красив, - признала я. - Брось его в окно, - повторила она. Я перелезла через чугунную решетку, оттолкнула в сторону тяжелую портьеру и, когда заклинания полились из меня, бросила лист внутрь. Вместо того, чтобы упасть на пол, лист взлетел в верхний угол, к потолку. Это был уже не лист, а огромный мотылек. Я спрыгнула в тревоге на землю. Мерседес Перальты в джипе не было. Уверенная, что она вошла в дом, я тихо постучала в дверь. Она открылась. - донья Мерседес, - прошептала я и шагнула внутрь. Дом, постройки вокруг патио и темные коридоры напоминали молчаливый темный монастырь. С черной крыши свисали длинные кровельные желоба и металлические кольца болтались в старых, торчащих гнездах. Я вышла в центр патио, к плакучей иве, окутанной туманом. Крошечные серебряные капли росы на ее листьях, словно призрачные бусы, беззвучно скользили в фонтан. Порыв ветра встряхнул иву, забросав меня сухими листьями. Охваченная необъяснимым ужасом, я выбежала на улицу. Усевшись в джип, я решила обождать Мерседес Перальту. Под сиденьем что-то было. Я нашла там пачку с записями, нащупала фотоаппарат и кассеты. Я озадаченно осмотрелась. Ничего, кроме одежды, в машине должно быть не было. К моему великому удивлению, на заднем сидении я обнаружила пакет. В нем были мои дневники и ленты. К пакету была приклеена недописанная записка. Я узнала четкий почерк Канделярии. "Прощание ведьмы - как пыль на дороге: оно прилипает, если пытаешься отбросить его прочь."

ЭПИЛОГ

Я вернулась в Лос-Анжелес, а потом уехала в мексику к Флоринде. Выслушав подробное изложение моих приключений, она подчеркнула необычность и необъяснимость того, что моя жизнь в мире доньи Мерседес началась с ее собственной записки, а окончилась запиской Канделярии. Высмеяв то, что она называла моей отчаянной доскональностью, Флоринда тем не менее посоветовала мне посмотреть, могу ли я использовать свои многочисленные записи для диссертации. Работая с материалом, я обнаружила, что, несмотря на факт отсутствия разработанного плана исследований, события в доме доньи Мерседес казались заранее предназначенными для моего знакомства со спиритами, ведьмами, целителями, людьми, с которыми они общались, и с тем, что они делали в контексте своей повседневной деятельности. Работая с донье Мерседес, изучая ее собственную систему толкования, я искренне верила, что овладела, по крайней мере интеллектуально, способом целителей рассматривать самих себя, других людей, свое знание. Мне казалось, что моего опыта и записей будет вполне достаточно для диссертации. Но после расшифровки, перевода и анализа лент и дневников я начала сомневаться в своем интеллектуальном мастерстве целителя. Моя попытка подогнать данные под какую-то структуру оказалась тщетной, мои записи пестрели несоответствиями и противоречиями, и моего знания явно не хватало, чтобы заделать эти мощные пробелы. По этому поводу Флоринда цинично заявила: надо либо изменить данные, подогнав их под свои теории, либо забыть о диссертации вообще. Флоринда всегда советовала мне глядеть за поверхность вещей. В случае моих приключений с доньей Мерседес она предложила мне выйти за их возможную академическую ценность. Она считала, что мое академическое пристрастие ослепляло меня большим числом важных аспектов. Я долго читала и перечитывала собранные мной истории доньи Мерседес и наконец поняла то, чего хотела Флоринда. Я поняла, что если лишу свой труд качеств академической ценности и значимости, я должна буду остаться с документом о человеческой ценности - человеческой ценности, совершенно инородной нам, но принимаемой как идеал, стоит нам только вывести себя за обычные рамки отношений. Своими историями донья Мерседес стремилась показать мне, что ведьмы и даже обычные люди, используя удивительные силы, существующие во вселенной, меняют ход событий или ход своей жизни или жизни других людей. Ход событий она называла "колесом случая", и процесс влияния на него - "тенью ведьмы". Она претендовала на то, что мы можем менять все путем прямого вмешательства в процесс и в то же время даже не зная, что мы, собственно, это делаем. Для жителей запада - это немыслимое заявление. Когда мы находим, что влияем на ход событий без прямого вмешательства, то есть без прямого вторжения в них, мы думаем о совпадении, как о единственно серьезном объяснении происходящего, мы верим, что прямое вмешательство представляет собой единственный способ изменения всего. Например, человек истории, как науки, влияет на события комплексом социальных решений. Или в более мелких масштабах с помощью своих поступков люди прямо вмешиваются в жизнь других людей. По контрасту, истории, подобранные доньей Мерседес, позволяли осознать то, с чем мы не были знакомы. Они указывали на непонятную возможность стать более влиятельным в формировании хода событий, отказавшись от прямого посредничества. В целом Флоринда была удовлетворена результатами моей поездки в Венесуэлу. Она хотела, чтобы я получила из первых рук знание о моих скрытых резервах. Ее идея заключалась в том, что, эффективно работая в неизвестном мне окружении, я должна была научиться приспосабливаться к тем ситуациям, которые стояли за границами того, что я знала, принимала и могла предсказать. Флоринда утверждала, что нет ничего более уместного для пробуждения скрытых резервов, чем конфронтация с социально неизвестным. Моя жизнь в доме доньи Мерседес, взаимодействие с ее пациентами и друзьями была тем самым социально неизвестным. Я призналась Флоринде, что ее указания из философии женщины-воина - совершенно непонятные мне тогда - фактически стали основой всех моих действий в то время, пока я оставалась у доньи Мерседес. - Есть много образцов поведения, когда находишься в нормальном окружении, - отозвалась Флоринда, - но когда ты в одиночестве, опасности и темноте, есть лишь один путь - путь воина. По словам Флоринды, я открыла ценность пути воина и смысл всех его предпосылок. Сталкиваясь с неизвестными жизненными ситуациями, я обнаружила, что для того, чтобы не потерять состояние свободы, не покориться чувству собственной важности, нужна неукротимая свирепость, неистовость, и что моральный приговор, навязанные взгляды могут быть преодолены всеутешительной скромностью, которая не является рабством. Флоринда Доннер. Жизнь-в-сновидении FLORINDA DONNER Author of The Witch's Dream and Shabono BEING-IN-DREAMING An Initiation into the Sorcerers' World A HARPER ODYSSEY BOOK Harper San Francisco ФЛОРИНДА ДОННЕР Автор "Сна Ведьмы" и "Шабоно" ЖИЗНЬ-В-СНОВИДЕНИИ ПОСВЯЩЕНИЕ В МИР МАГОВ "СОФИЯ" КИЕВ 1994 Флоринда Доннер. Жизнь-в-сновидении. (Посвящение в мир магов). Пер. с англ.-- К.: "София", Ltd., 1994.--352 с. В новой книге Флоринды Доннер -- женщины-сталкера из партии магов нагваля Карлоса Кастанеды -- мы встречаемся с хорошо знакомыми нам по книгам самого Кастанеды героями -- доном Хуаном, доном Хенаро, женщинами-сновидящими и сталкерами из партии дона Хуана и наконец -- с самим Карлосом Кастанедой, показанным автором в достаточно новом и неожиданном ракурсе обожаемого учителя, безупречного воина, веселого, заботливого и любимого друга. Превращение обычной девушки из среднего класса в мага, обучение сновидению, удивительные встречи и события, описанные в "Жизни-в-сновидении", не оставят равнодушным ни одного из тех, кто с нетерпением ждал выхода каждой новой книги Кастанеды, ибо ученица не уступает в мастерстве своему учителю. "Это столь же захватывающее и таинственное повествование, как и его тема: традиционное обучение женщины-мага в мире дона Хуана". Карлос Кастанеда "Захватывающий рассказ женщины о постижении себя и магии в Мексике наших дней". Оливер Стоун "История Доннер завораживает. Это магический театр небесных актеров, танцующий фейерверк безумных ангелов, молящихся о судьбах мира. Она предлагает нам образец прекрасного вкуса: смесь магии и женской мудрости." Гэбриэл Росс "Доннер бросает вызов самым убедительным социальным мифам о реальности: назначении женщины и природе сновидения." Джудит Пинтар Флоринда Доннер - верная соратница и товарищ Карлоса Кастанеды в его путешествиях в сновидении - представляет удивительный автобиографический отчет о своих захватывающих - иногда даже помимо ее воли - приключениях в мире "жизни-в-сновидении". Иногда завораживающая, иногда таинственная, а иногда веселая и полная юмора книга "Жизнь-всновидении" представляет собой незабываемое духовное приключение. "Повествование столь же захватывающее и таинственное, как и предмет, о котором в нем идет речь: традиционная система подготовки женщин-магов в мире дона Хуана Матуса". Карлос Кастанеда Все права защищены. Любая перепечатка настоящего произведения без разрешения издателя является нарушением авторских прав и преследуется по закону. ©"Хarper & Collns" , 1992 ©Перевод. "София", Киев, 1994 ©"София", Киев, 1994 ©Художник. С. Ерко, 1994 ПЕРЕВОД: И. Алексеевой И. Гаврилюк С. Кондратова И. Патрушевой О. и Ю. Черевко Введение Мой первый контакт с миром магов отнюдь не был чем-то запланированным заранее. Это было скорее случайное событие. В июле 1970 года в северной Мексике я встретила группу людей, и оказалось, что они являются строгими последователями магической традиции, возникшей еще во времена индейцев доколумбовой Мексики. Эта первая встреча оказалась для меня воистину судьбоносной. Она ввела меня в другой мир -- мир, который существует одновременно с нашим. Я провела двадцать лет своей жизни, взаимодействуя с этим миром. Здесь описано, как началось мое вовлечение в этот мир и как оно стимулировалось и направлялось магами, принявшими на себя ответственность за мое пребывание в нем. Среди них самой яркой фигурой была женщина по имени Флоринда Матус. Она была моим учителем и советчиком. Она же оказалась человеком, который дал мне свое имя -- Флоринда, как дар любви и силы. Называть их магами -- это не моя прихоть. "Brujo" или "bruja", что значит колдун или ведьма, -- это испанские слова, которыми обозначаются мужчина или женщина, занимающиеся практикой знахарства. Я всегда возмущалась особым дополнительным оттенком этих слов. Но маги сами успокоили меня, раз и навсегда объяснив, что "магия" означает нечто совершенно абстрактное: способность, которую развили некоторые люди для расширения пределов обычного восприятия. В таком случае абстрактная характеристика магии автоматически исключает какие-либо позитивные или негативные оттенки названий, используемых для обозначения людей, занимающихся практикой магии. Расширение пределов обычного восприятия -- это концепция, возникшая из веры магов в то, что наши возможности выбора ограничены в жизни вследствие того, что они определяются социальной средой. Маги уверены, что социум устанавливает для нас перечень возможностей выбора, а мы сами довершаем сделанное: путем принятия только этих вариантов выбора мы устанавливаем предел нашим практически беспредельным возможностям. К счастью, говорят они, это ограничение относится лишь к нашей социальной стороне и не касается другой, практически недоступной стороны, которая не находится в сфере обычного сознания. Поэтому главные усилия магов направлены на раскрытие этой стороны. Они осуществляют это путем разрушения непрочного, но все же весьма устойчивого щита человеческих представлений о том, что из себя представляют люди и чем они могут быть. Маги считают, что в нашем мире обычных дел есть люди, которые проникают в неизвестное в поисках других видов реальности. Они утверждают, что идеальными последствиями таких проникновений должна стать способность извлекать из такого поиска энергию, необходимую для превращения и для отделения нас самих от заранее определенной реальности. Но, к сожалению, -- утверждают они, -- такие попытки являются ментальными усилиями. Очень тяжело измениться только под влиянием новых мыслей или новых идей. Одной из вещей, усвоенных мною в мире магов, было то, что без ухода из мира и без причинения самим себе боли в этом процессе маги действительно решают изумительную задачу по разрушению соглашения, которым определяется реальность. Глава 1 После посещения обряда крещения ребенка моих друзей в Ногалесе, штат Аризона, мне захотелось пересечь границу Мексики. Когда я покидала дом моей подруги, одна ее гостья, женщина по имени Делия Флорес, попросила меня довезти ее до Эрмосильо. Это была смуглая, среднего роста и крепкого сложения женщина средних лет. Она была величественно-крупной, с прямыми черными волосами, заплетенными в толстую косу. Ее темные сверкающие глаза освещали умное, все еще слегка по-девичьи округлое лицо. Уверенная в том, что она -- мексиканка, живущая в Аризоне, я спросила ее, не нужна ли ей туристская карточка для въезда в Мексику. -- Зачем мне туристская карточка для въезда в собственную страну? -- резко ответила она, расширив глаза в преувеличенном удивлении. -- Судя по вашим манерам и акценту я решила, что вы из Аризоны, -- сказала я. -- Мои родители были индейцами из Оахаки, -- объяснила она. -- Но я -- ладина. -- Что такое ладина? -- Ладинос -- это хитрые индейцы, которые выросли в городе, -- разъяснила она. В ее голосе послышалось удивившее меня странное волнение, но она тут же добавила: -- Они приняли путь белого человека и настолько преуспели в этом, что могут превратить свой путь во что угодно. -- Тут нечем гордиться, -- сказала я осуждающе. -- Несомненно, это не слишком лестно для вас, миссис Флорес. Сокрушенное выражение на ее лице сменилось широкой улыбкой. -- Возможно, ты права, но это -- для настоящего индейца или настоящего белого человека, -- сказала она нахально. -- Сама я совершенно удовлетворена этим. -- Она наклонилась ко мне и добавила: -- Зови меня Делия. Я чувствую, что мы станем большими друзьями. Не зная что сказать, я сосредоточилась на дороге. Мы ехали в молчании до пункта проверки. Пограничник попросил меня предъявить туристскую карточку, но ничего не сказал Делии. Казалось, он не замечает ее -- они не обменялись ни единым словом, ни единым взглядом. Когда я попыталась обратиться к Делии, она повелительно остановила меня предупреждающим жестом руки. После этого пограничник вопросительно посмотрел на меня. Так как я ничего не сказала, он пожал плечами и пропустил меня. -- Как так получилось, что пограничник не потребовал твоих документов? -- спросила я, когда мы отъехали на небольшое расстояние. -- Он знает меня, -- солгала она. И, зная, что я поняла, что она лжет, она разразилась бесстыдным хохотом. -- Я думаю, что напугала его, и он не отважился обратиться ко мне, -- солгала она опять. И снова засмеялась. Я решила сменить тему разговора, лишь бы только предотвратить нагромождение ее лжи. Я начала говорить о злободневных делах, связанных с текущими событиями, но большей частью мы ехали в молчании. Это было довольно удобное и не очень натянутое молчание; оно походило на пустыню, окружающую нас, -- такое же просторное, застывшее и странно успокаивающее. -- Где мне высадить вас? -- спросила я, когда мы въехали в Эрмосильо. -- В деловом центре, -- ответила она. -- Я всегда останавливаюсь в одной и той же гостинице, когда приезжаю в город. Я хорошо знаю владельцев и уверена, что смогу договориться, чтобы ты поселилась в гостинице за ту же плату, что и я. С благодарностью я приняла ее предложение. Гостиница была старой и запущенной. Окна комнаты, которую мне дали, выходили на пыльный внутренний дворик. Двуспальная кровать с пологом на четырех столбиках и массивный старомодный туалетный столик сокращали пространство комнаты до размеров, вызывающих мысли о клаустрофобии. В номере была маленькая ванная, но ночной горшок все-таки стоял под кроватью. Он составлял пару с фарфоровым прибором для умывания, установленным на туалетном столике. Первая ночь была ужасной. Я спала урывками и в своих снах ощущала шорохи и тени, пересекающие стены. Призраки предметов и ужасных животных появлялись из-за мебели. Бледные и призрачные люди то и дело материализовывались из углов. На следующий день я объехала город и его окрестности, а ночью, хотя и была утомлена, пыталась бодрствовать. Когда в конце концов я заснула, в ужасном кошмаре я увидела темное амебообразное создание, крадущееся ко мне от изножья кровати. Радужные щупальца высовывались из его кавернозных пор. Когда существо наклонилось надо мной, я слышала, как оно тихо вздыхало, издавая короткие скрипящие звуки, которые превращались в хрипы. Мои вопли заглушались его радужными нитями, затягивающимися вокруг моей шеи. Создание, как я откуда-то знала, было женщиной. Когда тварь навалилась на меня сверху и стала душить, все вокруг почернело. Этот неопределимый во времени момент между сном и бодрствованием был в конце концов прерван настойчивым стуком в мою дверь и озабоченными голосами постояльцев гостиницы, раздававшимися из холла. Я включила свет и пробормотала через дверь какие-то извинения и объяснения. Моя кожа все еще ощущала кошмар как липкий пот, и я пошла в ванную. Когда я взглянула в зеркало, то едва сдержала крик. Красные линии, пересекающие мое горло, и равномерно распределенные красные точки, сбегающие вниз по груди, выглядели как незаконченная татуировка. В безумном состоянии я упаковала свои сумки. Было три часа ночи, когда я вышла в пустынный вестибюль, чтобы заплатить по счету. -- Куда это ты собралась в такое время? -- спросила меня Делия Флорес, появляясь из двери позади конторки. -- Я слышала о твоем кошмаре. Ты взбудоражила всю гостиницу. Я так обрадовалась, увидев ее, что обняла ее и зарыдала. -- Ну, ну, не плачь, -- бормотала она успокаивающе, поглаживая мои волосы. -- Если хочешь, можешь спать в моей комнате. А я буду охранять тебя. -- Ничто в этом мире не заставит меня остаться в этой гостинице, -- сказала я. -- Я возвращаюсь в Лос-Анжелес сию же секунду. -- У тебя часто бывают кошмары? -- спросила она небрежно, подводя меня к потрескавшейся старой кушетке в углу. -- Время от времени. Всю жизнь я страдаю от ночных кошмаров, -- ответила я.--Ив каком-то смысле даже привыкла к ним. Но в эту ночь все было не так. Это был самый реальный, самый жуткий кошмар, который мне пришлось перенести. Она бросила на меня оценивающий долгий взгляд и затем сказала, лениво растягивая слова: -- Ты не хотела бы избавиться от своих кошмаров? -- Когда она произносила это, то бросила полуукрадкой быстрый взгляд через свое плечо в направлении двери, как если бы кто-то мог оттуда нас подслушивать. -- Я знаю кое-кого, кто действительно может помочь тебе. -- Конечно, я бы не отказалась, -- прошептала я, снимая шарфик с шеи, чтобы показать ей красные отметины. Я рассказала ей в деталях о своем кошмаре. -- Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? -- спросила я. -- Выглядит достаточно серьезно, -- произнесла она, внимательно исследуя линии, проходящие поперек моей груди. -- Тебе действительно не следует уезжать до тех пор, пока ты не встретишься с целительницей, о которой я говорила. Она живет приблизительно в ста милях к югу отсюда. Всего около двух часов езды. Меня очень обрадовала возможность встретиться с целительницей. С самого рождения я пользовалась подобными услугами в Венесуэле. Как только я заболевала, мои родители вызывали врача, а сразу после его ухода наша домоправительница-венесуэлка укутывала меня и вела к целителю. Когда я стала старше и не хотела больше лечиться у знахаря -- никто из моих друзей не делал этого -- она убеждала меня, что не будет никакого вреда от того, что будешь защищена дважды. Привычка настолько крепко укоренилась во мне, что когда я переехала в Лос-Анжелес, то, заболевая, встречалась как с врачом, так и с целителем. -- Ты думаешь, она примет меня сегодня? -- спросила я. Увидев непонимание на ее лице, я напомнила, что уже воскресенье. -- Она примет тебя в любой день, -- заверила меня Делия. -- Почему бы тебе просто не подождать здесь, и мы сейчас же отправимся к ней. У меня не уйдет и минуты, чтобы собрать вещи. -- С какой стати ты сворачиваешь со своего пути для того, чтобы помочь мне? -- спросила я, внезапно придя в замешательство от ее предложения. -- Ведь я для тебя совершенно незнакомый человек. -- Совершенно верно! -- воскликнула она, подымаясь с кушетки. Она снисходительно взглянула на меня, как будто ощущала возникшие у меня сомнения. -- Что может быть лучше? -- задала она риторический вопрос. -- Помочь совершенно незнакомому человеку -- это безрассудное действие, или акт большого самообладания. Мой случай -- это последнее. Не зная, что сказать, я не нашла ничего лучшего, как уставиться в ее глаза, которые, казалось, воспринимали мир с изумлением и любопытством. В ней было что-то странно успокаивающее. Дело было не только в том, что я доверяла ей, -- мне казалось, что я знакома с ней всю жизнь. Я чувствовала существующие между нами связь и близость. Когда я наблюдала, как она исчезла за дверью, чтобы взять свои вещи, я собралась связать и закрепить багаж в автомобиле. Мне не хотелось оказаться в затруднительном положении, проявив дерзость, что так много раз случалось прежде. Но какоето необъяснимое любопытство удержало меня, несмотря на хорошо знакомое ноющее чувство тревоги. Я прождала около двадцати минут, как вдруг женщина, одетая в красный брючный костюм и туфли на платформе, вышла из двери за конторкой клерка. Она задержалась под лампой. Обдуманным жестом она откинула назад свою голову так, что локоны ее белокурых волос замерцали на свету. -- Ты не узнала меня, не так ли? -- Она весело улыбнулась. -- Это на самом деле ты, Делия? -- воскликнула я в удивлении, с раскрытым ртом уставившись на нее. -- Ну, а как ты думала? -- Все еще посмеиваясь, она шагнула со мной на тротуар по направлению к моей машине, припаркованной перед гостиницей. Она швырнула свою корзину и вещевой мешок на заднее сидение моего маленького автомобиля с откидным верхом, затем села рядом со мной и сказала: -- Целительница, к которой я везу тебя, говорит, что только очень молодой и очень старый человек могут позволить себе выглядеть вызывающе. Прежде чем я успела напомнить ей, что к ней не относится ни то, ни другое, она призналась мне, что она значительно старше, чем кажется. Ее лицо сияло, когда она повернулась ко мне и воскликнула: -- Я напяливаю это обмундирование, потому что люблю поражать моих друзей! Имела она в виду меня или целительницу, она не сказала. Конечно же, я была поражена. И это касалось не только ее нарядов, которые сильно отличались по стилю, -- изменилась вся ее манера поведения. Не осталось и следа от надменной, настороженной женщины, которая проехала со мной от Ногалеса до Эрмосильо. -- Это будет самое очаровательное путешествие, -- произнесла она, -- особенно если мы откинем верх. -- Ее голос звучал счастливо и мечтательно. -- Я обожаю путешествовать ночью в машине с откинутым верхом. Я охотно выполнила ее пожелание. Было почти четыре часа утра, когда мы оставили позади Эрмосильо. Небо, неяркое и черное, испещренное звездами, казалось самым высоким из тех, что мне приходилось видеть. Я ехала быстро, тем не менее казалось, что мы вообще не движемся. В свете фар без конца появлялись и исчезали шишковатые силуэты кактусов и мескитовых деревьев. Казалось, что они все были одной и той же формы, одного и того же размера. -- Я упаковала с собой несколько сладких булочек и полный термос чампуррадо, -- сказала Делия, доставая свою корзину с заднего сидения. -- Утро наступит до того, как мы доберемся до дома целительницы. Она налила мне полчашки густого горячего шоколада, приготовленного с маисовой мукой, и накормила рулетом по-датски, давая мне кусочек за кусочком. -- Мы проезжаем через волшебную страну, -- сказала она, прихлебывая восхитительный шоколад. -- Волшебную страну, населенную воюющими людьми. -- Что это за воюющие люди? -- спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало снисходительно. -- Яки, народ Соноры, -- сказала она и замолчала, вероятно оценивая мою реакцию. -- Я восхищаюсь индейцами яки, потому что они постоянно воевали, -- продолжала она. -- Сначала испанцы, а затем мексиканцы -- не далее как в 1934 году -- испытали храбрость, хитрость и безжалостность воинов яки. --Я не в восторге от войны или от воинственных людей, -- сказала я. Затем, чтобы оправдать свой резкий тон, я объяснила, что происхожу из немецкой семьи, которая была разлучена войной. -- У тебя другой случай, -- заключила она. -- У тебя не было идеалов свободы. -- Минутку! -- возразила я. -- Именно потому, что я поддерживаю идеалы свободы, я нахожу, что война так отвратительна. -- Мы говорим о двух различных видах войны, -- настаивала она. -- Война есть война, -- заметила я. -- Ваш вид войны, -- продолжала она, не обращая внимания на мое замечание, -- ведется между двумя братьями, которые оба являются правителями и сражаются за верховенство. -- Она наклонилась ко мне и настойчивым шепотом добавила: -- Тот вид войны, о котором говорю я, ведется между рабами и хозяевами, которые думают, что люди -- их собственность. Заметила разницу? -- Нет, -- упрямо настаивала я и повторила, что война -- это война, независимо от причин. -- Я не могу согласиться с тобой, -- сказала она, громко вздохнув и откинувшись назад на своем сиденье. -- Возможно, причина наших философских разногласий в том, что мы вышли из различных социальных реальностей. Удивленная выбранными ею словами, я автоматически сбросила скорость. Мне не хотелось показаться грубой, но слушать ее концептуальные академические разглагольствования было настолько нелепо и неожиданно, что я ничего не могла с собой поделать и расхохоталась. Делия не обиделась. Она с улыбкой глядела на меня, оставаясь вполне довольной собой. -- Если ты хочешь понять то, о чем я говорю, тебе нужно изменить восприятие. Она высказала это настолько серьезно и тем не менее настолько доброжелательно, что я почувствовала себя пристыженной за свой смех. -- Ты можешь даже извиниться за то, что смеялась надо мной, -- добавила она, словно прочитав мои мысли. -- Действительно, я хочу извиниться, Делия, -- произнесла я, искренне осознав это. -- Я ужасно сожалею о моей грубости. Я была так удивлена твоими формулировками, что просто не знала, как поступить. - - Я бросила на нее быстрый взгляд и добавила сокрушенно: -- Вот и рассмеялась. -- Я не имела в виду социальные оправдания твоего поведения, -- сказала она, дернув от досады головой. -- Я имела в виду оправдание из-за непонимания положения человека. -- Я не знаю, о чем ты говоришь, -- сказала я с тревогой и почувствовала, как ее глаза сверлят меня насквозь. -- Как женщина, ты должна понимать это положение очень хорошо, -- произнесла она. -- Ты была рабыней всю жизнь. -- О чем ты говоришь, Делия? -- спросила я в раздражении от ее дерзости, впрочем, сразу смягчилась, подумав, что, несомненно, бедная индеанка имела невыносимого мужа-тирана. -- Поверь мне, Делия, я совершенно свободна. Я делаю, что хочу. -- Ты можешь делать, что тебе нравится, но ты все равно не свободна, -- настаивала она. -- Ты -- женщина, а это автоматически означает, что ты во власти мужчины. -- Я не нахожусь ни в чьей власти, -- воскликнула я. То ли мое голословное утверждение, то ли тон моего восклицания, не знаю, вызвали у Делии взрыв грубого хохота. Она смеялась надо мной так же безжалостно, как до этого я над ней. -- Кажется, ты в восторге от своего реванша, -- раздраженно заметила я. -- Теперь твой черед смеяться, не так ли? -- Это совсем не одно и то же, -- произнесла она, внезапно став серьезной. -- Ты смеялась надо мной, ощущая свое превосходство. Раб, который говорит как господин, всегда восхищается господином в этот момент. Я попыталась прервать ее и сказать ей, что у меня и в мыслях не было думать о ней как о рабыне, а о себе как о госпоже, но она проигнорировала мои попытки. Все так же серьезно она сказала, что причина ее смеха надо мной заключалась в том, что я заплатила женской природе своей глупостью и слепотой. -- Что с тобой, Делия? -- спросила я в недоумении. - - Ты умышленно оскорбляешь меня. -- Конечно, -- с готовностью согласилась она и захихикала, оставаясь совершенно безразличной к нарастающему во мне раздражению. Она звучно шлепнула меня по колену. -- А что касается моего поведения, -- продолжала она, -- то оно вызвано тем, что ты даже не отдаешь себе отчета в очевидном факте: раз ты женщина, значит, ты -- рабыня. Собрав все терпение, на которое я была способна, я сказала Делии, что она не права. -- В наши дни никто не является рабом. -- Женщины -- рабыни, -- настаивала Делия. -- Мужчины порабощают женщин. Мужчины затемняют рассудок женщины. Их желание поставить на женщинах клеймо, как на своей собственности, затуманивает наш разум, -- заявила она. -- Этот туман висит на наших шеях как ярмо. Мой бессмысленный взгляд вызвал у нее улыбку. Сложив на груди руки, она откинулась на сиденье. -- Секс затуманивает разум женщин, -- добавила она мягко, но все же настойчиво. -- Женщины так основательно заморочены, что даже не могут рассмотреть возможность того, что их низкий статус в жизни является прямым следствием сексуального воздействия на них. -- Это самое нелепое из того, что я когданибудь
      слышала, -- произнесла я. Затем довольно тяжеловесно, в

пространной осуждающей речи я затронула социальные, экономические и политические причины низкого статуса женщины. Довольно долго я рассказывала об изменениях, которые произошли в последние десятилетия. О том, как женщины преуспели в своей борьбе против мужского господства. Раздраженная насмешливым выражением ее лица, я не смогла удержаться от замечания, что ее предубеждение несомненно проистекает из собственного опыта, из ее собственных перспектив на будущее. Все тело Делии сотрясалось от едва сдерживаемого хохота. Она сделала усилие, чтобы взять себя в руки и сказала: -- Реально ничего не изменилось. Женщины остаются рабами. Рабыни, которые получили образование, заняты сейчас выяснением истоков социального и политического насилия, направленного против женщин. Ни одна из рабынь, однако, не может сосредоточить внимание на корне их рабства -- половом акте, -- если только он не заключается в изнасиловании или не связан с другими формами физического насилия. Слабая улыбка разомкнула ее губы, когда она сказала, что верующие мужчины, философы, а также мужчины от науки в течение веков утверждали и, конечно, продолжают утверждать, что мужчины и женщины должны следовать биологическому, Богом данному императиву, обязывающему их поступать в соответствии с их сексуальными репродуктивными возможностями. -- Мы были поставлены в условия, заставляющие верить, что секс -- это хорошо для нас, -- подчеркнула она. -- Эта берущая начало от рождения вера и принятие ее делают нас неспособными правильно поставить вопрос. -- И что это за вопрос? -- спросила я, с трудом сдерживая смех, вызванный ее нелепыми убеждениями. Казалось, что Делия не слышит меня. Она молчала так долго, что мне показалось, что она задремала, и поэтому я вздрогнула, когда она произнесла: -- Вопрос, который никто не отваживается задать, -- это что делать нам, женщинам, чтобы занять соответствующее положение? -- В самом деле, Делия, -- воскликнула я в притворном испуге. -- Затуманенность разума женщин настолько тотальна, что мы готовы касаться всех других вопросов нашего положения, за исключением того, который является причиной всего, -- заявила она. -- Но Делия, мы не можем жить без секса, -- засмеялась я. -- Что случится с человеческим родом, если мы не... Она прервала и мой вопрос, и мой смех повелительным жестом руки. -- В настоящее время женщины, подобные тебе, в своем рвении относительно равенства подражают мужчинам, -- сказала она. -- Женщины имитируют мужчин в такой доходящей до абсурда степени, что секс, которым они занимаются, не имеет никакого отношения к рождению человека. Они приравняли свободу к сексу, даже не рассматривая, что секс дает для их физического и эмоционального здоровья. Мы подверглись настолько основательному внушению, что твердо верим: секс является для нас благом. Она подтолкнула меня локтем, а затем, пародируя декламацию нараспев, стала импровизировать: -- Секс -- благо для вас. Он доставляет удовольствие. Он необходим. Он смягчает депрессии, репрессии и фрустрации. Он исцеляет головную боль, низкое и высокое давление крови. Он заставляет исчезнуть прыщи. Он вызывает рост вашей груди и бедер. Он регулирует ваш менструальный цикл. Короче говоря, это фантастика! Это полезно для женщин. Каждый подтвердит это. Каждый порекомендует. -- Она остановилась на мгновение, а затем завершила с нарочитой актерской выразительностью: -- "Каждый день сношаться -- к врачам не обращаться". (В оригинале -- "A fuck a day keeps the doctor away"). Я нашла ее представление ужасно смешным, но потом внезапно отрезвела, когда вспомнила, как семья и друзья, включая нашего семейного врача, советовали то же самое, правда, не так грубо, -- в качестве средства от всех подростковых хворей, которые у меня были. Потом это превратилось в жесткое репрессивное окружение, утверждавшее, что когда я выйду замуж, у меня будут регулярные менструальные циклы. Я наберу вес. Я буду лучше спать. У меня будет мягкий характер. -- Я не вижу ничего плохого в желании секса и любви, -- произнесла я, защищаясь. -- Когда бы я ни занималась этим, мне всегда очень нравилось. И никто не затуманивал мой разум. Я свободна! Я выбираю, кого хочу и когда хочу. В темных глазах Делии сверкали искры веселья. -- Выбор тобою партнера никоим образом не меняет того факта, что тебя трахали. Затем с улыбкой, как бы смягчая грубость своих слов, она добавила: -- Приравнять свободу к сексу -- это злая ирония. Мужчины настолько полностью, настолько тотально затуманили наш разум, что мы теперь совершенно лишены энергии и воображения, чтобы сосредоточиться на действительной причине нашего порабощения, -- подчеркнула она. -- Желать мужчину сексуально или влюбиться романтически -- вот всего лишь два варианта выбора, предоставленного рабыням. И все, что мы говорили об этих двух вариантах, служит только оправданием для нашего соучастия и невежества. Я была возмущена. Мне ничего не оставалось, как решить, что она -- одна из представительниц угнетенных сварливых женщин-мужененавистниц. -- Почему ты так не любишь мужчин, Делия? -- спросила я своим самым развязным тоном. -- У меня нет нелюбви к ним, -- заверила она меня. -- Единственное, что я страстно ненавижу, -- это наше нежелание испытать, насколько основательно мы подверглись внушению. На нас оказывают настолько яростное и самодовольное давление, что мы стали старательными соучастницами. А если женщина осмеливается вести себя иначе, то она подвергается гонениям и осмеянию как мужененавистница или ненормальная. Покраснев от смущения, я тайком бросила на нее взгляд. Я решила, что она так пренебрежительно отзывается о сексе и любви прежде всего потому, что она старая. Физические желания остались для нее позади. Тихо хохотнув, Делия закинула руки за голову. -- Мои физические желания остались позади не потому, что я старая, -- сообщила она, -- а потому, что мне дали шанс использовать мою энергию и воображение, чтобы стать чем-то отличным от рабыни, на роль которой меня готовили. Я почувствовала себя скорее обиженной, чем удивленной тем, что она прочитала мои мысли. Я стала защищаться, но мои слова вызывали лишь новые взрывы смеха. Перестав смеяться, она сразу же повернулась ко мне. Ее лицо напоминало суровое и серьезное лицо учительницы, распекающей ученика. -- Если ты не рабыня, тогда как же они воспитали тебя как Hausfrau? -- спросила она. -- И как случилось, что все, о чем вы все думаете, это о heiraten, о своем будущем Herr Gemahl, который будет Dich mitnehmen? Она так сильно рассмешила меня своим немецким, что я вынуждена была остановить машину, чтобы не случилось аварии. Меня настолько заинтересовало, где она так хорошо выучила немецкий, что я забыла защитить себя от ее нелестных замечаний о том, что предел моих желаний в жизни -- это найти мужа, который бы увлек меня. Невзирая на мои настойчивые просьбы, она пренебрежительно проигнорировала мой интерес к ее немецкому. - - У нас потом будет достаточно времени поговорить о моем немецком, -- успокоила она. Затем насмешливо посмотрела на меня и добавила: -- Или о твоем рабстве. Прежде чем я успела возразить, она предложила, чтобы мы поговорили о чемнибудь безличном. -- Например? -- спросила я, снова трогая машину. Устроившись полулежа на сиденье, Делия закрыла глаза. -- Позволь я расскажу тебе кое-что о четырех наиболее известных вождях яки, -- тихо проговорила она. -- Я интересуюсь вождями, их успехами и неудачами. Опередив мое ворчливое замечание о том, что я совершенно не интересуюсь военными историями, Делия сказала, что первым вождем яки, который привлек ее внимание, был Калисто Муни. Она не была прирожденным рассказчиком: ее рассказ был строг, почти академичен. Но я внимала каждому ее слову. Калисто Муни был индейцем, который много лет плавал матросом под пиратским флагом в Карибском море. Возвратившись в родную Сонору, он возглавил вооруженное восстание против испанцев в 1730 году. В результате предательства он был схвачен и казнен испанцами. Затем Делия пустилась в длинное и сложное повествование о том, как в 1820-е годы, после того, как Мексика добилась независимости и мексиканское правительство пыталось разделить земли яки, движение сопротивления превратилось в широко распространившееся восстание. Человеком, который организовал вооруженные отряды индейцев яки, был Хуан Бандера, управляемый самим духом. Вооруженные лишь луками и стрелами, воины Бандеры сражались против мексиканских войск около десяти лет. В 1832 году Хуан Бандера был разбит и казнен. Делия рассказала, что следующим известным вождем был Хосе Мария Лейва, больше известный как Кахеме -- "тот, кто не пьет". Это был индеец яки из Эрмосильо. Он получил образование и разносторонне овладел военным искусством, сражаясь в мексиканской армии. Благодаря этому искусству он объединил все города индейцев яки. Со времени его первого восстания в 1870 году Кахеме поддерживал свою армию в активном состоянии готовности к бунту. Он был разгромлен мексиканской армией в 1887 году в Буатачиве, укрепленной горной крепости. И хотя Кахеме ухитрился бежать и скрыться в Гуаймасе, он в конце концов был выдан и казнен. Последним из великих героев яки был Хуан Мальдонадо, известный также как Тетабиате -- "катящийся камень". Он реорганизовал остатки сил яки в горах Бакатете, откуда делал жестокие и отчаянные партизанские вылазки против мексиканских войск более десяти лет подряд. -- На рубеже нынешнего века, -- завершила Делия свой рассказ, -- диктатор Порфирио Диас начал кампанию по истреблению яки. Индейцев расстреливали во время полевых работ. Тысячи были пойманы во время облав и морем отправлены на Юкатан для работы на плантациях генекена (бот. -- генекен (Agave fourcroydes), а также "мексиканская пенька" (прим. ред.)), и в Оахака, для работы на полях сахарного тростника. Я была поражена ее знаниями, но все еще не могла постичь, почему она рассказала мне все это. -- Ты похожа на школьного учителя, преподающего историю жизни индейцев яки, -- сказала я восхищенно. -- Кто же ты на самом деле? Казалось, она на мгновение была ошеломлена моим вопросом, который был чисто риторическим, но потом, быстро опомнившись, сказала: -- Я тебе сказала, кто я. Мне просто удалось много узнать. Я живу рядом с ними, знаешь ли. -- Она помолчала немного, а затем кивнула, как будто пришла к какомуто выводу, и добавила: -- Причина, по которой я рассказала тебе о вождях яки, в том, что именно женщины должны узнать силу и слабость вождей. -- Зачем? -- спросила я в замешательстве. -- Кого заботят вожди? По мне, это могут быть лишь глупые люди. Делия почесала затылок под париком, потом дважды чихнула и сказала с нерешительной улыбкой: -- К сожалению, женщины должны восстанавливать энергию вблизи них, как бы им ни хотелось управлять самим. -- Кем они собираются управлять? -- спросила я саркастически. Она изумленно взглянула на меня, затем потерла руку совершенно девичьим, как и ее лицо, жестом. -- Это довольно трудно объяснить, -- пробормотала она. Необычная мягкость прозвучала в ее голосе, отчасти нежность, отчасти нерешительность, отчасти отсутствие интереса. -- Лучше не надо. Я могу потерять тебя окончательно. Все, что я могу сказать в настоящее время, это только то, что я ни школьный учитель, ни историк. Я рассказчица, и еще не дошла до самой важной части своего рассказа. -- И что это может быть? -- спросила я, заинтересовавшись ее желанием сменить тему разговора. -- Все, что я так подробно рассказала тебе, является фактической информацией, -- сказала она. -- То, о чем я не упомянула, -- это мир магии, из которого действовали вожди яки. Они считали, что действия ветра и теней, животных и растений так же важны, как и дела людей. Это та часть, которая интересует меня больше всего. -- Действия ветра, теней, животных и растений? -- повторила я насмешливо. Делия кивнула, не обращая внимания на мой тон. Потом она рывком выпрямилась на сиденье, стащила белокурый парик и подставила ветру свои черные прямые волосы. -- Это горы Бакатете, -- сказала она, указывая на горы слева от нас, которые едва вырисовывались на фоне предрассветного неба. -- Это сюда мы собираемся? -- спросила я. -- Не сейчас, -- сказала она, снова соскальзывая вниз на свое сиденье. Загадочная улыбка играла на ее губах, когда она повернулась ко мне. -- Возможно, однажды у тебя будет возможность посетить эти горы, -- размышляла она, закрывая глаза. -- Горы Бакатете населены созданиями другого мира, другого времени. -- Созданиями другого мира, другого времени? -- эхом повторила я с насмешливой серьезностью. -- Кто они или что из себя представляют? -- Создания, -- произнесла она рассеянно. -- Создания, которые не принадлежат нашему времени, нашему миру. -- Ну-ну, Делия. Ты что, пытаешься напугать меня? -- Я не могла сдержать улыбку, когда повернулась к ней. Даже в темноте ее лицо сияло. Она выглядела чрезвычайно молодо, кожа без морщин мягко облегала изгибы щек, подбородка и носа. -- Нет. Я не пытаюсь напугать тебя, -- сухо произнесла она, пряча за ухо прядь волос. -- Я просто рассказываю тебе, каково истинное знание об этом районе. -- Интересно, и какие с виду эти создания? -- добивалась я, прикусывая губу, чтобы сдержать хихиканье. -- И приходилось ли тебе видеть их? -- Конечно, я видела их, -- ответила она снисходительно. Я бы не говорила о них, если бы не видела. -- Она мягко, без следа какого-либо возмущения, улыбнулась. -- Они являются существами, которые населяли землю в другое время, а теперь уединились в изолированных местах. Сначала я не смогла удержаться от громкого смеха над ее верованием. Но потом, видя, какой серьезной и какой убежденной она была, утверждая, что эти создания действительно существуют, я решила: вместо того, чтобы смеяться над ней, я должна отнестись благосклонно к ее верованиям. Кроме всего прочего, она ведь взяла меня к целительнице, и я не хотела вызывать ее протест своими рационалистическими расследованиями. -- Не являются ли эти создания призраками воинов яки, которые потеряли свои жизни в сражениях? -- спросила я. Она отрицательно покачала головой, а потом, как будто опасаясь, что кто-то может подслушать, близко наклонилась ко мне и прошептала мне в ухо: -- Эти горы населены заколдованными созданиями: говорящими птицами, поющими кустами, танцующими камнями, созданиями, которые могут принимать любую форму по желанию. Она откинулась на сиденье и выжидательно посмотрела на меня. -- Яки зовут эти существа сурэм. Они верят, что эти существа являются древними индейцами яки, которые отказались быть крещеными первыми иезуитами, прибывшими для обращения индейцев в христианство. -- Она нежно похлопала по моей руке. -- Остерегайся, они говорят, что сурэм. любят блондинок. -- Она восторженно хохотнула. -- Быть может, это то, о чем были все твои кошмары. Сурэм, пытающийся украсть тебя. -- Ты ведь на самом деле не веришь в то, что сейчас говоришь, правда? -- спросила я насмешливо, не в силах сдержать свою досаду. -- Нет. Я только что выдумала, что сурэм. любят блондинок, -- успокоила она. -- Они совсем не любят блондинок. И хотя я не повернулась, чтобы взглянуть на нее, я могла почувствовать ее улыбку и озорные горящие глаза. Все это мне безмерно надоело. Я решила, что она, должно быть, или очень искренняя и очень застенчивая, или, что хуже, совершенно безумная. -- Ты ведь не веришь, что создания из другого мира действительно существуют, так ведь? -- раздраженно воскликнула я. Затем, боясь, что оскорбила ее, взглянула на нее, почти готовая произнести извинения. Но прежде чем я смогла что-то произнести, она ответила так же громко и таким же злобным тоном, как и я до этого. -- Конечно я верю, что они существуют. А почему они не должны существовать? -- Да их просто нет! -- резко и авторитетно заявила я, впрочем быстро потом извинившись. Я рассказала ей о моем прагматическом воспитании и о том, как мой отец учил меня осознавать, что чудовища в моих снах и товарищи по играм, которые у меня были как у всякого ребенка -- конечно же, никому, кроме меня, невидимые, -- не что иное, как продукт сверхактивного воображения. -- С самого раннего возраста я воспитывалась в духе объективности и всестороннего анализа, -- подчеркнула я. -- В моем мире существуют только факты. -- Эта проблема всегда возникает с людьми, -- заметила Делия. -- Они настолько рассудительны, что, слушая об этом, они сразу же принимают меня за безумную. -- В моем мире, -- продолжала я, игнорируя ее комментарий, -- не существует фактов о созданиях из другого мира, но лишь спекуляции и принятие желаемого за действительное, а также, -- подчеркнула я, -- фантазии расстроенного ума. Как ты можешь быть такой тупой! -- выкрикнула она восхищенно в перерыве между припадками хохота, как если бы мои объяснения превзошли все ее ожидания. -- Можно ли доказать, что эти создания существуют? -- с вызовом спросила я. -- В чем должно заключаться доказательство? -- осведомилась она с выражением наигранной робости на лице. -- Если кто-нибудь еще сможет увидеть их, это и будет доказательством, -- ответила я. -- Ты имеешь в виду, что если, например, ты сможешь увидеть их, то это будет доказательством их существования? -- осведомилась она, близко придвинув свою голову к моей. -- Ну да, мы можем попробовать прямо здесь. Вздохнув, Делия положила голову на спинку сидения и закрыла глаза. Она долго молчала, и я была уверена, что она заснула, и поэтому вздрогнула, когда она внезапно выпрямилась и настояла на том, чтобы мы съехали на обочину дороги. Она должна сходить по нужде, пояснила Делия. Решив воспользоваться нашей остановкой, я тоже направилась в кусты. Когда я собиралась натянуть свои джинсы, то услышала, как громкий мужской голос сказал: -- Как аппетитно! -- и прямо за моей спиной раздался вздох. С незастегнутыми джинсами я рванулась к тому месту, где была Делия. -- Нам лучше побыстрей убираться отсюда! -- выкрикнула я. -- Здесь в кустах спрятался мужчина. -- Ерунда, -- отмахнулась она от моих слов. -- Единственный, кто находится за кустами, это осел. -- Осел не может вздыхать как развратный мужик, -- заметила я и затем повторила услышанные мною слова. Делия осела, изнемогая от хохота, но увидев, какой несчастной я выгляжу, подняла руку в примирительном жесте. -- Ты действительно видела мужчину? -- Мне не обязательно было видеть, -- парировала я. -- Вполне достаточно слышать его. Она помедлила еще мгновение и затем направилась к машине. Перед тем, как взойти на дорожную насыпь, она внезапно остановилась и, повернувшись ко мне, прошептала: -- Произошло нечто совершенно загадочное. Я должна предупредить тебя об этом. Она повела меня за руку назад к тому месту, где я сидела на корточках. И как раз там, за кустами, я увидела ослика. -- Перед этим его здесь не было, -- настаивала я. Делия, посмотрев на меня с явным удовольствием, пожала плечами и повернулась к животному. -- Маленький ослик, -- заворковала она детским голоском, -- ты смотрел на ее задик? Я решила, что она -- чревовещатель и собирается исполнить номер -- разговор животного. Однако осел лишь несколько раз громко прокричал вполне по-ослиному. -- Давай убираться отсюда, -- умоляюще сказала я, потянув ее за рукав. -- Где-то здесь должен быть затаившийся в кустах хозяин. -- Но у этого милого малютки нет хозяина, -- она проворковала все тем же глупым детским голоском и почесало длинные мягкие уши ослика. -- У него несомненно есть хозяин, -- зло выкрикнула я. -- Разве ты не видишь, какой он сытый и холеный? И охрипшим от нервозности и раздражения голосом я снова подчеркнула, как опасно для двух женщин находиться одним на пустынной дороге в Соноре. Делия молча рассматривала меня, видимо поглощенная какими-то мыслями. Затем она кивнула, как бы в знак согласия, и жестом предложила следовать за ней. Ослик шел сзади, сразу за мной, раз за разом подталкивая меня в зад своей мордой. Пробормотав проклятие, я обернулась, но ослик исчез. -- Делия! -- выкрикнула я с внезапным испугом. -- Что случилось с осликом? Испуганная моим криком стая птиц шумно поднялась в небо. Птицы полетали над нами, а затем скрылись на востоке в направлении первого луча утренней зари, который означал конец ночи и начало нового дня. -- Где же ослик? -- спросила я, снова переходя на едва слышный шепот. -- Прямо здесь, перед тобой, -- мягко ответила она, указывая на сучковатое дерево без листьев. -- Я не могу увидеть его. -- Тебе нужны очки. -- С моими глазами все в порядке, -- ответила я резко. -- Я вижу даже восхитительные цветы на дереве. Пораженная красотой ярких, белоснежных в утреннем сиянии соцветий, я подошла ближе. -- Что это за дерево? -- Пало Санто. В течение секундного замешательства я подумала, что это сказал ослик, который появился из-за шелковистого серебристо-серого ствола. Я повернулась, чтобы взглянуть на Делию. -- Пало Санто! -- засмеялась она. После этого в моем мозгу мелькнула мысль, что Делия разыгрывает со мной шутку. Ослик, вероятно, принадлежит целительнице, которая наверняка живет где-то поблизости. -- Что тебя так смешит? -- спросила Делия, уловив на моем лице всепонимающую самодовольную ухмылку. -- У меня начался ужасный спазм, -- солгала я. Прижав руки к животу, я присела: -- Пожалуйста, подожди меня в машине. Как только она повернулась, чтобы идти, я сняла свой шарф и завязала его вокруг ослиной шеи. Я радовалась, предвосхищая удивление Делии, когда раскроется, что мы уже были на земле целительницы и я знала о ее шутке все это время. Однако все надежды снова увидеть ослика или мой шарф очень скоро развеялись. У нас ушло почти два часа на то, чтобы добраться до дома целительницы. Глава 2 Около восьми часов утра мы добрались до дома целительницы в предместье Сьюдад Обрегон. Это был массивный старый дом, с побеленными стенами и черепичной крышей, посеревшей от времени. В доме были окна со стальными рамами и арочный вход. Тяжелая дверь на улицу была широко открыта. С уверенностью человека, знакомого с порядками в доме, Делия Флорес провела меня через темный холл до конца длинного коридора в заднюю часть дома, где находилась полупустая комната с узкой кроватью, столом и несколькими стульями. Самым необычным в этой комнате было то, что в каждой из ее четырех стен было по двери. Все они были закрыты. -- Подожди здесь, -- велела мне Делия, указывая подбородком в направлении кровати. -- Вздремни немного, пока я буду у целительницы. Это может занять некоторое время, -- добавила она, закрывая за собой дверь. Подождав, пока ее шаги затихнут в коридоре, я стала рассматривать самую невероятную комнату для лечения, которую когда-либо мне приходилось видеть. Голые побеленные стены; светло-коричневые керамические плитки пола блестели как зеркало. В ней не было алтаря, никаких изображений или скульптур святых. Девы Марии или Иисуса, которые, как я всегда предполагала, были обычными в комнатах целителей. Я сунула свою голову в каждую из четырех дверей. Две открывались в темные коридоры; другие две вели во двор, обнесенный высоким забором. Когда я на цыпочках шла по темному коридору к другой комнате, позади меня раздалось низкое угрожающее рычание. Я медленно обернулась. Всего лишь в двух футах от меня стояла огромная, свирепого вида черная собака. Она не бросилась на меня, но просто стояла, грозно рыча и показывая свои клыки. Стараясь не смотреть собаке в глаза, но и не теряя ее из виду, я вернулась назад в комнату для лечения. Собака следовала за мной до самой двери. Я осторожно закрыла ее прямо перед носом у зверюги и прислонилась к стене, ожидая, пока биение сердца придет в норму. Потом я легла на кровать и через несколько мгновений -- без малейшего намерения делать это -- погрузилась в глубокий сон. Я была разбужена мягким прикосновением к плечу. Я открыла глаза и подняла взгляд на морщинистое, но здоровое лицо старой женщины. -- Ты видишь сон, -- сказала она. --И я-- часть твоего сна. Я автоматически кивнула, соглашаясь. Однако я не была убеждена, что вижу сон. Женщина была чрезвычайно маленькой. Она не была карлицей или лилипуткой; скорее она была ростом с ребенка, с тощими ручками и выглядевшими слабыми, узкими плечами. -- Вы целительница? -- спросила я. -- Я -- Эсперанса, -- ответила она. -- Я та, что приносит сны. У нее был спокойный и необычайно низкий голос. Он имел странное, экзотическое качество, как если бы испанский -- на котором она говорила бегло -- был языком, к которому мышцы ее верхней губы не привыкли. Постепенно звук ее голоса усиливался, пока не стал отделившейся от телесной оболочки силой, заполняющей комнату. Звук заставил меня думать о бегущей воде в глубинах пещеры. -- Она -- не женщина, -- пробормотала я про себя. -- Она -- звук темноты. -- Я сейчас буду устранять причину твоих кошмаров, -- сказала она, фиксируя на мне повелительный взгляд, в то время как ее пальцы приближались к моей шее. -- Я буду удалять их одну за другой, -- пообещала она. Ее руки двигались поперек моей груди как мягкая волна. Она победно улыбнулась, а затем жестом предложила мне исследовать ее открытые ладони. -- Видишь? Они так легко ушли. Она вглядывалась в меня с выражением такого достоинства и восхищения, что я не могла заставить себя сказать ей, что ничего не вижу в ее руках. Очевидно, сеанс исцеления был закончен. Я поблагодарила ее и выпрямилась. Она покачала головой, жестом выражая упрек и мягко подтолкнула меня назад на кровать. -- Ты спишь, -- напомнила она мне. -- Я та, кто приносит сны, помнишь? Мне хотелось настоять на том, что я вполне проснулась, но сумела лишь глупо ухмыльнуться, погружаясь в приятную дремоту. Смешки и шепот теснились вокруг меня, как тени. Я силилась проснуться. Потребовались немалые усилия, чтобы открыть глаза, сесть и рассмотреть людей, собравшихся вокруг стола. Странная неясность очертаний в комнате мешала разглядеть их четко. Среди них была Делия. Я уже было собралась позвать ее, когда настойчивый хрустящий звук за моей спиной заставил меня обернуться. Мужчина, ненадежно устроившись на высокой табуретке, шумно лущил арахис. На первый взгляд он казался молодым, но почему-то я знала, что он старый. У него было тощее тело и гладкое безбородое лицо. Его улыбка представляла собой смесь лукавства и простодушия. -- Чего-то хочешь? -- спросил он. Прежде чем я смогла выполнить такое сложное действие, как кивок, мой рот оказался широко открытым от удивления. Я была способна только таращиться на то, как он перенес свой вес на одну руку и без усилия поднял свое маленькое гибкое тело в стойку на руках. Из этого положения он бросил мне арахис; тот влетел прямо в мой разинутый рот. Я подавилась им. Резкий удар между лопатками восстановил мое дыхание. Благодарная, я обернулась, желая узнать, кто из присутствующих здесь людей прореагировал так быстро. - - Я -- Мариано Аурелиано, -- сказал человек, стукнувший меня сзади. Он пожал мне руку. Вежливый тон и обаятельная церемонность его жеста смягчали выражение свирепости его взгляда и суровость его орлиных черт. Косой разлет черных бровей делал его похожим на хищную птицу. Его белые волосы и обветренное бронзовое лицо свидетельствовали о возрасте, но мускулистое тело дышало молодой энергией. В комнате было шесть женщин, включая Делию. Каждая из них пожала мне руку с одинаково выразительной церемонностью. Они не называли своих имен, а просто сказали, что рады встретиться со мной. Физически они не были похожи одна на другую. Тем не менее в них было какое-то поразительное сходство, смесь противоречивых качеств: молодости и старости, силы и утонченности, что более всего озадачивало меня, приученную к грубости и прямоте моей управляемой по-мужски патриархальной немецкой семьи. Так же, как в случае с Мариано Аурелиано и акробатом на табурете, я не смогла бы назвать возраст женщин. Они могли оказаться как на пятом, так и на седьмом десятке своей жизни. Я испытывала мимолетное беспокойство, когда женщины пристально смотрели на меня. У меня создалось отчетливое впечатление, что они могли видеть, что творилось во мне, и размышлять об увиденном. Милые, задумчивые улыбки на их лицах все же немного успокоили меня. Сильное желание разрушить тревожащее молчание любым доступным для меня способом заставило меня отвернуться от них и взглянуть в лицо человеку на табурете. Я спросила у него, не акробат ли он. -- Я -- мистер Флорес, -- сказал он и сделал заднее сальто с табурета, приземлившись на пол в позицию с поджатыми по-турецки ногами. -- Я не акробат. Я колдун. На его лице сияла улыбка очевидного ликования, когда он полез в карман и вытащил мой шелковый шарф, тот самый, которым я обвязала шею ослика. -- Я знаю, кто вы. Вы -- ее муж! -- воскликнула я, изобличительно указав пальцем на Делию. -- Вы, конечно, вдвоем сыграли со мной ловкую шутку. М-р Флорес не сказал ни слова. Он только уставился на меня в вежливом молчании. -- Я не являюсь ничьим мужем, -- наконец произнес он, затем, делая "колесо", выскочил из комнаты через одну из дверей, ведущих во двор. Поддавшись порыву, я выпрыгнула из кровати и выскочила следом за ним. Ослепленная ярким светом, я простояла во дворе несколько секунд, ошеломленная его слепящим сверканием, потом пересекла его и сбежала с обочины грязной дороги на недавно вспаханное поле, разделенное на части рядами высоких эвкалиптов. Было жарко. Солнце пламенем набросилось на меня. Пашня мерцала на жару, как шипящие гигантские змеи. -- М-р Флорес, -- позвала я. Ответа не было. Уверенная, что он скрылся за одним из деревьев, я пересекла поле. -- Следи за своими босыми ногами! -- предостерег меня голос, раздавшийся сверху. Вздрогнув, я посмотрела вверх, прямо в перевернутое лицо м-ра Флореса. Он, свисая с ветки, качался на своих ногах. -- Это опасно и крайне глупо -- бегать взад-вперед без туфель, -- сурово предостерег он, раскачиваясь взад-вперед, как цирковой артист на трапеции. -- Это место кишит гремучими змеями. Тебе лучше присоединиться ко мне. Тут безопасно и прохладно. Зная, что ветки находятся слишком высоко, чтобы до них можно было добраться, я тем не менее с детской доверчивостью протянула вверх руки. Прежде чем я сообразила, что он собирается делать, мистер Флорес захватил меня за запястья и быстрым движением, с усилием не большим, чем потребовалось бы для тряпичной куклы, поднял меня на дерево. Я сидела рядом с ним, внимательно разглядывая шуршащие листья. Они мерцали в солнечных лучах, как золотые осколки. -- Ты слышишь, что говорит тебе ветер? -- спросил мистер Флорес после долгого молчания. Он поворачивал голову в разные стороны, так что я полностью могла оценить его поразительную манеру двигать ушами. -- Самурито! -- шепотом воскликнула я, когда воспоминания заполнили мой разум. Самурито, малый канюк, это было прозвище друга детства из Венесуэлы. У мистера Флореса были такие же тонкие, птичьи черты лица, черные как смоль волосы и глаза горчичного цвета. И наиболее поразительным было то, что он, как и Самурито, мог двигать ушами -- по отдельности или двумя сразу. Я рассказала м-ру Флоресу о моем друге, которого знала с детского сада. Во втором классе мы сидели за одной партой. Во время длительного полуденного перерыва вместо того, чтобы есть свои завтраки в школьном саду, мы обычно тайком убегали из школы и забирались на вершину ближайшего холма, чтобы поесть в тени самого большого -- мы верили в это -- дерева манго в мире. Его самые нижние ветви касались земли, а самые высокие -- задевали облака. В сезон созревания мы обычно объедались плодами манго. Вершина холма была нашим излюбленным местом до того дня, когда мы обнаружили там тело школьного сторожа, свисающее с высокой ветки. Мы не смели ни сдвинуться с места, ни заплакать. Но никто из нас не хотел потерять лицо перед другим. Мы не стали влезать на ветви в тот день, но попытались съесть наши завтраки на земле, фактически под телом умершего человека, желая узнать, кто из нас не выдержит первым. И это была я. -- Ты когда-нибудь думала о смерти? -- шепотом спросил меня Самурито. Я взглянула вверх на висящего человека. В то же мгновение ветер зашелестел в ветвях с необычным упорством. В шелесте я ясно услышала, как умерший человек шептал мне, что смерть была успокоением. Это было настолько жутко, что я вскочила и, вопя, понеслась прочь, безразличная к тому, что Самурито мог подумать обо мне. -- Ветер заставил ветви и листья говорить с тобой, -- сказал м-р Флорес, когда я закончила свой рассказ. Его голос был мягким и низким. Золотые глаза горели лихорадочным огнем, когда он продолжил объяснять, что в момент своей смерти, в одной мгновенной вспышке, воспоминания, чувства и эмоции старого сторожа высвободились и были поглощены манговым деревом. -- Ветер заставил ветви и листья говорить с тобой, -- повторил мистер Флорес. -- Ибо ветер -- твой по праву. Как во сне, он бросил взгляд сквозь листву, его глаза внимательно смотрели за поле, в освещенное солнцем пространство. -- То, что ты женщина, дает тебе возможность повелевать ветром, -- продолжал он. -- Женщины не знают этого, но они могут вступить в диалог с ветром в любое время. Я непонимающе покачала головой. -- Я понятия не имею, о чем вы говорите, -- сказала я. Мой тон выдавал, как неловко я чувствую себя в этом положении. -- Это как сон. И если бы он продолжался еще и еще, я бы поклялась, что это один из моих кошмаров. Его продолжительное молчание вызвало у меня раздражение. Я почувствовала, как мое лицо покраснело от злости. Что я делаю здесь, сидя на дереве с безумным стариком? Я погрузилась в размышления. И в то же время я понимала, что, возможно, оскорбила его, поэтому решила извиниться за свою грубость. -- Я понимаю, что мои слова имеют для тебя мало смысла, -- согласился он. -- Это потому, что на тебе слишком толстый твердый слой. Он мешает тебе слышать, что должен сказать ветер. -- Слишком толстый твердый слой? -- спросила я недоуменно и подозрительно. -- Вы имеете в ввиду, что я в грязи? -- И это тоже, -- ответил он, заставив меня покраснеть. Он заулыбался и повторил, что я обернута слишком толстым твердым слоем, и что этот слой не может быть смыт с помощью мыла и воды, независимо от того, сколько ванн я приму. -- Ты наполнена рассудочными суждениями, -- пояснил он. -- Они мешают тебе понять то, что я говорю, например, что ты можешь командовать ветром. Он смотрел на меня сузившимися критическими глазами. -- Ну? -- потребовал он нетерпеливо. Прежде чем я поняла, что случилось, он ухватил меня за руки и одним быстрым, плавным движением раскачал и мягко приземлил. Мне показалось, что я видела его руки и ноги вытянувшимися, как резиновые ленты. Это был мимолетный образ, который я тут же объяснила себе как искажение восприятия, вызванное жарой. Я не стала задерживаться на нем, ибо именно в тот момент мой взор отвлекла Делия Флорес и ее друзья, расстилавшие большую полотняную скатерть под соседним деревом. -- Когда вы добрались сюда? -- спросила я Делию, поставленная в тупик тем, что не сумела ни увидеть, ни услышать приближение группы людей. -- Мы собирались устроить пикник в твою честь, -- сказала она. -- Потому что ты присоединилась к нам сегодня, -- добавила одна из женщин. -- Как это я присоединилась к вам? -- спросила я, чувствуя, что мне не по себе. Не заметив, кто это сказал, я переводила взгляд с одной женщины на другую, ожидая, что кто-нибудь из них объяснит свои слова. Безразличные к моему все возрастающему беспокойству, женщины были заняты тем, что старались ровно расстелить полотняную скатерть. Чем дольше я наблюдала за ними, тем беспокойней становилось у меня на душе. Все вокруг было так странно для меня. Я легко могла объяснить, почему приняла приглашение Делии встретиться с целительницей, но совсем не понимала своих последующих действий. Все происходило так, как если бы кто-то еще завладел моим разумом и заставлял меня оставаться здесь, реагировать и говорить вещи, которые я не хотела бы говорить. А теперь они собираются устроить празднество в мою честь. Это, мягко говоря, обескураживало. Как бы упорно я ни размышляла об этом, все равно не могла постичь, что же я здесь делаю. -- Я, конечно же, не заслуживаю ничего такого, -- пробормотала я. Мое немецкое воспитание брало верх. Люди просто забавы ради не делают что-то для других. Только после того, как послышался безудержный смех Мариано Аурелиано, я наконец осознала, что все они уставились на меня. -- Нет причин так напряженно обдумывать, что произошло с тобой сегодня, -- произнес он, мягко похлопывая меня по плечу. -- Мы устроили пикник, потому что нам нравится действовать экспромтом. А так как сегодня Эсперанса исцелила тебя, моим друзьям здесь захотелось сказать, что пикник в твою честь. -- Он произнес это небрежно, почти равнодушно, как если бы речь шла о каких-то пустячных вещах. Но его глаза говорили кое-что еще. Их взгляд был жестким и серьезным, и, словно это было жизненно важно, я внимательно слушала его. -- Для моих друзей радость сказать, что пикник в твою честь, -- продолжал он. -- Воспринимай это точно так, как они говорят, -- простодушно и безо всякой подоплеки. Его взгляд смягчился, когда он внимательно посмотрел на женщин. Потом он повернулся ко мне и добавил: -- Я успокою тебя -- пикник проводится совсем не в твою честь. И тем не менее, - - размышлял он, --он и в твою честь. Это противоречие, для понимания которого тебе потребуется совсем немного времени. -- Я никого не просила что-нибудь делать для меня, -- мрачно сказала я. В моем поведении появилась чрезвычайная тяжеловесность, -- это происходило всегда, когда мне чтото грозило. -- Делия привела меня сюда, и я за это благодарна. И я хотела бы заплатить за каждую оказанную мне услугу, -- добавила я. Я была уверена, что оскорбила их. Я знала, что в любую минуту мне могут предложить убираться отсюда. Это задело бы мое "я", но это не должно было сильно волновать меня. Я была напугана и сыта ими по горло. У меня вызвало удивление и раздражение то, что они не восприняли меня всерьез. Они смеялись надо мной. Чем злее я становилась, тем больше веселились они. Они пялились на меня своими сияющими, смеющимися глазами, как будто я была для них каким-то неизвестным организмом. Гнев заставил меня забыть о страхе. Я набросилась на них с бранью, обвиняя в том, что меня здесь держат за дуру. Я изобличала Делию и ее мужа -- не знаю, почему я упорно объединяла их в пару, -- что они сыграли со мной злую шутку. -- Ты привела меня сюда, -- сказала я, поворачиваясь к Делии, -- теперь ты и твои друзья позволяете себе использовать меня вместо клоуна. Чем более напыщенно я говорила, тем веселей становились их улыбки. От жалости к себе, злости и разочарования я была готова разрыдаться, когда Мариано Аурелиано подошел и встал позади меня. Он начал говорить со мной как с ребенком. Я хотела заявить ему, что сама могу позаботиться о себе, что не нуждаюсь в его симпатии и что я собираюсь домой, когда что-то в его тоне, в его глазах успокоило меня настолько сильно, что я не сомневалась в том, что он загипнотизировал меня. И тем не менее я знала, что это не так. Непонятным и тревожащим оказалось и то, с какой внезапностью и насколько полно произошло это изменение. То, что в обычных условиях заняло бы дни, произошло в мгновение. Всю мою жизнь я предавалась размышлениям над каждым унижением или оскорблением -- действительным или вымышленным, -- которое я испытала. С систематической методичностью я обдумывала их до тех пор, пока к моему удовлетворению, не становилась ясной каждая деталь. Когда я посмотрела на Мариано Аурелиано, я почувствовала в нем подобие насмешки над моей предыдущей вспышкой. Я с трудом могла вспомнить, что же вызвало гнев, доведший меня до слез. Делия потянула меня за руку и попросила помочь другим женщинам распаковать из разнообразных корзинок, которые они принесли с собой, фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы и богато украшенное столовое серебро. Женщины не говорили ни со мной, ни друг с другом. И только слабые вздохи удовольствия слетали с их губ, когда Мариано Аурелиано открыл сервировочные блюда. Там были тамалес, энчиладас, тушеное с перцем горячее мясо и домашние лепешки. Не пшеничные -- которые были обычными в Северной Мексике и которые я не очень любила, -- а маисовые лепешки. Делия передала мне тарелку с маленькими порциями от каждого блюда. Я ела так жадно, что закончила раньше всех. -- Это самая восхитительная еда, которую я когда-нибудь пробовала, -- выплеснула я свои чувства, подождав в надежде на добавку несколько секунд. Но никто мне ничего не предложил. Чтобы скрыть свое разочарование, я стала высказываться о красоте старинной кружевной отделки по краям скатерти, вокруг которой мы сидели. -- Это моя работа, -- сказала женщина, сидящая слева от Мариано Аурелиано. Она выглядела старой, с растрепанными седыми волосами, которые скрывали ее лицо. Несмотря на жару, на ней были длинное платье, блузка и свитер. -- Это настоящие бельгийские кружева, -- объяснила она мне вежливым, мечтательным голосом. Ее длинные, тонкие руки, мерцающие от украшенных драгоценными камнями колец, любовно задержались на широкой отделке. Очень подробно она рассказала мне о своем рукоделии, показывая виды петель и ниток, которые она использовала для отделки. Иногда я на мгновение улавливала выражение ее лица сквозь массу волос, но не смогла бы сказать, как она выглядела. -- Это настоящее бельгийское кружево, -- повторила она. -- Часть моего приданого. -- Она подняла хрустальный бокал, сделала глоток воды и добавила: -- Они тоже часть моего приданого. Это -- хрусталь Баккара. У меня не было сомнений, что это так. Восхитительные тарелки -- каждая из них отличалась от другой -- были из тончайшего фарфора. Я сомневалась, остались ли замеченными мои взгляды, бросаемые украдкой, когда женщина, сидевшая справа от Мариано Аурелиано, приободрила меня. -- Не пугайся. Возьми посмотреть, -- убеждала она меня. -- Ты среди друзей. -- Усмехаясь, она подняла свою тарелку. -- Лимож, -- произнесла она, потом быстро подняла мою и отметила, что эта была марки Розенталь. У женщины были детские, тонкие черты лица. Она была небольшого роста, с круглыми черными глазами, обрамленными густыми ресницами. У нее были черные волосы, переходящие на макушке в белые. Они были зачесаны назад и собраны в виде тугого маленького шиньона. В том, как она осаждала меня прямыми, личными вопросами, ощущалась сила, граничащая у нее с холодностью. Я ничего не имела против ее инквизиторского тона. Я привыкла переносить бомбардировку вопросами, которые задавали мне мой отец и братья, когда я шла на свидание или начинала какое-нибудь дело по своему усмотрению. Я возмущалась этим, но для нашего дома это были нормальные взаимоотношения. Таким образом, я никогда не училась, как нужно беседовать. Беседа для меня заключалась в парировании словесных атак и своей защите любой ценой. Я была удивлена, что принудительный опрос, которому подвергла меня эта женщина, не заставил меня почувствовать себя обороняющейся стороной. -- Ты замужем? -- спросила женщина. -- Нет, -- ответила я мягко, но решительно, желая, чтобы она сменила тему. -- У тебя есть мужчина? -- настаивала она. -- Нет у меня никого, -- возразила я, начиная чувствовать, как во мне стала просыпаться моя старая обороняющаяся личность. -- Есть ли тип мужчины, к которому ты неравнодушна? -- продолжала она. -- Есть ли какието черты личности, которые ты предпочитаешь в мужчине? На мгновение мне показалось, что она смеется надо мной, но она, как и ее подруги, выглядела искренне заинтересованной. Их лица, выражавшие любопытство и ожидание, успокоили меня. Забыв о своем воинственном характере и том, что, возможно, эти женщины настолько стары, что годятся мне в бабушки, я говорила с ними как с подругами моего возраста, и мы обсуждали мужчин. -- Он должен быть высоким и красивым, -- начала я. -- У него должно быть чувство юмора. Он должен быть чувствительным, но не бессильным. Он должен быть умным, но не интеллектуалом. Я понизила голос и доверительным тоном добавила: -- Мой отец обычно говорил, что интеллектуальные мужчины насквозь слабы и к тому же предатели, все до одного. Мне кажется, я согласна с моим отцом. -- Это все, чего бы ты хотела от мужчины? -- спросила женщина. -- Нет, - - поторопилась я сказать. -- Прежде всего, мужчина моей мечты должен быть атлетом. -- Как твой отец, -- подсказала одна из женщин. -- Естественно, -- сказала я, обороняясь. -- Мой отец был великим атлетом, легендарным лыжником и пловцом. -- Ты ладила с ним? -- спросила она. -- Прекрасно, -- восторженно ответила я. -- Я обожаю его. Даже обыкновенные мысли о нем вызывают у меня слезы. -- Почему же ты не с ним? -- Я слишком похожа на него, -- объяснила я. -- Во мне есть что-то такое, что я совсем не могу объяснить или контролировать и что гонит меня прочь. -- А что ты скажешь о своей матери? -- Моя мать. -- Я вздохнула и сделала на мгновение паузу, чтобы подобрать наилучшие слова для ее описания. -- Она очень сильная. Она сформировала рассудительную сторону моей души. Ту часть, которая молчалива и не нуждается в усилении. -- Ты была очень близка со своими родителями? -- В душе, -- да, -- ответила я тихо. -- На деле же я одинока. У меня мало привязанностей. Затем, как если бы что-то внутри меня прорвалось и вышло наружу, я раскрыла пороки своей личности, чего я не допускала даже для себя самой в наиболее интроспективные моменты. -- Я скорее использую людей, чем накормлю или обласкаю их, -- сказала я, но сразу же добавила. -- Но я вполне способна чувствовать любовь. Со смесью облегчения и разочарования я переводила взгляд с одного на другого. Казалось, никто из них не придал какого-либо значения моей исповеди. Женщины продолжали наше общение, спросив, как бы я охарактеризовала себя -- как храброе существо или трусливое. -- Подтверждено, что я труслива, -- заявила я. -- Но, к несчастью, моя трусость никогда не останавливает меня. -- Не останавливает от чего? -- допытывалась женщина, задававшая вопросы. Ее черные глаза были серьезны, а широкий разлет ее бровей, подобных линии, нарисованной кусочком угля, выражал хмурое внимание. -- От того, чтобы делать опасные вещи, -- ответила я. С удовольствием отметив, что они, как оказалось, ждут каждого моего слова, я объяснила, что еще одним из моих серьезных недостатков является моя замечательная способность попадать в неприятности. -- О какой неприятности, в которую ты попала, ты можешь нам рассказать? -- спросила она. Ее лицо, которое все это время оставалось мрачным, внезапно осветилось сверкающей, почти злобной улыбкой. -- А как насчет неприятности, в которую я попала сейчас? Я сказала это полушутя, но все же опасаясь, что они могут неправильно понять мое замечание. К моему удивлению и облегчению, все они засмеялись и стали выкрикивать возгласы на манер сельских жителей, которые делают так, когда что-то дерзкое или смешное поражает их. -- Как же ты оказалась в Соединенных Штатах? -- задала вопрос одна из женщин, когда они все затихли. Я пожала плечами, действительно не зная, что сказать. -- Я хотела ходить здесь в школу, -- наконец пробормотала я. -- В Англии я была первой, но мне там не очень нравилось, за исключением возможности хорошо проводить время. Я действительно не знаю, что я хочу узнать. Думаю, что я сейчас в поиске чего-то, хотя и не знаю точно, чего. -- Это возвращает нас к моему первому вопросу, -- сказала женщина. Ее тонкое, дерзкое лицо и ее темные глаза оживились и выглядели по-звериному. -- Ты ищешь мужчину? -- Думаю, что да, -- согласилась я, раздраженно затем добавив: -- А какая женщина не делает этого? И почему вы меня спрашиваете так настойчиво об этом? Вы что-то имеете в виду? Это что, какой-то тест? -- Конечно, кое-кого мы имеем в виду, -- вставила Делия Флорес. -- Но это не мужчина. -- Она и остальные заулыбались и стали взвизгивать от смеха с таким весельем, что я не смогла сдержаться и тоже захихикала. -- В каком-то смысле это тест, -- заверила меня допытывающаяся женщина, как только все успокоились. Она помолчала мгновение, ее глаза выражали бдительность и раздумья. -- Из того, что ты рассказала мне, я могу сделать вывод, что ты вполне принадлежишь к среднему классу, -- продолжила она и быстрым движением широко расставила руки в жесте вынужденного принятия. -- Но чем же еще может быть немецкая женщина, рожденная в Новом Свете? -- Она гневно смотрела на меня и с едва скрываемой ухмылкой на губах добавила: -- У людей среднего класса и мечты среднего класса. Видя, что я на грани взрыва, Мариано Аурелиано объяснил, что она задала все эти вопросы потому, что присутствующие просто интересовались мной. Лишь очень редко у них бывают гости и едва ли когда-нибудь были среди них молодые. -- Это не означает, что я должна выносить оскорбления, -- пожаловалась я. Не обращая внимания на мои слова, Мариано Аурелиано продолжал оправдывать женщин. Его вежливый тон и успокаивающие похлопывания по спине расплавили мой гнев точно так, как было до этого. Его улыбка была такой ангельски трогательной, что у меня ни на мгновение не возникло сомнений в его искренности, когда он начал льстить мне. Он сказал, что я являюсь одной из самых экстраординарных, самых замечательных личностей, которую они когда-либо встречали. Я была так растрогана, что предложила ему спросить о чем угодно, что он хотел бы знать обо мне. -- Ты чувствуешь себя значительной? -- был его вопрос. Я кивнула. -- Каждый из нас является очень значительным для самого себя, -- заявила я. -- Да, я думаю, что я значительна, не в общем смысле, а по-особенному, для себя. И я подробно высказалась о позитивном самопонимании, самоуважении и о том, как жизненно важно укреплять наше ощущение значительности для того, чтобы быть физически здоровыми личностями. -- А что ты думаешь о женщинах? -- спросил он. -- Как ты думаешь, они более, или менее значительны, чем мужчины? -- Совершенно очевидно, что мужчины более значительны, -- сказала я. -- У женщин нет выбора. Они должны быть менее значительными для того, чтобы семейная жизнь катилась, так сказать, по гладкой дороге. -- Но правильно ли это? -- настаивал Мариано Аурелиано. -- Ну, конечно, это правильно, -- заявила я. -- Мужчины по своей природе являются высшими существами. Именно поэтому они движут миром. Я была выращена авторитарным отцом, который, несмотря на то, что воспитывал меня так же свободно, как и моих братьев, дал мне понять, что определенные вещи не являются особенно важными для женщины. Вот почему я не знаю, чем я занимаюсь в школе или чего я хочу от жизни. -- Я посмотрела на Мариано Аурелиано и беспомощным расстроенным тоном добавила: -- Я думаю, что я ищу мужчину, который был бы так же уверен в себе, как мой отец. -- Она -- простушка! -- вставила реплику одна из женщин. -- Нет, нет, это не так, -- успокоил всех Мариано Аурелиано. -- Она просто смущена и так же упряма, как ее отец. -- Ее немецкий отец, -- подчеркнуто дополнил его м-р Флорес, выделяя слово немецкий. Он спустился с дерева, как листок, мягко и бесшумно, и положил себе совершенно немыслимое количество пищи. -- Как ты прав, -- согласился и усмехнулся Мариано Аурелиано. -- Будучи такой же упрямой, как ее немецкий отец, она просто повторяет то, что слышала всю свою жизнь. Гнев, нарастающий во мне и ощущаемый как некая таинственная лихорадка, был вызван не только тем, что они говорили обо мне, но и тем, что они обсуждали меня так, как будто я отсутствовала. -- Она безнадежна, -- сказала другая женщина. -- Она превосходна для своей роли, -- убежденно защищал меня Мариано Аурелиано. М-р Флорес поддержал Мариано Аурелиано. И лишь одна из женщин, молчавшая до сих пор, глубоким охрипшим голосом сказала, что я прекрасно подхожу для своей роли. Она была высокой и стройной. Ее бледное лицо, изможденное и суровое, обрамлялось заплетенными в косы белыми волосами и освещалось большими светлыми глазами. Несмотря на ее поношенную, серого цвета одежду, в ней была какая-то врожденная элегантность. -- Как вы все обращаетесь со мной? -- закричала я, не в силах дальше сдерживать себя. -- Вы что, не понимаете, как это оскорбительно -- слушать разговоры о себе, как будто меня здесь нет? Мариано Аурелиано остановил на мне свой разъяренный взгляд. -- Тебя здесь нет, -- сказал он тоном, лишенным каких-либо эмоций. -- По крайней мере, еще нет. И самое важное, что ты не идешь в счет. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Я чуть не упала в обморок от гнева. Никто никогда не говорил со мной так грубо и с таким безразличием к моим чувствам. -- Да плевать я на вас всех хотела, проклятые старые пердуны! -- завопила я. -- Подумать только! Немецкая провинциалка! -- воскликнул Мариано Аурелиано, и они все засмеялись. Я собиралась вскочить и убежать, но Мариано Аурелиано несколько раз легонько похлопал меня по спине. -- Ну, ну, -- мурлыкал он, как если бы баюкал малютку И так же как в прошлый раз, вместо того, чтобы оскорбиться, что со мной обращаются как с ребенком, я почувствовала, как мой гнев исчез. Я ощущала счастливую легкость. Непонимающе покачивая головой, я смотрела на чих и хихикала. -- Я училась говорить поиспански на улицах Каракаса, -- сказала я, -- общаясь с подонками. Я умею отвратительно ругаться. -- Кажется, тебе только что понравились сладкие тамалес? -- спросила Делия, закрывая глаза в знак вежливого понимания. Ее вопрос стал как бы паролем. Допрос прекратился. -- Конечно, ей понравились! -- ответил за меня м-р Флорес. -- Только она хочет, чтобы ей положили побольше. У нее просто ненасытный аппетит. -- Он подошел, чтобы сесть рядом со мной. -- Мариано Аурелиано превзошел сам себя и приготовил настоящее чудо. -- Вы имеете в виду, что еду готовил он? -- недоверчиво спросила я. -- У него есть все эти женщины -- и он готовит? Огорчившись, что мои слова могут быть не так расценены, я поспешила оправдаться и объяснила, что меня бесконечно удивляет то, что мексиканец должен готовить, когда в доме есть женщины. В их смехе звучало понимание и того, о чем я не собиралась говорить. -- Особенно, если эти женщины его. Не это ли ты имела в виду? -- спросил м-р Флорес. Его слова сопровождались общим смехом. -- Ты совершенно права, они женщины Мариано. Или, чтобы быть точнее, Мариано принадлежит им. Он весело хлопнул себя по колену, затем повернулся к самой высокой из женщин -- той, которая высказалась лишь однажды, -- и спросил: -- Почему бы тебе не рассказать ей о нас? -- Само собой разумеется, у м-ра Аурелиано не может быть так много жен, -- начала оправдываться я, все еще огорченная своей оплошностью. -- Почему бы и нет? -- парировала женщина, и все засмеялись опять. Это был радостный молодой смех, однако он не принес мне облегчения. -- Все мы здесь связаны вместе нашей борьбой, нашей глубокой привязанностью друг к другу и осознанием того, что друг без друга ничего не возможно, -- сказала она. -- Не являетесь ли вы частью религиозной группы? -- спросила я голосом, выдававшим возрастающие во мне тревожные предчувствия. -- Или не принадлежите ли к одному из видов коммуны? -- Мы принадлежим силе, -- ответила женщина. -- Мои компаньоны и я являемся наследниками древней традиции. Мы -- часть мифа. Не понимая, что она говорит, я быстро взглянула на других: их взгляды были направлены на меня. Они наблюдали за мной со смешанным чувством ожидания и веселья. Я переключила свое внимание на высокую женщину. Она тоже наблюдала за мной с тем же смущающим меня выражением. Ее глаза сияли и искрились. Она наклонила свой хрустальный бокал и изящно отпила воды. - - Мы все по существу являемся сновидящими, -- объясняла она тихим голосом. - - Мы все сейчас сновидим, и тот факт, что ты была приведена к нам, означает, что ты тоже сновидишь с нами. Она сказала это настолько спокойно, что я не осознала, что именно было сказано. -- Вы имеете в виду, что я сплю и вижу сон вместе с вами? -- спросила я с насмешливой недоверчивостью и сжала губы, чтобы сдержать смех, душивший меня. -- Это не совсем то, что ты делаешь, но довольно близко, -- подтвердила она. Не обращая внимания на мое нервное хихиканье, она продолжала объяснять, что случившееся со мной больше походит на экстраординарный сон, в котором все они помогают мне сновидением моего сна. -- Но это же идио... -- начала говорить, но она взмахом руки заставила меня замолчать. -- Мы все сновидим один и тот же сон, -- убеждала она меня. Она, казалось, не помнила себя от радости из-за того, что я с трудом что-либо понимаю. -- А как насчет той восхитительной пищи, которую я только что съела? -- спросила я, поглядывая на пятна, оставшиеся на моей блузке от капель соуса из перца. Я показала ей эти пятна. -- Это не может быть сном. Я съела эту пищу! -- настаивала я громким возбужденным тоном. -- Да! Я сама ее съела. Она оставалась хладнокровной и спокойной, как будто ожидала именно такого взрыва эмоций. -- А как насчет того, что мистер Флорес поднял тебя на вершину эвкалипта? -- спокойно спросила она. Я собиралась ответить, что он поднял меня не на верхушку дерева, а лишь на ветку, когда она прошептала: -- Ты думала об этом? - - Нет. Я не думала, -- раздраженно сказала я. -- Конечно, ты не думала, -- согласилась она, понимающе кивая головой, как если бы она была осведомлена, что я постоянно помнила о том, что даже самая низкая ветка любого из окружающих нас деревьев была недоступна с земли. Тогда она объяснила, что причина, по которой я не думала об этом, заключена в том, что во сне мы не рациональны. -- В сновидении мы можем только действовать, -- подчеркнула она. -- Подождите минутку, -- прервала я ее. --Я, возможно, несколько ошеломлена, я допускаю это. В конце концов, вы и ваши друзья -- самые странные люди, которых я когда-либо встречала. Но сейчас я бодрствую, как только могу. Видя, что она смеется надо мной, я завопила: -- Это не сон! Незаметным кивком головы она дала знак м-ру Флоресу, который одним быстрым движением взял меня за руку и оказался со мной на макушке ближайшего эвкалипта. Мы сидели там мгновение, и прежде чем я смогла что-нибудь сказать, он перенес меня назад на землю, на то же самое место, где я сидела раньше. -- Ты видишь, что я имела в виду? -- задала вопрос высокая женщина. -- Нет, не вижу, -- завопила я, считая, что у меня была галлюцинация. Страх перешел в ярость, и я выпустила поток самых отвратительных проклятий. Моя ярость поутихла, и, охваченная волной жалости к себе, я начала плакать. -- Как вы обращаетесь со мной, люди? -- спрашивала я в промежутках между всхлипываниями. -- Вы подложили что-то в еду? В воду? -- Мы ничего подобного не делали, -- доброжелательно сказала высокая женщина. -- Ты ни в чем таком не нуждается... Я едва слышала ее. Мои слезы были как некая темная тонкая вуаль. Они затуманивали ее лицо и делали неясными ее слова. -- Держись, -- я услышала произнесенное ею слово, хотя не могла больше видеть ни ее, ни ее друзей. -- Держись, не просыпайся пока. В ее тоне было что-то столь неотразимое, что я знала: сама моя жизнь зависит от возможности увидеть ее опять. С помощью некоей неизвестной и совершенно неожиданной силы я прорвалась сквозь вуаль своих слез. Я услышала тихий хлопающий звук, а потом увидела их. Они улыбались, а их глаза сияли так сильно, что, казалось, зрачки горят каким-то внутренним огнем. Я сперва извинилась перед женщинами, а потом перед обоими мужчинами за дурацкую вспышку. Но они будто бы и не слышали о ней. Они сказали, что я выполняла все исключительно хорошо. -- Мы являемся живыми частями мифа, -- сказал Мариано Аурелиано, затем вытянул свои губы и подул в воздух. -- Ветром я пригоню тебя к тому, кто сейчас держит миф в своих руках. Он поможет тебе уяснить все это. -- И кто же это может быть? -- дерзко спросила я. Я собиралась спросить, не окажется ли он таким же упрямым, как мой отец, но меня отвлек Мариано Аурелиано. Он все еще дул в воздух. Его белые волосы стояли дыбом. Щеки надулись и покраснели. Как бы в ответ на его усилия, слабое дуновение ветерка вызвало шелест эвкалиптов. Он кивнул, явно начиная осознавать мое смущение и невысказанные мысли. Он нежно повернул меня, пока я не оказались лицом к горам Бакатете. Бриз превратился в ветер, настолько резкий и холодный, что стало больно дышать. С невероятной гибкостью и раскованностью в движениях высокая женщина встала, схватила меня за руку и потянула за собой вдоль вспаханной борозды. Внезапно мы остановились в центре поля. Я могла бы поклясться, что своими вытянутыми руками она привлекала вихри сухих опавших листьев, вращающиеся вдалеке. -- Во сне все возможно, -- прошептала она. Смеясь, я широко раскрыла руки, чтобы привлечь ветер. Листья танцевали вокруг нас с такой силой, что все расплывалось перед глазами. Высокая женщина внезапно исчезла. Ее тело, казалось, растворялось в красноватом свете, пока совсем не исчезло из моего поля зрения. А потом чернота заполнила мою голову. Глава 3 В то время я была абсолютно неспособна определить, происходил этот пикник на самом деле или это было только во сне. Я не могла восстановить последовательность событий с того момента, когда заснула в комнате целительницы. Следующим моим ясным воспоминанием была моя беседа с Делией у стола в той же комнате. Привыкшая к тому, что такого рода провалы в памяти случались со мной с самого детства, я сразу не придала большого значения всем этим несоответствиям. Ребенком, страстно желая заняться игрой, я часто полусонной вставала с постели и выскальзывала из дома через оконную решетку. Часто я окончательно просыпалась лишь на рыночной площади, играя с другими детьми, которых отправляли спать не так рано. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что этот пикник был в действительности, хотя я и не знала, как поместить его в последовательность временных событий. Я попыталась сосредоточиться и восстановить эти события, но меня испугала сама возможность возобновления моих детских провалов памяти. Я осторожно спросила Делию о ее друзьях, но она не захотела об этом говорить. Тогда я спросила ее о сеансе лечения, который по-прежнему считала сновидением. -- У меня был такой сложный сон о целительнице, -- осторожно начала я. -- Она не назвала своего имени, но убедила меня в том, что она вылечит меня от ночных кошмаров. -- Это был не сон, -- сказала Делия, и в ее тоне ясно прозвучало неудовольствие. Она посмотрела на меня так пристально, что я стала нервничать и у меня даже возникло желание уйти. -- Целительница не назвала тебе своего имени, -- продолжала она. -- Но она безусловно излечила тебя от расстройств сна. -- Но это был сон, -- продолжала настаивать я. -- В моем сновидении целительница была размером с ребенка. Она просто не могла быть настоящей. Делия взяла со стола стакан воды, но пить не стала. Она начала вращать его, вращала его снова и снова, но не пролила ни капли. Она смотрела на меня, ее глаза сверкали. -- Целительница передала тебе впечатление, что она маленькая, -- только и всего, -- сказала она, кивнув самой себе, словно эти слова только что возникли внутри нее и она сочла их убедительными. Она выпила воду небольшими глотками, издавая негромкие звуки, и ее глаза стали добрыми и задумчивыми. -- Ей пришлось стать маленькой, чтобы исцелить тебя. -- Ей пришлось стать маленькой? Ты имеешь в виду, что я просто видела ее как маленькую? Делия кивнула еще раз и, наклонившись ко мне, прошептала: - - Видишь ли, ты сновидела. Хотя это был не сон. Целительница на самом деле пришла и исцелила тебя, но ты находилась не там, где сейчас. -- Перестань, Делия, -- возразила я. -- О чем ты говоришь? Я знаю, что это был сон. Я всегда осознаю, что сплю, даже если сновидения кажутся мне совершенно реальными. Разве ты не помнишь, что именно в этом и состояла моя проблема? -- Может быть, теперь, когда она исцелила тебя, это уже не расстройство, а твой талант, -- предположила Делия, улыбаясь. -- Но вернемся к твоему вопросу: целительнице пришлось сделаться маленькой, подобной ребенку, потому что когда впервые начались твои кошмары, ты была еще совсем маленькая. Ее утверждение было таким необычным, что я не смогла даже рассмеяться. -- И сейчас я уже здорова? -- спросила я в шутку. -- Конечно, -- уверила она меня. -- В сновидениях исцеление происходит очень легко, почти без усилий. Но очень трудно заставить людей сновидеть. -- Трудно? -- спросила я, и мой голос прозвучал резко, чего я сама не ожидала. -- У каждого есть сновидения. Мы все должны спать, разве не так? Делия подняла глаза к потолку, затем снова посмотрела на меня и произнесла: -- Я говорю не об этих снах. Это обычные сны. У сновидения есть цель; в то время как обычные сны не имеют никакой цели. -- У них есть цель! -- горячо возразила я, после чего стала долго объяснять ей психологическое значение сновидений. Я начала цитировать труды по психологии, философии и искусству. Делия ничуть не была поражена моими познаниями. Она была вполне согласна с тем, что обычные сны необходимы, чтобы поддерживать умственное здоровье, но настаивала на том, что она имеет в виду совсем другое. -- У сновидений есть цель; у обычных снов ее нет, -- снова повторила она. -- Какова же эта цель, Делия? -- спросила я, уступая. Она отвернула свое лицо в сторону, как если бы хотела спрятать его от меня. Мгновение спустя она снова смотрела на меня. Что-то холодное и отстраненное появилось в ее глазах, и такое изменение настроения было настолько безжалостным, что я испугалась. -- Сновидение всегда имеет практическую цель, -- провозгласила она. -- Оно может служить сновидящему непосредственно или для каких-то более сложных целей. Тебе оно понадобилось, чтобы избавиться от расстройств сна. Ведьмам на пикнике оно позволило узнать твою сущность. Мне оно помогло спрятаться от сознания патрульного иммиграционной службы, когда тебя попросили показать твою маршрутную карту туриста. -- Пытаюсь понять, о чем ты говоришь Делия, -- нерешительно произнесла я. -- Означает ли это, что одни люди могут загипнотизировать других вопреки их воле? -- Называй это как хочешь, -- сказала она. В ее лице появилось спокойное безразличие, которое почему-то понравилось мне. -- Вот что ты так и не смогла понять до сих пор: ты совершенно без усилий можешь войти в то, что ты назвала гипнотическим состоянием. Я называю это "сновидением" -- сновидение, которое не является сном, сновидение, в котором ты можешь сделать все, что твоя душа пожелает. Делия почти передала мне это ощущение, но у меня не было слов, чтобы сформулировать свои мысли и чувства. Ошеломленная, я смотрела на нее. Неожиданно мне вспомнилось одно событие из моей юности. Когда меня наконец допустили к занятиям по вождению на отцовском джипе, я изрядно удивила собственную семью, продемонстрировав, что уже хорошо умею водить машину. Годами л проделывала это в своих снах. С удивившей меня уверенностью я взялась вести машину по старой дороге из Каракаса в Ла Гуэйру, портовый город. Я обдумывала, следует ли мне рассказать об этом эпизоде Делии, но вместо этого задала ей вопрос о росте целительницы. -- Она -- женщина невысокая. Хотя и не такая маленькая, какой ты ее видела. В своем целительном сновидении она предположила, что для твоей пользы ей надо стать маленькой, и сделала себя маленькой. В этом сущность магии. Чтобы передать впечатление о чем-то, ты должна стать этим. -- Разве она волшебница? -- спросила я, ожидая ответа. Мысль о том, что все они работают в цирке, принимая участие в каком-то магическом представлении, неоднократно приходила мне в голову. Я считала, что это объяснило бы многое относительно них. -- Нет. Не волшебница, -- сказала Делия. -- Она маг. Делия посмотрела на меня так насмешливо, что мне стало стыдно за свой вопрос. -- Волшебники участвуют в своем шоу, -- пояснила она, многозначительно глядя на меня. -- Маги находятся в мире, не являясь частью этого мира. Долгое время она молчала, затем с ее уст сорвался вздох. -- Тебе бы хотелось сейчас увидеть Эсперансу? -- спросила она. -- Да, -- ответила я нетерпеливо. -- Я бы очень этого хотела. У меня закружилась голова от самой возможности того, что целительница была реальностью, а не сном. Я не очень-то доверяла Делии. Мои мысли как обезумели: неожиданно я вспомнила, что целительница в моем сновидении назвала свое имя - - Эсперанса. Я так углубилась в собственные мысли, что не заметила, как Делия заговорила. -- Извини, что ты сказала? -- Единственный способ, с помощью которого ты можешь все это осознать, -- это позвать сновидение назад, -- продолжала она. Мягко смеясь, она повела рукой так, словно кого-то приглашала войти. Ее слова не имели для меня никакого смысла. ? уже стала обдумывать еще одну мысль. Эсперанса была реальной. И я была уверена, что она собирается все мне объяснить. Кроме того, ее не было на пикнике; она не считала меня противной, как другие женщины. Я питала смутную надежду на то, что Эсперанса понравится мне, и это восстановило бы мое доверие. Чтобы скрыть свои чувства от Делии, я сказала ей, что мне очень хочется увидеть целительницу. -- Мне хотелось бы поблагодарить ее и, конечно, заплатить за то, что она сделала для меня. -- Все уже оплачено, -- сказала Делия. Насмешливый блеск ее глаз ясно показывал, что она была посвящена в мои мысли. -- Что значит оплачено? -- спросила я ее невольно резким тоном. -- Кто заплатил за все это? -- Это трудно объяснить. -- Делия начала говорить с какой-то отстраненной мягкостью, что меня мгновенно успокоило. -- Все началось на вечеринке у твоего друга в Ногалесе. Я сразу же заметила тебя. -- В самом деле? -- удивленно спросила я, страстно ожидая услышать комплименты о моем тщательно и со вкусом подобранном туалете. Наступила неприятная тишина. Я не могла видеть глаза Делии, скрытые за полуприкрытыми веками. Было нечто совершенно спокойное, хотя и странным образом тревожащее в ее голосе, когда она заговорила о том, что всякий раз, когда я собиралась поговорить с бабушкой моего друга, я выглядела отсутствующей и рассеянной, как если бы спала. -- Отсутствующей и рассеянной -- это слабо сказано, -- сказала я. -- Тебе не понять, через что я прошла, как пыталась убедить эту старую леди в том, что не являюсь воплощением дьявола. Делия, казалось, совсем не слышала меня. -- В мгновение ока я поняла, что у тебя есть огромные способности к сновидению,-- продолжала она. -- Поэтому я следовала за тобой по всему дому и смотрела, как ты действуешь. Ты совершенно не осознавала того, что делаешь и что говоришь. И хотя ты все делала отлично: говорила, и смеялась, и лгала, у тебя крыша ехала от того, что ты всем хотела нравиться. -- Ты называешь меня лгуньей? -- спросила я шутя, но была не в силах скрыть свою обиду. Я начинала сердиться. Чтобы скрыть это, я стала смотреть на стоявший на столе кувшин с водой, пока это грозное настроение не прошло. -- Я не осмелилась бы назвать тебя лгуньей, -- достаточно помпезно произнесла Делия. -- Я назвала тебя сновидящей. В ее голосе ощущалась торжественность, но глаза светились радостью и, вместе с тем, добродушным злорадством, когда она произнесла: -- Маги, которые воспитали меня, говорили, что не имеет значения, что ты говоришь, если у тебя есть сила сказать это. Ее голос выражал такой энтузиазм и одобрение, что я была уверена в том, что кто-то за дверью слушает наш разговор. -- И способ получить эту силу -- сновидение. Ты не знала об этом, потому что делала это естественно, но когда ты в трудном положении, твой ум немедленно попадает в сновидение. -- А тебя воспитывали маги, Делия? -- спросила я, чтобы сменить тему. -- Конечно, -- объявила она таким тоном, словно это была самая естественная вещь в мире. -- Твои родители были магами? -- О нет, -- сказала она и хихикнула. -- Однажды маги нашли меня и взялись за мое воспитание. -- Сколько тебе было тогда лет? Ты была ребенком? Делия залилась смехом так, словно этот мой вопрос был самой смешной шуткой в мире. -- Нет, я не была ребенком, -- сказала она. - - В ту пору, когда они нашли меня и взялись за мое воспитание, мне, возможно, было столько же лет, сколько тебе сейчас. -- Что тогда значит "они взялись за твое воспитание"? Делия смотрела на меня, но ее глаза меня не видели. Мне показалось, что она не слышит, или, если слышит, то не собирается отвечать. Я повторила свой вопрос. Она пожала плечами и улыбнулась. -- Они воспитывали меня, как воспитывают ребенка, -- наконец сказала она. -- Не имеет значения, сколько тебе лет: в их мире ты всегда ребенок. Неожиданно я испугалась того, что нас могут подслушать. Я посмотрела через плечо и прошептала: -- Кто эти маги, Делия? -- Очень трудный вопрос, -- задумчиво сказала она. -- Мне кажется, что я не в состоянии даже начать отвечать на него. Все, что я могу сказать о них, -- так это то, что именно они говорили мне: для того, чтобы тебе верили, никогда не следует лгать. -- Тогда почему же человек лжет? -- спросила я. -- Чтобы получить совершенное удовольствие от этого, -- быстро ответила Делия. Затем она встала со стула и направилась к двери, ведущий во двор. Но прежде чем выйти за дверь, она повернулась ко мне и с улыбкой произнесла: -- Разве тебе не знакомо высказывание -- "Если ты не лжешь, чтобы тебе верили, тогда можешь говорить все что хочешь, не обращая внимания на то, что другие о тебе думают"? -- Я никогда не слышала такого высказывания. Я подумала, что она выдумала его; эта фраза каким-то образом содержала ее отпечаток. - - Кроме того, я не понимаю смысла того, о чем ты попыталась мне сказать, -- натянуто добавила я. -- Я была уверена в этом, -- сказала она, смотря на меня сквозь прядь своих черных волос. Она кивком пригласила меня следовать за собой. -- Пойдем и встретимся с Эсперансой. Я вскочила и бросилась за ней, но возле двери внезапно остановилась. Мгновенно ослепленная ярким светом снаружи, я остановилась, пытаясь понять, что произошло. Казалось, с тех пор, как я бежала за м-ром Флоресом по полю, не прошло и минуты. Солнце, как и тогда, находилось в зените. Я увидела, как мелькнула красная юбка Делии, когда она поворачивала за угол. Я бросилась за ней через каменную арку, ведущую в очаровательный патио. В первый момент я не увидела ничего, настолько силен был контраст между ослепительным солнечным светом и глубокой тенью патио. Затаив дыхание, я остановилась, абсолютно спокойная, вдыхая в себя влажный воздух, наполненный ароматами цветущих апельсинов, жимолости и душистого горошка. Нити, казалось, спускались с небес, а душистый горошек на них казался ярким красочным гобеленом среди листвы деревьев, кустарников и папоротника. Целительница, которую я видела раньше во сне, сидела в кресле-качалке в центре патио. Она была намного старше Делии и женщин на пикнике, хотя откуда мне это было известно, я сказать не могу. Она раскачивалась в кресле взадвперед с видом сонной отрешенности. Я ощутила, что все мое существо охватила мучительная боль, ибо возникла иррациональная убежденность в том, что ее раскачивания все дальше и дальше удаляют ее от меня. По мере того, как я продолжала смотреть на нее, меня стала поглощать волна страдания и непередаваемого одиночества. Я захотела пересечь дворик и коснуться, удержать ее, но что-то в темном орнаменте мощеного дворика, выложенном самым замысловатым образом, удержало меня на месте. -- Эсперанса, -- наконец прошептала я таким слабым голосом, что сама себя еле услышала. Она открыла глаза и улыбнулась, совсем не удивившись, словно уже ждала меня. Она встала и направилась ко мне. Ростом она была намного выше ребенка, почти одного со мной, -- 5 футов и 2 дюйма. Она была худая и хрупкая, хотя излучала такую силу, что я почувствовала себя ничтожной и съежилась. -- Как я рада снова тебя видеть, -- в ее голосе чувствовалась искренность. Она пригласила меня взять один из бамбуковых стульев и сесть рядом. Когда я осмотрелась, то увидела много женщин, в том числе и Делию. Все они сидели на бамбуковых стульях, полускрытые кустарником и деревьями; к тому же они как-то странно смотрели на меня. Некоторые улыбались, а остальные продолжали есть темале (temale -- мексиканское блюдо из рубленого мяса; красного перца и т.д., приготовленное на пару в листьях маиса (прим. перев.)), держа тарелки в руках. В этом приглушенном зеленом свете патио, несмотря на такое мирское занятие -- еду, -- эти женщины казались нематериальными, воображаемыми. Хотя каждая из них была видна неестественно ярко, но вместе с тем -- неотчетливо. Казалось, что они погружены в этот зеленоватый полумрак, который был рассеян между всеми нами как прозрачный туман. В моем уме возникла мимолетная, но ужасная идея о том, что я попала в дом, населенный духами. -- Хочешь поесть? -- спросила Эсперанса. -- Делия приготовила очень вкусное блюдо, ты даже не можешь себе представить, какое вкусное. -- Нет, спасибо, -- промямлила я голосом, показавшимся мне чужим. Увидев ее вопрошающее лицо, я слабо добавила: -- Я не голодна. Я так нервничала и была так возбуждена, что даже если бы умирала с голода, то не смогла бы проглотить и крошки. Эсперанса, похоже, почувствовала мой страх. Она наклонилась ко мне и успокаивающе похлопала по руке. -- Что именно ты хотела узнать? -- Я подумала, что видела тебя во сне, -- выпалила я, но, заметив смех в ее глазах, добавила: -- А сейчас я сновижу? -- Да, но ты не спишь, -- ответила она, медленно и четко выговаривая слова. -- Но как я могу сновидеть и не спать? -- Некоторым женщинам легко удается проделывать это, -- продолжала она. -- Они сновидят, но не спят. Ты -- одна из них. Другие целую жизнь учатся этому. В ее голосе я ощутила оттенок восхищения, хотя мне это не польстило. Наоборот, я еще больше заволновалась. -- Но как возможно сновидеть и не спать? -- продолжала настаивать я. -- Если бы я объяснила тебе, как это возможно, то ты все равно бы не поняла, -- произнесла она. -- Прими мои слова такими, как есть, и отложи их до того, как время даст тебе свои объяснения. -- И снова она похлопала меня по руке и добро улыбнулась. -- В настоящий момент тебе просто нужно знать, что для тебя я -- это та, кто приносит сновидения. Я не считала, что этого достаточно, но не осмелилась об этом сказать. Вместо этого я спросила: -- Проснулась ли я в тот момент, когда ты исцеляла меня от кошмаров? И сновидела ли я тогда, когда сидела на поле вместе с Делией и другими? Эсперанса долгое время разглядывала меня, а затем мудро кивнула, словно решилась открыть мне величайшую истину. -- Ты слишком глупа, чтобы увидеть тайну того, чем мы занимаемся. Она произнесла это так отстраненно, так неосуждающе, что во мне не возникло ни обиды, ни желания попытаться опровергнуть ее слова. - - Но ты сможешь помочь мне увидеть это, правда? -- страстно попросила я. Остальные женщины захихикали. Это скорее напоминало шепот, раздававшийся вокруг меня, приглушенный хор. Создалось впечатление, что звук исходит не от женщин, а от теней этого патио. Это было не хихиканье, а скорее шелест, деликатное напоминание, которое заставило меня не только растерять все мои возражения, -- исчезли и тревожащие меня сомнения. Теперь без тени сомнения я знала, что я бодрствовала и сновидела одновременно. Это было знание, которое я не могу объяснить. Это было нечто, невыразимое словами. Однако уже спустя несколько мгновений я ощутила необходимость проанализировать свое понимание, поместить его в определенную логическую схему. Эсперанса смотрела на меня с явным удовольствием. Затем она сказала: -- Я хочу объяснить тебе, кто мы и чем занимаемся. Она предварила свои объяснения предостережением, предупредив меня, что в то, о чем она собирается рассказать мне, будет трудно поверить. Поэтому я должна буду остановить собственные суждения и слушать ее, не перебивая и не задавая вопросов. -- Ты способна это сделать? -- Естественно, -- выпалила я в ответ. Мгновение она молчала и глаза ее мысленно оценивали меня. Она должна была ощутить мою неуверенность и вопрос, который готов был сорваться с моих губ. -- Не то чтобы я просто не хотела отвечать на твои вопросы,-- продолжала она. -- Но именно сейчас ты не в состоянии понять ответ. Я кивнула, но не в знак согласия, а испугавшись, что если я хотя бы пикну, она вообще прекратит говорить. Голосом, скорее напоминающим нежный шепот, она поведала мне нечто невероятное и удивительное. Она сказала, что является духовным наследником магов, живших в долине Оахака за много тысяч лет до прихода испанских конкистадоров. Долгое время Эсперанса молчала. Глаза, взгляд которых остановился на многоцветном душистом горошке, казалось, ностальгически погрузились в прошлое. -- Я называю часть деятельности этих магов, имеющую к тебе отношение, сновидением, -- продолжала она.-- Этими магами были мужчины и женщины, обладавшие необычными силами сновидения, и они делали такое, что невозможно себе представить. Обхватив колени руками, я слушала рассказ Эсперансы. Она была удивительной рассказчицей и обладала прекрасной мимикой. Ее лицо менялось с каждым поворотом линии ее рассказа. Временами это было лицо молодой женщины, временами -- старухи, временами -- мужчины или невинного и шаловливого ребенка. Она рассказала, что много тысяч лет тому назад мужчины и женщины обладали знанием, которое позволяло им выскальзывать за пределы нашего обычного мира и возвращаться обратно. И потому они разделили свою жизнь на две части: день и ночь. Днем они занимались тем же, что и остальные: они были заняты обычной, необходимой повседневной работой. Однако ночью они становились сновидящими. Они систематически сновидели сновидения, что разрушило границы того, что мы считаем реальностью. Она снова остановилась, словно давая мне возможность осознать ее слова. -- Используя в качестве покрова темноту, -- продолжала она, -- они достигли невообразимого; они научились сновидеть во время бодрствования. Предвидя вопрос, который я собиралась задать, Эсперанса пояснила, что сновидеть-наяву означает, что они погружали себя в сновидение, которое давало им энергию, необходимую для свершения подвигов, которые потрясали ум, поскольку в это время они были полностью сознательны и бодрствовали. Из-за привычки к достаточно агрессивной манере общения мне не удалось развить в себе способность долго слушать собеседника. Если у меня не было возможности вмешаться с прямыми и атакующими вопросами, то любое словесное общение, каким бы интересным оно ни казалось, было для меня бессмысленным. Не имея возможности возражать собеседнику, я становилась беспокойной. Мне до смерти хотелось прервать Эсперансу. У меня возникли вопросы, но совсем не потому, что у меня не было ответов. Не необходимость получить ответ служила основанием обуревавшего меня желания прервать рассказ Эсперансы. Мне просто хотелось уступить собственному желанию получить от нее ответную вспышку, и тогда бы я снова чувствовала себя нормально. Как бы зная о моих ощущениях, Эсперанса на миг взглянула на меня и подала мне знак говорить. А может быть, мне показалось, что она дала мне такую команду. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, -- как обычно, все, что придет в голову, даже не связанное с темой разговора. Но я не смогла произнести ни слова. Я старалась что-то сказать, но получались звуки, напоминающие полоскание горла водой, что привело в восторг женщин на заднем плане. Эсперанса продолжала свой рассказ, словно и не заметив этих моих тщетных усилий. Меня безгранично удивило, что она безраздельно владела моим вниманием. Она сказала, что источник знания магов можно понять только используя легенды. Высшая сущность из сострадания к ужасной обязанности человека -- к тому, что им руководит голод и инстинкт продолжения рода, -- подарила ему способность сновидеть и обучает тому, как использовать свои сновидения. -- Легенды, конечно, рассказывают об истине завуалированно, -- продолжала она. -- Им удалось замаскировать истину потому, что человек убежден, что это просто сказки. Легенды о людях, превратившихся в птиц или ангелов, -- вот примеры такой замаскированной истины, и они могут казаться фантазиями или заблуждениями первобытного или больного разума. Поэтому задачей магов на протяжении тысячелетий было создание новых легенд и раскрытие замаскированной истины в старых легендах. Здесь на сцену выходят сновидящие. Женщинам лучше удается сновидеть. У них есть способность отказаться от себя, способность позволить всему случаться. Женщина, обучавшая меня сновидениям, могла удерживать двести сновидений. Эсперанса внимательно посмотрела на меня, как бы оценивая мою реакцию. Я совсем остолбенела, ибо совершенно не понимала, о чем она говорит. Она объяснила, что удерживать сновидение означает, что человек может сновидеть нечто конкретное о самом себе и может войти в это сновидение, когда захочет. Ее наставница, как утверждала она, могла войти по желанию в двести отдельных видений себя самой. -- Женщины -- бесподобные сновидящие, -- уверяла меня Эсперанса. -- Женщины очень практичны. Чтобы удерживать сновидение, нужно быть очень практичным, поскольку сновидение должно содержать практические аспекты снов человека. Любимым сновидением моей наставницы было то, в котором она сновидела себя как сокола. Еще одним было сновидение совы. Поэтому, в зависимости от времени суток, она могли быть одним из них, и поскольку она сновидела-наяву, он, на самом деле полностью и была соколом или совой. В ее голосе и ее глазах было столько искренности и убеждения, что я оказалась полностью во власти ее чар. Ни на секунду я не сомневалась в ее словах. В ту минуту ничто из того, о чем она говорила, не казалось мне необычным. Затем она пояснила мне, что для того, чтобы достичь сновидений такого рода, женщина должна следовать железной дисциплине. Она наклонилась ко мне и конфиденциально, как бы не желая того, чтобы ее услышали другие, сказала: -- Железной дисциплиной я называю не тщательное соблюдение любого рода распорядка, как раз наоборот, это означает, что женщины .должны разрушить любой распорядок, которого от них ожидают. -- Так они поступают в юности, -- подчеркнула она. -- И что самое важное -- в силу своей девственности, не прибегая к силе. Часто, когда женщина уже достаточно стара, чтобы продолжать оставаться женщиной, она считает, что пришло время заняться мирскими или ино-мирскими мыслями и действиями. Как бы мало она ни хотела и насколько бы ни было малым то, во что она хотела бы поверить, ей ничего так и не удастся достичь. Она мягко похлопала меня по животу, словно играла на барабане. -- Тайна силы женщины в ее матке. Эсперанса утвердительно кивнула, словно на самом деле услышала тот глупый вопрос, который появился у меня в голове: -- В ее матке? -- Женщина, -- продолжала она, -- должна начать с того, чтобы сжечь свою матрицу. Она не может служить плодоносящей почвой, ожидающей оплодотворения мужчиной, повинуясь повелению Бога. Она посмотрела на меня пристально, улыбнулась и спросила: -- Ты, случайно, не религиозна? Я покачала головой. Говорить я не могла. Мое горло настолько сжалось, что я едва могла дышать. Я оцепенела от страха и удивления, но не столько от ее слов, сколько от перемен в ее лице. Спроси меня, и я не могла бы ответить, когда именно это началось, но внезапно ее лицо стало молодым и сияющим; внутри нее как бы вспыхнула внутренняя жизнь. -- Прекрасно! -- воскликнула Эсперанса. -- Значит, тебе не придется бороться с верованиями, - - подчеркнула она. -- Их победить очень трудно. Меня воспитывал правоверный католик. Я чуть не умерла, когда мне пришлось изменять свое отношение к религии. Она вздохнула. Ее голос, некоторое время звучавший печально, снова стал нежным, когда она добавила: -- Но это несравнимо с той битвой, в которую мне пришлось вступить до того, как я стала настоящей сновидящей. Тяжело дыша, я терпеливо ожидала, пока очень приятное ощущение, подобное слабому электрическому току, не разольется по всему моему телу. Я уже предвкушала рассказ об ужасном сражении с наводящими ужас созданиями. Мне едва удалось скрыть свое разочарование, когда она сказала, что ей пришлось вступить в битву с самой собой. -- Чтобы стать сновидящей, я должна была покорить себя (а также эго (англ. -- self) (прим. перев.)), -- пояснила Эсперанса. -- Вроде пустяк, но нет ничего тяжелее этого. Мы, женщины, самые несчастные пленники своего "я". Это "я"-- наша тюрьма. Наша тюрьма создана из команд и ожиданий, которые обрушиваются на нас с самого момента рождения. Если родился первенец, и это мальчик, тогда это праздник. Но если же это девочка, тогда пожимают плечами и говорят: "Все нормально. Я все же буду любить ее и сделаю для нее все". Из уважения к этой старой женщине я не могла смеяться громко. Никогда я не слышала ничего подобного. Я считала себя независимой, но в свете того, что говорила Эсперанса, я была ничем не лучше остальных женщин. Вопреки своему обычному способу реагирования на такого рода идеи, я была с ней согласна. Я всегда осознавала, что предварительным условием того, что я женщина, является то, что я зависима. Мне всегда говорили, что женщине очень повезло, если ее настолько желает мужчина, что ради нее будет делать многое. Мне говорили, что для меня как для женщины унизительно самой делать что-то, что мне и так могут дать. В меня вбили, что место женщины дома, рядом с мужем и детьми. -- Как и тебя, меня воспитывал авторитарный, хотя и снисходительный отец, -- продолжала Эсперанса. -- Как и ты, я считала себя свободной. Для меня понять путь магов -- что свобода не означает быть самой собой -- было равносильно тому, чтобы убить себя. Быть собой для меня означало утверждать себя как женщину. И осуществление этого занимало все мое время, мои усилия и энергию. Маги, наоборот, понимали свободу как способность совершать невозможное, неожиданное -- сновидеть сновидение, не имеющее основания, реальности в повседневной жизни. -- Ее голос снова превратился в шепот, и она добавила: -- Знание магов -- это то, что волнующе и ново. Вообразить, что женщине нужно изменить себя и стать сновидящей. Эсперанса сказала, что если бы ей не удалось победить себя, то это вернуло бы ее к жизни обычной женщины, той жизни, которую уготовили для нее родители. Жизни, состоящей из поражений и унижений. Жизни, лишенной тайны. Жизни, предопределенной привычкой и традицией. Эсперанса ущипнула меня за руку. От боли я вскрикнула. -- Тебе следует слушать более внимательно, -- заметила она. -- Да, конечно, -- промямлила я виновато, поглаживая руку. Я была уверена, что никто не заметит ослабления моего интереса. -- Тебя не могут заманить или соблазнить войти в мир магов, -- предупредила она меня. -- Ты должна выбрать это, осознавая то, что тебя ожидает. Перемены в собственном настроении поразили меня, ибо они были совершенно иррациональны. Мне следовало бы испугаться. Но я сохраняла спокойствие, словно это была самая естественная вещь в мире. -- Тайна женщины в ее матке, -- сказала Эсперанса и снова похлопала меня по животу. Она сказала, что женщины сновидят с помощью матки, или даже скорее -- из матки. Сам факт, что у них есть матка, делает их совершенными сновидящими. До того, как я успела додумать до конца вопрос, почему же матка так важна, Эсперанса ответила. -- Матка -- это центр нашей творческой энергии, -- пояснила она. -- Даже если в мире не останется ни одного мужчины, женщины смогут продолжать воспроизведение рода. Но тогда мир будут населять только женщины. Она добавила, что женщины могут размножаться однополо, но воспроизводить только себе подобных. Меня искренне удивил именно этот пласт информации. Я не могла удержаться и прервала Эсперансу, рассказав ей, что я читала о партеногенезе и несексуальном размножении биологических видов. Она пожала плечами и продолжила свое объяснение. -- Женщины, обладая способностью и органами для продолжения жизни, также обладают и способностью порождения сновидений, используя те же самые органы, -- сказала она. Увидев в моих глазах сомнение, она предупредила меня: -- Не беспокой себя сомнениями о том, как это происходит. Объяснение очень простое, но именно поэтому его очень трудно понять. Я не могу ответить на все твои вопросы. Чисто по-женски я и действую. Я сновижу и оставляю объяснение мужчинам. Эсперанса рассказала мне, что сначала маги, о которых она мне рассказывала, передавали свои знания своим биологическим наследникам или людям, которых они сами выбирали. Но это привело к катастрофическим результатам. Вместо того, чтобы развить знание, эти новые маги, выбранные ими в качестве фаворитов, стали в говорильне возвеличивать самих себя. В конце концов, почти все они были уничтожены, и это чуть было не уничтожило их знание. Те немногие маги, которые остались, решили, что больше не следует передавать свое знание биологическим наследникам или своим избранникам. Необходимо доверять его тому, кого избрала безличная сила, которую они назвали духом. -- И вот сейчас она привела нас к тебе, -- провозгласила Эсперанса. -- Маги древних времен решили, что могут быть отобраны только те, на которых было указано точно. На тебя нам было точно указано. И вот ты здесь! Ты естественный сновидящий. Только силы, управляющие нами, знают, куда ты отправишься отсюда. Но не ты. И, конечно, не мы. Ты можешь только уступить или отказаться. По твердости ее голоса и невыносимому сиянию глаз было видно, что она дает свои объяснения совершенно серьезно. Именно эта серьезность не позволила мне громко рассмеяться. К тому же я очень устала. Та концентрация ума, с которой я следила за ней, была слишком сильна. Мне захотелось спать. Она настояла на том, чтобы я вытянула ноги, легла и расслабилась. Я сделала все это настолько хорошо, что задремала. Когда я открыла глаза, я совершенно не осознавала того, сколько времени я спала. Я попыталась удостовериться в присутствии Эсперансы или других женщин. В патио кроме меня не было никого. Но я не ощущала себя одинокой; каким-то образом их присутствие осталось в этой зелени вокруг меня, и я ощущала себя защищенной. Шелестели под дуновением ветерка листья. Я ощущала его на своих веках -- теплый и нежный. Он обдувал меня и уходил, точно так же, как он проходит через пустыни, тихо и неслышно. Я сосредоточилась на плитке и начала ходить по патио, пытаясь понять присущий ей узор. К моему удивлению эти линии вели меня от одного бамбукового стула к другому. Я попыталась восстановить в памяти, кто на каком стуле сидел, но, как ни старалась, мне это не удалось. Меня отвлек восхитительный запах пищи, приправленной чесноком и луком. Идя на этот запах, я попала в кухню, большую прямоугольную комнату. Она была пуста, как и патио. А украшавший стены яркий кафель напоминал узоры плитки мощеного дворика. Я не стала искать, в чем это подобие, поскольку на стоявшем в центре комнаты столе обнаружила еду. Решив, что это предназначено мне, я села есть. Это было приправленное тушеное мясо, которое я уже пробовала на пикнике, только разогретое и еще более вкусное. Когда я собирала тарелки, чтобы отнести их в мойку, под салфеткой, на которой стояла тарелка, я обнаружила записку и нарисованную от руки карту. Они были от Делии. Она предложила мне вернуться в Лос-Анжелес, заехав по пути в Тусон, где она встретится со мной в кофейне, указанной на карте. Она писала, что только там она сможет рассказать мне подробнее о себе и своих друзьях. Глава 4 Я отправилась обратно в Лос-Анжелес через Тусон, горя желанием узнать, что Делия может рассказать мне о своих друзьях. Когда я подъехала к кофейне, день уже клонился к вечеру. Какой-то старик указал мне свободное место на автостоянке. И только когда он открыл мне дверцу, до меня дошло, кто это такой. -- Мариано Аурелиано! -- воскликнула я. -- Какая неожиданность! Я так рада вас видеть. Что вы здесь делаете? -- Я ждал тебя, -- сказал он. -- Вот мы с моим другом и приберегли это местечко для тебя. Краем глаза я заметила толстяка-индейца за рулем старого красного пикапа. В тот момент, когда я парковала машину, он как раз выруливал со стоянки. -- Боюсь, сама Делия не приедет, -- извиняющимся тоном произнес Мариано Аурелиано. -- Ей неожиданно пришлось выехать в Оахаку. -- Он широко улыбнулся и добавил: -- Я здесь от ее имени. Надеюсь, что смогу ее заменить. -- Вы не представляете, до чего я рада вас видеть, -- искренне призналась я. Я была убеждена, что он даже лучше, чем Делия, поможет мне разобраться во всем, что со мной произошло за последние несколько дней. -- Эсперанса объяснила мне, что когда я встретилась с вами, я впала в какой-то транс, -- добавила я. -- Так и сказала? -- почти рассеянно спросил он. Его голос, манера держаться, все поведение настолько отличались от того, что осталось у меня в памяти, что я не сводила с него глаз в надежде понять, что же изменилось. Его энергичное точеное лицо утратило всю свою энергичность. Впрочем, я была в таком смятении, что тут же перестала об этом думать. -- Эсперанса оставила меня в доме одну, -- продолжала я. -- Она и все женщины ушли, даже не попрощавшись со мной. Но меня это не расстроило, -- торопливо добавила я. -- Хотя обычно отсутствие вежливости у людей выводит меня из себя. -- В самом деле! -- воскликнул он так, словно я сказала что-то весьма значительное. Опасаясь, что мои слова о его товарищах могут его обидеть, я сразу же принялась объяснять, что вовсе не хотела сказать, что Эсперанса и остальные были со мной недружелюбны. -- Как раз наоборот, они были очень добры и любезны, -- уверяла я его. Я уже готова была открыть ему то, что рассказала мне Эсперанса, но меня остановил его твердый взгляд. Он не был ни сердитым, ни угрожающим. Это был пронзительный взгляд, пробивающий все мои оборонительные заслоны. Я не сомневалась, что сейчас он смотрит прямо в царящую в моей голове неразбериху. Чтобы скрыть беспокойство, я отвела глаза и легким полушутливым тоном сказала ему, что на самом деле не так уж и важно, что меня оставили в доме одну. -- Меня заинтриговало то, что в этом доме я знала каждый уголок, -- призналась я и выдержала паузу, желая узнать, какое впечатление произведут на него мои слова. Но он не сводил с меня глаз. -- Я зашла в ванную и поняла, что уже бывала в ней прежде, -- продолжала я. -- В ней не было ни одного зеркала. Я помнила эту деталь еще до того, как туда зашла. Потом я вспомнила, что во всем доме нет ни одного зеркала. Я прошла по всем комнатам, и действительно не нашла ни одного. Видя, что он попрежнему никак не реагирует на мои слова, я продолжала рассказывать, как, слушая радио по дороге в Тусон, узнала, что сегодня было на целые сутки позже, чем я думала. -- Должно быть, я проспала весь день, -- закончила я выжидательным тоном. -- Не сказал бы, что ты спала весь день, -- невозмутимо заметил Мариано Аурелиано. -- Прежде чем уснуть, как бревно, ты еще довольно долго ходила по дому и разговаривала с нами. Я расхохоталась. Мой хохот был близок к истерике, но он этого, казалось, не замечал. Он тоже рассмеялся, и мне стало чуть легче. -- Я никогда не сплю как бревно, -- сочла я необходимым пояснить. -- У меня очень чуткий сон. Он помолчал, а когда наконец заговорил, его голос звучал серьезно и требовательно. -- Разве не помнишь, ты интересовалась, как это женщины одеваются и причесываются, не глядясь в зеркало? Я не нашлась что ответить, а он продолжал: -- Ты разве не помнишь, каким странным тебе показалось, что на стенах нет ни одной картины, ни одного... -- Не припомню, чтобы я с кем-нибудь разговаривала, -- прервала я его на полуслове. Потом я настороженно взглянула на него, подумав, что, может, он только ради розыгрыша говорит, что я со всеми как-то общалась в этом доме, хотя на самом деле ничего этого не было. -- Отсутствие воспоминаний не означает, что чего-то не было, -- его тон был резок. В животе у меня что-то дрогнуло. Во мне вызывал протест не столько тон его голоса, сколько то, что он ответил на мои невысказанные мысли. Чувство, что если я буду продолжать свой рассказ, то это как-нибудь развеет мои растущие опасения, заставило меня удариться в долгое и путаное повествование о том, что произошло. Когда я пыталась восстановить порядок событий между сеансом исцеления и моей поездкой в Тусон и обнаружила, что потеряла целые сутки, -- в цепи этих событий стали появляться явные пробелы. -- Вы творите со мной что-то странное и зловещее, -- закончила я, на какое-то мгновение почувствовав праведный гнев. -- Ну, это уже глупость, -- произнес Мариано Аурелиано и в первый раз улыбнулся. -- Если что-то кажется тебе странным и зловещим, то лишь потому, что оно для тебя ново. Ты сильная женщина. Рано или поздно ты во всем разберешься. Меня возмутило слово "женщина". Я бы предпочла, чтобы он сказал "девушка". Я привыкла к тому, что у меня постоянно спрашивали документы, подтверждающие, что мне больше шестнадцати лет, и теперь внезапно почувствовала себя старухой. -- Молодость должна быть лишь в глазах того, кто смотрит, -- сказал он, снова читая мои мысли. -- Кто ни посмотрит на тебя -- увидит твою молодость, живость; но тебе самой негоже чувствовать себя ребенком. Ты должна быть невинна, но не недоразвита. По какой-то необъяснимой причине его слова оказались для меня последней каплей. Мне хотелось плакать, но не от обиды, а от безысходности. В полной растерянности я предложила что-нибудь перекусить. -- Я умираю от голода, -- сказала я наигранно бодрым тоном. -- Нет, не умираешь, -- сказал он веско. -- Ты просто пытаешься сменить тему. Захваченная врасплох его тоном и самими словами, я смятенно уставилась на него. Мое изумление быстро переросло в гнев. Я была на самом деле не только голодна, но еще и устала и вся окостенела от долгого пути за рулем машины. Мне хотелось заорать на него и выплеснуть всю свою ярость и разочарование, но его глаза пригвоздили меня к месту. Было в этих немигающих горящих глазах что-то от рептилии: на секунду мне показалось, что он может проглотить меня, как змея заглатывает загипнотизированную беззащитную птичку. Смесь страха и ярости взвилась во мне до таких высот, что я почувствовала, как вся кровь бросилась мне в лицо. И по тому, как он с удивлением чуть приподнял брови, я поняла, что лицо у меня побагровело. С самого раннего детства я страдала страшными приступами ярости. Меня пытались как-то успокаивать, но никто не мог удержать меня от этих приступов, и я предавалась им с упоением, пока наконец не довела их до уровня припадков на всю катушку. Эти припадки никогда не были вызваны желанием получить что-то и отказом в желаемом, но всегда -- оскорблениями, действительными или воображаемыми, нанесенными моей особе. Однако обстоятельства этого момента заставили меня как-то устыдиться этой моей привычки. Я сделала огромное усилие, чтобы взять себя в руки. Это отняло у меня почти все силы, но я успокоилась. -- Ты весь день провела с нами, день, который ты сейчас не можешь вспомнить, -- продолжал Мариано Аурелиано, с виду нимало не встревоженный сменами моего настроения. -- Все это время ты была очень общительна и чутка. Для нас это было чрезвычайно полезно. Когда ты сновидишь, ты становишься намного лучше, чем ты есть, более обаятельной, более находчивой. Ты позволила нам познать себя до самых глубин. Его слова повергли меня в смятение. Взрослея в постоянном самоутверждении, я вполне постигла науку распознавать скрытое значение слов. "Познать себя до самых глубин" -- эти слова вконец меня растревожили, особенно "до самых глубин". Это могло означать только одно, -- подумала я и тут же отбросила эту мысль как совершенно нелепую. Я была настолько поглощена этими мыслями, что перестала прислушиваться к его словам. Он продолжал что-то объяснять о потерянном мною дне, но до меня доходили одни обрывки. Должно быть, я смотрела на него пустыми глазами, потому что внезапно он оборвал речь. -- Ты не слушаешь, -- строго заметил он. -- Что вы со мной делали, пока я находилась в трансе? -- выпалила я в ответ. Это прозвучало не как вопрос, но как обвинение. Я тут же испугалась своих слов, потому что они не были обдуманным заявлением: слова вырвались у меня просто сами по себе. Мариано Аурелиано был удивлен еще больше. Вначале широко раскрыв глаза от изумления, он затем чуть не задохнулся в приступе смеха. -- Не в наших правилах пользоваться беззащитностью маленьких девочек, -- заверил он меня. Его слова не только дышали искренностью, но, похоже, его даже оскорбило мое обвинение. -- Эсперанса рассказала тебе, кто мы такие. Мы люди очень серьезные, -- подчеркнул он и тут же насмешливо добавил: -- И мы заняты делом. -- Каким таким делом? -- воинственно спросила я. -- Эсперанса не говорила мне, чего вы от меня хотите. -- Нет, говорила, -- отрезал он с такой убежденностью, что на минуту я задумалась, не прятался ли он где-нибудь в патио, подслушивая наш разговор. С него станется. -- Эсперанса сказала, что тебе было указано на нас, -- продолжал он.-- И теперь нас это гонит так же, как тебя гонит страх. -- Никто и ничто меня не гонит, -- выкрикнула я, совершенно забыв о том, что он так и не сказал, чего они от меня хотят. Нимало не потревоженный вспышкой моей ярости, он сказал, что Эсперанса очень ясно дала мне понять, что с этого момента в их обязанность входит мое воспитание. -- Мое воспитание! -- завопила я. -- Да вы спятили! Я уже получила все воспитание, которое мне нужно! Не обращая внимания на мою вспышку, он продолжал объяснять, что это их общая обязанность, и понимаю я это или нет, не имеет для них никакого значения. Я уставилась на него, не в силах скрыть ужаса. Никогда прежде я не слышала, чтобы кто-нибудь высказывался с таким невозмутимым безразличием и в то же время с такой серьезностью. Стараясь не подавать виду, как я встревожена, я попыталась придать своему голосу оттенок мужества, которого у меня отнюдь не было, и спросила: -- Что вы имеете в виду, говоря, что собираетесь меня воспитывать? -- Только то, что ты слышишь, -- ответил он. -- Мы обязаны направлять тебя. -- Но почему? -- спросила я одновременно со страхом и любопытством. -- Неужели вы не видите, что я не нуждаюсь ни в каком руководстве, что я не хочу никакого... Мои слова потонули в веселом смехе Мариано Аурелиано. -- Руководство тебе, разумеется, необходимо. Эсперанса уже показала тебе, как бессмысленна твоя жизнь. Опережая мой следующий вопрос, он знаком заставил меня помолчать. -- Что до того, почему именно ты, а не кто-то другой, она ведь объяснила тебе, что мы предоставили духу решать, кого мы должны направлять. Дух указал нам, что это ты. -- Минуточку, мистер Аурелиано, -- запротестовала я. -- Я очень не хочу быть грубой или неблагодарной, но вы должны понять, что мне не нужна ничья помощь. Я не хочу, чтобы кто-либо меня направлял, даже если я и нуждаюсь в руководстве. Одна мысль об этом мне отвратительна. Вы поняли, что я имею в виду? Достаточно ли ясно я выразилась? -- Вполне, и я понимаю, что ты имеешь в виду, -- эхом отозвался он, отступая на шаг от моего указующего перста. -- Но именно потому, что ты ни в чем таком не нуждаешься, ты и есть самый подходящий кандидат. -- Кандидат? -- завопила я, по горло сытая его навязчивостью. Я огляделась по сторонам, опасаясь, не услышал ли меня кто-нибудь из входящих или выходящих из кофейни. -- Что это такое? -- продолжала орать я. -- Вы и ваши приятели -- это компания чокнутых. Оставьте меня в покое, слышите? Не нужны мне ни вы, ни кто бы то ни было. К моему удивлению и мрачному удовольствию, Мариано Аурелиано, вышел, наконец, из себя и принялся меня бранить, как это делали мой отец и братья. Он ругал меня, стараясь сдерживаться, ни разу не повысив голос. Он назвал меня избалованной дурой. А потом, словно брань в мой адрес его раззадорила, он сказал нечто совершенно непростительное. Он выкрикнул, что единственной моей заслугой было то, что я родилась блондинкой с голубыми глазами в краю, где светлые волосы и голубые глаза были предметом всеобщей зависти и поклонения. -- Тебе никогда ни за что не надо было бороться, -- заявил он. -- Колониальный образ мышления cholos в вашей стране заставил их относиться к тебе так, словно ты и в самом деле заслуживала особого отношения. Привилегия, основанная исключительно на том, что у тебя светлые волосы и голубые глаза, -- это самая дурацкая привилегия на свете. Я побелела. Я была не из тех, кто безропотно проглатывает оскорбления. Все мои годы практики крикливых скандалов и чрезвычайно живописных ругательств, которые я слышала -- и запомнила -- в детстве на улицах Каракаса, пришли мне на помощь. Я наговорила Мариано Аурелиано таких вещей, которые по сей день приводят меня в смущение. Я настолько была поглощена этим занятием, что не заметила, как к нам подошел тот самый толстяк-индеец, который сидел за рулем красного пикапа. Я заметила его присутствие только когда услышала его громкий хохот. Он и Мариано Аурелиано буквально катались по земле, хватаясь за животы и истерически хохоча. -- Что тут смешного? -- закричала я, оборачиваясь к толстяку-индейцу. Его я тоже обругала. -- Какая черноротая женщина, -- сказал он на чистом английском. -- Будь я твоим папашей, я бы вымыл тебе рот с мылом. -- А тебя кто просил совать свой нос, ты, толстый говнюк? -- В слепой ярости я врезала ему ногой по коленке. Он взвыл от боли и обругал меня. Я чуть было не вцепилась зубами в его руку, когда Мариано Аурелиано подхватил меня сзади и подбросил в воздух. Время остановилось. Мое падение было таким медленным, таким неощутимым, что мне показалось, я навеки повисла в воздухе. Я не рухнула на землю, переломав кости, как ожидала, а оказалась прямо в руках толстяка-индейца. Он даже не пошатнулся, а держал меня так, словно я была не тяжелее подушки, -- подушки весом в девяносто пять фунтов. Уловив лукавый огонек в его глазах, я решила, что он снова меня подбросит. Должно быть, он почувствовал мой страх, потому что улыбнулся и осторожно поставил меня на землю. Мой гнев иссяк вместе с последними силами, и, прислонившись к машине, я разревелась. Мариано Аурелиано обнял меня и погладил по плечам и волосам, как это делал мой отец, когда я была ребенком. Тихим, успокаивающим голосом он принялся уверять меня, что грубая брань, которой я его осыпала, нисколько его не обидела. Чувство вины и жалости к себе заставили меня заплакать еще сильнее. В знак полного бессилия он покачал головой, хотя глаза его светились весельем. Потом, явно пытаясь развеселить и меня, он признался, что никак не может поверить, что мне знакома, не говоря уже о ее применении, такая грубая брань. -- Впрочем, я думаю, язык существует на то, чтобы им пользоваться, -- задумчиво промолвил он, -- а брань следует применять тогда, когда этого требуют обстоятельства. Меня это не развеселило. И как только приступ жалости к себе миновал, я принялась в обычной своей манере размышлять над его утверждением, что будто бы все мои преимущества заключаются в светлых волосах и голубых глазах. Должно быть, по моему виду Мариано Аурелиано понял, что я чувствую, потому что он начал уверять меня, что сказал это только чтобы вывести меня из равновесия, и на самом деле в этом нет ни грамма правды. Я знала, что он лжет. На мгновение я почувствовала себя оскорбленной дважды, а потом с ужасом осознала, что все мои оборонительные заслоны сломлены. Я согласилась с ним. Все, что он говорил, точно попало в цель. Одним ударом он сорвал с меня маску и, так сказать, разрушил мой щит. Ни один человек, даже мой злейший враг, не мог бы нанести мне такого прицельного разрушительного удара. И все же, что бы я ни думала о Мариано Аурелиано, -- я знала, что моим врагом он не был. От осознания всего этого у меня слегка закружилась голова. Словно некая невидимая сила крушила что-то внутри меня: это было мое представление о себе. То, что придавало мне силу, теперь опустошало меня. Мариано Аурелиано взял меня за руку и повел к кофейне. -- Давай заключим перемирие, -- сказал он добродушно. -- Ты нужна мне, чтобы оказать одну услугу. -- Тебе достаточно попросить, -- ответила я, стараясь попасть ему в тон. -- Перед тем, как ты сюда приехала, я зашел в эту кофейню купить сэндвич, но меня практически отказались обслужить. А когда я пожаловался, повар выставил меня за дверь. Мариано Аурелиано удрученно взглянул на меня и добавил: -- Если ты индеец, такое иногда случается. -- Пожалуйся на повара управляющему, -- воскликнула я в праведном гневе, загадочным образом начисто забыв о своем собственном смятении. -- Мне бы это никак не помогло, -- доверительно сообщил Мариано Аурелиано. Он заверил меня, что единственный способ, каким я могла ему помочь, состоял в том, чтобы я сама зашла в кофейню, села за стойку, заказала изысканное блюдо и подбросила в свою тарелку муху. - - И обвинила бы в этом повара, -- закончила я за него. Весь план выглядел настолько нелепым, что заставил меня расхохотаться. Но как только я поняла его истинную цель, я пообещала сделать то, о чем он меня просил. -- Подожди здесь, -- сказал Мариано Аурелиано и вместе с толстяком-индейцем, с которым я еще не была знакома, отправился к пикапу, припаркованному на улице. Пару минут спустя они вернулись. -- Кстати, -- сказал Мариано Аурелиано, -- вот этого человека зовут Джон. Он индеец племени юма из Аризоны. Я уже хотела спросить, не колдун ли он тоже, но Мариано Аурелиано опередил меня. -- Он самый младший член нашей группы,-- доверительно сказал он. Нервно хихикнув, я протянула руку и сказала "рада познакомиться". -- Я тоже, -- ответил Джон глубоким звучным голосом и тепло сжал мою ладонь в своей. -- Надеюсь, больше мы с тобой драться не будем, -- улыбнулся он. Не будучи слишком высоким, он излучал живость и силу великана. Даже его крупные белые зубы казались неразрушимыми. Джон шутя пощупал мой бицепс. -- Бьюсь об заклад, ты можешь свалить с ног мужика одним ударом, -- сказал он. Но не успела я извиниться перед ним за свои удары и ругань, как Мариано Аурелиано вложил в мою ладонь маленькую коробочку. -- Муха, -- шепнул он. -- Тут Джон предложил, чтобы ты надела вот это, -- добавил он, извлекая из сумки черный кудрявый парик. -- Не беспокойся, он совершенно новый, -- заверил он меня, натягивая его мне на голову. Затем он оглядел меня с расстояния вытянутой руки. -- Неплохо, -- задумчиво произнес он, удостоверившись, что длинная прядь моих светлых волос как следует упрятана под парик. -- Я не хочу, чтобы тебя кто-нибудь узнал. -- Мне нет необходимости изменять внешность, -- заявила я. -- Можете мне поверить, у меня нет ни одного знакомого в Тусоне. -- Я повернула боковое зеркальце своей машины и взглянула на себя. -- Не могу я туда войти в таком виде. Я похожа на пуделя. Укладывая непокорные завитки, Мариано Аурелиано глядел на меня с действовавшим мне на нервы выражением веселья. -- Так вот, не забудь, что ты должна сесть за стойку и закатить жуткий скандал, когда обнаружишь муху у себя в тарелке. -- Почему? Он посмотрел на меня, как на слабоумную. -- Ты должна привлечь внимание и унизить повара, -- напомнил он. Кофейня была битком набита людьми, сидящими за ранним ужином. Однако я довольно скоро уселась за стойку, где меня обслужила изможденная с виду, но добродушная пожилая официантка. Повар был наполовину скрыт позади стойки с заказами. Как и двое его помощников, он походил на мексиканца или на американца мексиканского происхождения. Он с таким веселым азартом занимался своим делом, что я совсем было уверилась, что он безобиден и неспособен на какое-либо зло. Но стоило мне подумать о старике-индейце, ожидающем меня на автостоянке, и я не почувствовала за собой ни капли вины, вывернув спичечный коробок, -- причем с такой ловкостью и быстротой, что даже сидевшие по обе стороны от меня мужчины ничего не заметили, -- на отлично приготовленный гамбургер, который я заказала. При виде громадного дохлого таракана на тарелке мой вопль омерзения был совершенно искренним. -- Что случилось, милая? -- озабоченно спросила официантка. -- Неужели повар думает, что я стану это есть? -- пожаловалась я. Моя злость была неподдельной. И возмутил меня не повар, а Мариано Аурелиано. -- Как он мог так со мной поступить? -- спросила я во весь голос. -- Это какая-то ужасная случайность, -- оправдывалась официантка передо мной и двумя любопытными и встревоженными посетителями по обе стороны от меня. Она показала тарелку повару. -- Поразительно! -- громко и раздельно произнес повар. Задумчиво почесывая подбородок, он принялся изучать блюдо. Огорчения в нем не было и следа. У меня возникло смутное подозрение, что он надо мной смеется. -- Надо думать, таракан либо свалился с потолка, -- рассуждал он вслух, зачарованно приглядываясь к моей голове, -- либо с ее парика. И прежде чем я успела дать повару достойную отповедь и поставить его на место, он предложил мне на выбор любое блюдо из меню. -- Это будет за счет заведения, -- пообещал он. Я попросила бифштекс и печеный картофель, и все это почти мгновенно оказалось передо мной. Но когда я стала поливать соусом листья салата, который я всегда ела в последнюю очередь, из-под листка вылез здоровенный паук. Я настолько опешила от такой явной провокации, что не могла даже кричать. Я подняла глаза. Повар, ослепительно улыбаясь из-за стойки с заказами, помахал мне рукой. Мариано Аурелиано ожидал меня с нетерпением. -- Что произошло? -- спросил он. -- Вы и ваш омерзительный таракан! -- выпалила я и осуждающим тоном добавила: - - Ничего не произошло. Повар нисколько не огорчился. Он от души повеселился, разумеется, за мой счет. Если кто-то и расстроился, то это была я. По настоянию Мариано Аурелиано, я сделала подробный отчет о том, как все было. И чем больше я рассказывала, тем более довольным он казался. В замешательстве от такой его реакции, я яростно на него уставилась. -- Что тут смешного?-- спросила я. Он пытался сохранить серьезное выражение, но губы его подергивались. И тут его тихий сдавленный смешок взорвался громким довольным хохотом. -- Нельзя же относиться к себе так серьезно, -- пожурил он меня. -- Ты замечательная сновидящая, но актриса из тебя никудышная. -- А я сейчас никого не играю. И там я тем более никого не играла, -- взвизгнула я, защищаясь. -- Я хочу сказать, что рассчитывал на твою способность быть убедительной, -- сказал он. -- Ты должна была заставить повара поверить в то, чего не было. А я-то думал, что ты сможешь. -- Как вы смеете меня критиковать! -- крикнула я. -- По вашей милости я выставила себя полной идиоткой, и все, что вы можете мне сказать, - - это что я не умею играть! -- я сдернула и швырнула в него парик. -- У меня уже наверняка вши завелись. Не обратив внимания на мою вспышку, Мариано Аурелиано продолжал, что Флоринда уже говорила ему, что я неспособна на притворство. -- Мы должны были в этом убедиться, чтобы поместить тебя в правильную ячейку, -- добавил он ровным голосом. -- Маги -- это либо сновидящие, либо сталкеры. Некоторые -- одновременно и то, и другое. -- О чем это вы говорите? Что это за чушь о сновидящих и сталкерах? -- Сновидящие имеют дело со снами, -- мягко пояснил он. -- Они черпают из снов свою энергию, свою мудрость. Что до сталкеров, то они имеют дело с людьми, с миром будней. Свою мудрость, свою энергию они получают, контактируя со своими сородичами-людьми. -- Вы явно совершенно меня не знаете, - - сказала я насмешливо. -- Я отлично контактирую с людьми. -- Нет, -- возразил он. -- Ты сама сказала, что не знаешь, как вести разговор. Ты хорошая лгунья, но ты лжешь только для того, чтобы получить то, что хочешь. Твое вранье слишком узко, слишком лично. А знаешь, почему? -- Он умолк на мгновение словно для того, чтобы дать мне возможность ответить. Но не успела я придумать, что сказать, как он добавил: -- Потому что для тебя все вещи или черные, или белые, без каких-либо промежуточных оттенков. Причем все это не с точки зрения нравственности, а с точки зрения удобства. Твоего удобства, само собой. Ты настоящий диктатор. Мариано Аурелиано и Джон переглянулись, потом расправили плечи, щелкнули каблуками и сделали нечто совсем уж непростительное в моих глазах. Они подняли руки в фашистском приветствии и рявкнули: "Мой фюрер!" Чем больше они смеялись, тем сильнее меня охватывала ярость. Кровь, бросившись мне в лицо, зазвенела в ушах. И на этот раз я уже не пыталась себя успокоить. Я пнула свою машину и заколотила руками по крыше. А эти двое, вместо того, чтобы попытаться меня успокоить, как это несомненно сделали бы мои родители или друзья, просто стояли и хохотали, словно я давала самое забавное в их жизни представление. Их равнодушие полная безучастность по отношению ко мне настолько потрясли меня, что мой гнев сам собой начал понемногу утихать. Никогда еще мною так откровенно не пренебрегали. Я растерялась. А потом я поняла, что деваться мне некуда. До этого дня мне не приходило в голову, что если очевидцы моего припадка не проявят никакой озабоченности, то я не буду знать, что делать дальше. -- По-моему, она сейчас в замешательстве, -- сказал Джону Мариано Аурелиано. -- Она не знает, как быть дальше. -- Он приобнял толстяка-индейца за плечи и добавил тихо, но так, что я могла услышать: -- Сейчас она разревется и будет биться в истерике, пока мы ее не утешим. Нет ничего зануднее капризной сучки. Это было последней каплей. Словно раненый бык, я, наклонив голову, напала на Мариано Аурелиано. Он был настолько застигнут врасплох моей неожиданной атакой, что чуть не потерял равновесия; этого мне хватило, чтобы успеть вцепиться зубами в его живот. Он издал вопль, в котором смешались боль и хохот. Джон сгреб меня поперек талии и начал оттаскивать в сторону. Я не ослабляла хватки, пока у меня не сломалась коронка. Когда мне было тринадцать, два моих передних зуба были выбиты в драке между учениками-венесуэльцами и немцами в немецкой средней школе Каракаса. Двое мужчин прямо взвыли от хохота. Джон согнулся над кузовом моего фольксвагена, держась за живот и колотя по машине рукой. -- У нее зубы выбиты, как у футболиста, -- выкрикнул он, истерически хохоча. Мое смущение не поддавалось описанию. От раздражения и досады колени мои подогнулись, я сползла на мостовую, как тряпичная кукла, и, как ни странно, потеряла сознание. Придя в себя, я обнаружила, что сижу в пикапе. Мариано Аурелиано гладил меня по спине. Улыбнувшись, он несколько раз провел рукой по моим волосам, а потом обнял меня. Меня удивило полное отсутствие переживаний: я не была ни смущена, ни раздражена. Мне было легко и свободно. Это было спокойствие и безмятежность, которых я никогда прежде не знала. Впервые в жизни я поняла, что никогда не пребывала в мире ни с собой, ни с другими. -- Ты нам очень нравишься, -- сказал Мариано Аурелиано. -- Но тебе надо будет излечиться от своих припадков. Если ты этого не сделаешь, они убьют тебя. Сейчас это была моя вина. Я должен перед тобой извиниться. Я провоцировал тебя намеренно. Я была слишком спокойна, чтобы как-то реагировать. Я выбралась из машины, чтобы расправить ноги и руки. По икрам пробежали болезненные судороги. Помолчав немного, я извинилась перед обоими мужчинами. Я рассказала им, что мой нрав стал хуже с тех пор, как я стала пить очень много колы. --А ты ее больше не пей, -- предложил Мариано Аурелиано. Затем он резко сменил тему и продолжал говорить так, словно ничего не произошло. Он сказал, что чрезвычайно рад тому, что я к ним присоединилась. -- Вы рады? -- непонимающе спросила я. -- Вы уверены, что я к вам присоединилась? -- Ты сделала это! -- сказал он с особым ударением. -- Когда-нибудь ты сама все поймешь. -- Он указал на стаю ворон, с карканьем пролетавшую над нами. -- Вороны -- это хорошее предзнаменование. Видишь, как чудесно они смотрятся. Словно картина на небесах. То, что мы их сейчас видим, -- это обещание, что мы еще увидимся. Я не сводила глаз с этих птиц, пока они не скрылись из виду. А когда я оглянулась на Мариано Аурелиано, его уже не было. Пикап совершенно беззвучно укатил неведомо куда. Глава 5 Не обращая внимания на колючий кустарник, я мчалась вслед за собакой, которая с бешеной скоростью неслась через заросли полыни. Ее золотистая шерсть, то и дело мелькавшая меж диких благоухающих кустов, вскоре совсем пропала у меня из виду, и мне приходилось ориентироваться лишь на ее лай, который становился все тише и тише, замирая в отдалении. Я с тревогой заметила, что вокруг меня сгущается туман. Он плотной стеной окружил то место, где я стояла, и в считанные секунды небо совсем пропало из виду. Послеполуденное солнце, напоминавшее тлеющий огненный шар, едва можно было различить. И величественный вид на залив Санта Моника, сейчас уже скорее воображаемый, чем видимый с горного хребта Санта Сьюзана, исчез с невероятной скоростью. Меня не беспокоило то, что я потеряла из виду собаку. Однако я понятия не имела, как разыскать то скрытое от людских глаз место, которое мои друзья избрали для нашего пикника. Да и где проходит та тропа, по которой я ринулась вслед за собакой? Я сделала несколько неуверенных шагов примерно в том направлении, куда убежала собака, и тут меня что-то остановило. Сквозь некоторый просвет в тумане я увидела, как вверху вдруг возникла и стала спускаться ко мне крошечная светящаяся точка. За ней последовала еще одна, и еще, -- словно маленькие огоньки, нанизанные на невидимую нить. Огоньки мерцали и колебались в воздухе, а затем, как раз когда они уже должны были достичь меня, -- исчезли, будто их поглотил окружавший меня туман. Поскольку они пропали передо мной всего лишь в нескольких футах, я двинулась вперед, поближе, полная желания исследовать это необычное явление. Напряженно вглядываясь в туман, я увидела темные человеческие силуэты, парящие в воздухе на высоте двух-трех футов от земли. Они перемещались так, словно ходили на цыпочках по облакам. Я сделала еще несколько нерешительных шагов и остановилась, поскольку туман сгустился и поглотил Я стояла неподвижно, не зная, что делать, меня охватил какой-то совершенно необычный испуг. Это не был обычный знакомый испуг, -- он был какой-то телесный, как будто находился у меня в животе. Должно быть, такой испуг ощущают животные. Я не знаю, как долго я там стояла. Когда туман достаточно рассеялся и я снова смогла видеть, я заметила слева от себя на расстоянии пятидесяти футов двух мужчин, которые сидели, скрестив ноги, на земле. Они негромко говорили друг с другом. Впечатление было такое, что их голоса долетали отовсюду, подхваченные напоминавшими мягкие комки хлопка клочьями тумана. Я не понимала, о чем они говорят, но почувствовала себя спокойнее, уловив несколько слов из их беседы -- говорили они на испанском. -- Я заблудилась! -- прокричала я по-испански. Оба медленно повернулись, на их лицах была видна нерешительность и удивление, словно их взору предстал призрак. Я поспешно оглянулась в надежде увидеть позади себя то, что вызвало у них такую необычную реакцию. Но там ничего не было. Рассмеявшись, один из мужчин поднялся, потянулся, расправляя свои конечности, пока в суставах не раздался хруст, и преодолел разделявшее нас расстояние быстрыми широкими шагами. Он был невысокого роста, молодой, крепкого сложения, с широкими плечами и крупной головой. Его темные глаза светились веселым любопытством. Я рассказала ему, что бродила с друзьями по окрестностям и заблудилась, погнавшись за их собакой. -- Я понятия не имею, как теперь к ним вернуться, -- закончила я свой рассказ. -- В этом направлении дальше идти нельзя, -- предупредил он меня. -- Мы стоим на краю обрыва. Он уверенно взял меня за руку и подвел к самому краю пропасти, который был не далее чем в десяти футах от того места, где я остановилась. -- Мой друг, -- продолжал он, указав на другого мужчину, который по-прежнему сидел, уставившись на меня, -- как раз закончил рассказывать мне, что здесь под нами внизу находится древнее индейское кладбище, и тут возникла ты, едва не напугав нас до смерти. Он изучающе поглядел на мое лицо, на мою длинную светлую косу и спросил: -- Ты шведка? Все еще сбитая с толку тем, что этот парень сказал о древнем кладбище, я неподвижно вглядывалась в туман. При обычных обстоятельствах я как студент-антрополог горела бы желанием разузнать поподробнее о древнем индейском кладбище. Однако в данный момент мне это было совершенно безразлично, даже если оно в этой туманной пустоте действительно скрывалось. Моя мысль вертелась вокруг одного -- если бы меня не отвлекли те огоньки, то я вполне могла бы быть погребена там сама. -- Ты шведка? -- переспросил парень. -- Да, -- соврала я и тут же об этом пожалела, но не знала, как поправить положение, не потеряв при этом свое лицо. -- Ты великолепно говоришь по-испански, -- заметил он. -- У шведов необыкновенные способности к языкам. Я почувствовала себя ужасно виноватой, однако не смогла удержаться, чтобы не добавить, что жителям Скандинавии приходится по необходимости учить разные языки, если они хотят общаться с остальным миром. -- К тому же, -- созналась я, -- я росла в Южной Америке. Непонятно почему, но эта информация, кажется, сбила с толку молодого человека. Он покачал головой, словно не веря, затем надолго замолчал, погрузившись в раздумья. Затем, как будто он пришел к какому-то решению, он проворно ухватил меня за руку и повел к тому месту, где сидел его приятель. У меня не было желания попадать в чье-либо общество. Я хотела поскорее вернуться к своим друзьям. Но рядом с этим парнем мне было так легко, что вместо того, чтобы попросить его отвести меня к тропе, я рассказала ему во всех подробностях об огоньках и человеческих силуэтах, которые я только что видела. -- Как странно, что дух уберег ее, -- пробормотал сидевший мужчина, словно обращаясь к самому себе. Он нахмурился, сдвинув свои темные брови. Однако обращался он, конечно же, к своему товарищу, который буркнул что-то ему в ответ, -- мне не удалось уловить, что именно. Они обменялись конспиративными взглядами, усилив тем самым мое чувство неловкости. -- Прошу прощения, -- сказала я, обращаясь к сидящему, -- я не поняла, что вы сказали. Он уставился на меня мрачным, вызывающим взглядом. -- Ты была предупреждена об опасности, -- ответил он низким звучным голосом. -- Эмиссары смерти пришли тебе на помощь. -- Кто? -- вопрос вырвался помимо моей воли, хотя я прекрасно поняла его слова. Я пригляделась к нему повнимательнее. На какое-то мгновение у меня возникла уверенность, что я этого человека знаю, но когда я стала всматриваться дольше, то поняла, что никогда раньше его не видела. И все же полностью отделаться от чувства, что он мне знаком, я не могла. Он был не столь молод, как его товарищ, однако старым его тоже нельзя было назвать. Он, конечно же, был индеец. У него была темно-коричневая кожа, черные волосы с синеватым отливом -- прямые и толстые, словно стебли травы. Но почти знакомы мне были не только внешние его черты -- он был угрюм, причем так, как только я могу быть угрюмой. Похоже, мой изучающий взгляд заставил его почувствовать себя неловко, и он резко встал. -- Я доставлю тебя к твоим друзьям, -- буркнул он. -- Следуй за мной и не вздумай падать вниз. Ты упадешь мне на голову и погубишь нас обоих, -- добавил он грубовато. Прежде чем мне предоставилась возможность сказать, что я не какой-нибудь неуклюжий мешок, он уже двигался вниз по весьма крутому склону горы с противоположной от обрыва стороны. -- Вы знаете, куда идете? -- прокричала я ему вдогонку. Мой голос от волнения прозвучал излишне резко. Я не представляла себе, где мы находимся, -- не могу сказать, что обычно это у меня хорошо получалось, -- но я и не думала, что преследуя собаку, взобралась на холм. Мужчина обернулся, на его лице на мгновение вспыхнула лукавая белозубая улыбка, однако глаза его не смеялись. Он взглянул на меня мрачным каменным взглядом. -- Я веду тебя к твоим друзьям, -- это было все, что он сказал в ответ. Он мне не нравился, однако я ему поверила. Он был не слишком высок -- где-то пять футов десять дюймов -- и не широк в кости, но фигура его своей массивностью и компактностью производила впечатление коренастого человека. В тумане он передвигался с исключительной уверенностью, легко и грациозно ступая там, где, как мне казалось, был вертикальный обрыв. Тот, что был помоложе, спускался позади меня, помогая мне всякий раз, когда я оказывалась в затруднительном положении. Своими заботливыми манерами он походил на старинного джентльмена. У него были сильные, красивые и невероятно мягкие при касании к ним руки. Сила его поражала. Он несколько раз с легкостью поднимал меня в воздух и проносил над своей головой. Возможно, это был не столь уж великий подвиг, учитывая мой ничтожный вес, однако, если принять во внимание то, что он стоял при этом на глинистых ступеньках и был всего лишь на два-три дюйма выше меня, то выглядело это весьма впечатляюще. -- Ты должна поблагодарить эмиссаров смерти, -- настойчиво заявил мужчина, который вел нас, как только мы добрались до ровной земли. -- Да ну? -- спросила я насмешливо. Мысль о том, что нужно говорить "спасибо" каким-то "эмиссарам смерти", показалась мне смешной. -- И что, мне теперь на колени становиться? -- поинтересовалась я, не удержавшись и хихикнув. Мужчина и не думал, что для меня это шутки. Он положил руки на пояс и посмотрел мне прямо в глаза. На его узком скуластом лице не было и тени улыбки. Что-то угрожающее было в его позе, в его раскосых темных глазах, в его мохнатых бровях, которые мостом сходились над его точеным носом. Он резко повернулся ко мне спиной, отошел и уселся на ближайший камень. -- Мы не покинем это место, пока ты не поблагодаришь эмиссаров смерти, -- заявил он. Внезапно меня словно громом поразило -- я осознала, что я одна нахожусь невесть где в тумане в компании двух странных людей, один из которых, возможно, опасен. Я поняла, что он не двинется с места, пока я не выполню его нелепое требование. К моему изумлению, вместо того, чтобы испугаться, я почувствовала, что готова рассмеяться. Всепонимающая улыбка на лице молодого парня ясно свидетельствовала, что он знает, о чем я думаю, и это немало его забавляет. -- Пожалуй, на колени можно и не становиться, -- сказал он мне, а затем, не в силах дальше сдерживать веселье, расхохотался. Его смех звучал ясно и отрывисто, он словно камешками рассыпался повсюду вокруг меня. У него были снежно-белые, совершенно ровные, как у ребенка, зубы. Его лицо выглядело озорным и в то же время мягким. -- Достаточно просто сказать "спасибо", -- подсказал он мне. -- Скажи. Что ты при этом потеряешь? -- Я чувствую себя глупо, -- сказала я ему доверчиво, намеренно пытаясь склонить его на свою сторону. -- Я не стану этого делать. -- Почему? -- спросил он меня без всякого осуждения. -- На это уйдет какая-то секунда, к тому же, -- улыбаясь, подчеркнул он, -- это совершенно не больно. Я невольно хихикнула. -- Мне жаль, но я не могу этого сделать, -- повторила я. -- Такая уж я есть. Всякий раз, когда кто-то настаивает, что я должна что-то сделать, я не хочу этого делать, злюсь и упираюсь. Парень задумчиво кивнул; его глаза глядели в землю, подбородок покоился на кулаках. -- Однако факт, что нечто помогло тебе избежать увечья, а возможно, и гибели, -- промолвил он после длинной паузы. -- Нечто необъяснимое. Мне пришлось согласиться с ним. Я даже призналась, что для меня все это выглядит совершенно непостижимым, и попыталась сказать что-то о явлениях, которые происходят случайно в нужное время и в нужном месте. -- Все это очень правильно, -- ответил он, затем улыбнулся и весьма смело коснулся моего подбородка. -- Но это ничего не объясняет в твоем случае. Ты получила дар. Называй того, кто его тебе его дал, случайностью, стечением обстоятельств, цепью событий или как угодно еще, но факт остается фактом -- тебя уберегли от увечий и боли. -- Возможно, вы и правы, -- согласилась я кротко. -- Мне следовало бы проявить большую благодарность. -- Не проявлять большую благодарность, а чувствовать себя более гибко и раскованно, -- сказал он и расхохотался. Заметив, что я начинаю злиться, он широко развел руки, словно пытаясь охватить окружающие нас заросли полыни. -- Мой друг считает, что виденное тобой связано с индейским кладбищем, посреди которого мы сейчас и находимся. -- Я не вижу никакого кладбища, -- возразила я, защищаясь. -- Его непросто разглядеть, -- объяснил он, глядя на меня прищуренным взглядом, будто у него что-то случилось со зрением. -- И не туман мешает его увидеть. Даже в ясный солнечный день здесь ничего не видно, кроме зарослей полыни. -- Он стал на колени и улыбаясь посмотрел на меня снизу вверх. -- Однако опытный глаз приметит, что эти заросли имеют необычную форму. Он лег на землю плашмя, голову наклонил влево и жестами предложил мне сделать то же самое. -- Только так это можно разглядеть отчетливо, -- пояснил он, когда я улеглась рядом с ним на землю. -- Я бы этого ни за что не узнал, если бы не мой друг, который знает множество разных интересных и увлекательных вещей. Поначалу я не увидела ничего; затем один за другим моему взору стали открываться камни, спрятанные в хитросплетении травяных зарослей. Они были темные и блестящие, словно их умыл туман, и выстроились в круг, больше напоминая собой некие существа, чем просто камни. Я едва не вскрикнула, когда поняла, что круг камней представляет собой точное подобие круга человеческих фигур, которые я видела ранее в тумане. -- Теперь я и вправду напугана, -- пробормотала я, тревожно поеживаясь. -- Я рассказала вам, что видела человеческие силуэты, выстроившиеся в круг, -- я глянула на него, чтобы посмотреть, не сквозит ли в его лице насмешка или неодобрение, а затем добавила: -- Это полный абсурд, но я почти что могу поклясться, что эти камни и есть люди, которых я видела. -- Я знаю, -- прошептал он так тихо, что мне пришлось придвинуться к нему поближе. -- Все это очень таинственно, -- продолжал он. -- Мой друг, который, как ты уже, должно быть, заметила, по происхождению индеец, говорит, что на некоторых индейских кладбищах имеется ряд или круг из каменных валунов. Эти валуны -- эмиссары смерти. -- Он изучающе посмотрел на меня, словно желая убедиться, что приковал к себе все мое внимание, и уверенно добавил: -- Они -- это эмиссары, имей в виду, а не символы, изображающие эмиссаров. Я продолжала смотреть на парня широко раскрытыми глазами, но не только потому, что не знала, какие выводы делать из его утверждений, -- дело в том, что когда он говорил и улыбался, его лицо непрерывно менялось. Не то чтобы менялись черты его лица, но оно то было лицом шестилетнего ребенка, то лицом семнадцатилетнего юноши, а иногда -- лицом старика. -- Это какое-то странное поверье, -- продолжал он, похоже, не обратив внимания на мой пристальный взгляд. --И я не слишком-то серьезно к нему относился, пока ты не свалилась с неба как раз в тот момент, когда мой друг рассказывал мне об эмиссарах смерти, -- и не поведала о том, что только что видела. Если бы я был по своей природе недоверчив, -- добавил он, и в его голосе вдруг появились угрожающие нотки, -- я бы решил, что вы с ним сговорились. -- Я его не знаю! -- бросилась я защищать себя, возмущенная одним лишь его намеком, затем тихо прошептала, так, чтобы только он один мог меня слышать: -- Если честно, то от вашего друга у меня по коже мурашки бегают. -- Если бы я был по своей природе недоверчив, -- повторил молодой человек, не обращая внимания на то, что я его перебила, -- я решил бы, что вы с ним на самом деле пытаетесь меня напугать. Однако недоверчивость мне не свойственна. Поэтому все, что мне остается, -- оставить в покое свои суждения и полюбопытствовать насчет тебя. -- Незачем обо мне любопытствовать, -- ответила я раздраженно. -- К тому же, я все равно ничего не понимаю в той чепухе, что вы тут мелете. Я гневно взглянула на него. Его выбор не внушал мне никакой симпатии. Теперь и от него у меня по коже побежали мурашки. -- Он говорит о благодарности эмиссарам смерти, -- вмешался тот, что был старше. Он подошел к нам и уставился на. меня сверху вниз чрезвычайно странным взглядом. Полная страстного желания поскорее убраться с этого места и от этих двух сумасшедших, я вскочила и прокричала слова благодарности. Мой голос эхом отозвался в зарослях, словно они обратились в скалы. Я вслушивалась, пока отзвуки моего голоса совсем не затихли. А затем, словно одержимая, совершенно наперекор собственному здравому смыслу, я стала выкрикивать "спасибо" снова и снова. -- Я уверен, что эмиссары более чем довольны, -- сказал младший из двух, легонько похлопав меня по икре. Расхохотавшись, он перевернулся на спину. Удивительная сила была в его глазах, в очаровательной мощи его смеха. Я ни на мгновение не усомнилась, невзирая на такое веселье, что и в самом деле поблагодарила эмиссаров смерти. И что самое странное, я чувствовала, что нахожусь под их защитой. -- Кто вы такие? - - я адресовала свой вопрос молодому парню. Он одним быстрым плавным движением вскочил на ноги. -- Я -- Хосе Луис Кортез, но друзья зовут меня Джо, -- представился он, приготовившись пожать мне руку. -- А это мой друг -- Гумерсиндо Эванс-Притчард. Из опасения, что от такого имени я громко расхохочусь, я прикусила губу и принялась чесать воображаемый укус на колене. -- Наверное, блоха, -- сказала я, поглядывая то на одного из них, то на другого. Они в свою очередь уставились на меня, лишив возможности потешиться этим именем. На их лицах было такое серьезное выражение, что мой смех тут же пропал. Гумерсиндо Эванс-Притчард взял мою руку, вяло свисавшую вдоль тела, и энергично потряс ее: -- Я рад с тобой познакомиться, -- сказал он на чистейшем английском языке с первоклассным британским акцентом. -- Я уж было подумал, что ты -- эдакая зазнавшаяся п.... (Грубая брань. В оригинале -- "cunt". Выражение грубое, но заменить или смягчить его не удалось. Гумерсиндо этим словом изрядно шокировал Флоринду (поэтому выражение должно быть крепким), видимо, этого он и добивался (см. контекст). Так что остается надеяться на понимание и крепкие нервы читателей (прим. перев.)). Мой рот раскрылся, а глаза вылезли из орбит. И хотя что-то во мне подметило, что его слова означали скорее комплимент, чем оскорбление, мой шок был столь силен, что я стояла, словно парализованная. Особым пуританством я не отличалась -- при соответствующих обстоятельствах я могла переплюнуть кого угодно, -- но в самом звучании слова cunt для меня было чтото столь потрясающе обидное, что оно лишило меня дара речи. Джо пришел мне на выручку. Он извинился за своего друга, объяснив, что Гумерсиндо -- непримиримый борец с общественными предрассудками. И прежде чем мне представилась возможность сказать, что по моим понятиям он явно перешел все рамки приличия, Джо добавил, что Гумерсиндо вынужден быть борцом с общественными предрассудками, и это связано с тем фактом, что он носит фамилию Эванс-Притчард. -- Это не должно никого удивлять, -- заметил Джо. -- Его отец был англичанином, который бросил его мать, индейскую женщину из Джелиско, еще до рождения Гумерсиндо. -- Эванс-Притчард? -- повторила я, все еще защищаясь, затем повернулась к Гумерсиндо и поинтересовалась, кажется ли ему нормальным, что Джо выдает первой встречной фамильные секреты, бросающие на него тень. -- Нет никаких бросающих тень секретов, -- ответил за своего друга Джо. -- И знаешь почему? -- Он сковал меня взглядом своих сияющих темных глаз, которые не были ни карими, ни черными, но скорее цвета спелых вишен. Я беспомощно покачала головой, желая сказать "нет", мое внимание было приковано к его непреодолимому взгляду. Казалось, что один глаз смеется надо мной, другой же был чрезвычайно серьезен, в нем сквозило что-то зловещее и угрожающее. -- То, что ты называешь секретами, бросающими тень, -- это для Гумерсиндо источник силы, -- ответил Джо на свой собственный вопрос. -- Известно ли тебе, что его отец -- ныне знаменитый английский антрополог? Гумерсиндо ненавидит его лютой ненавистью. Гумерсиндо едва заметно кивнул, словно этой ненавистью гордился. Я едва могла поверить, что мне подвернулась такая удача. Они имели в виду никого иного как Е. Е. Эванс-Притчарда, одного из самых значительных социальных антропологов двадцатого века. И как раз в этом семестре я занималась в стенах УКЛА (в оригинале "UCLA" - Univercity of California in the Los Angeles (прим. перев.)) изучением работ по истории социальной антропологии и биографий исследователей, внесших наиболее значительный вклад в эту область. Вот это да! Мне пришлось сдержать себя, чтобы не закричать во весь голос и не запрыгать от возбуждения. Появиться с таким интригующим секретом! Знаменитый антрополог соблазняет и впоследствии бросает индейскую женщину. Меня ни капли не беспокоил тот факт, что Эванс-Притчард не проводил никаких исследований на территории Мексики, -- он, в основном, был известен своими работами в Африке, -- поскольку я была уверена, что непременно обнаружу, что в один из его визитов в Соединенные Штаты он заезжал в Мексику. Подтверждение тому стояло прямо передо мной. Радостно улыбаясь, я поглядывала на Гумерсиндо; мысленно я пообещала себе, что, конечно же, не стану обнародовать факты без его разрешения. Ну разве что только расскажу что-нибудь одному из своих профессоров,-- думала я. В конце концов, не каждый день попадает в руки такая информация. В моем уме вертелись разные возможности. Это могла бы быть, скажем, небольшая лекция для нескольких избранных студентов дома у одного из профессоров. Мысленно я уже выбрала профессора. Нельзя сказать, что он мне особенно нравился, но мне импонировало то, что он старался произвести впечатление на своих студентов в какой-то немного детской манере. Время от времени мы собирались у него дома. И каждый раз, когда я там бывала, то обнаруживала на его рабочем столе как бы по ошибке забытую там записку, написанную ему знаменитым антропологом Клодом Леви-Строссом. -- Ты не сказала нам как тебя зовут, -- вежливо поинтересовался Джо, мягко дергая меня за рукав. -- Кармен Гебауэр, -- ответила я без колебаний, назвавшись именем одной из подруг детства. Чтобы облегчить дискомфорт и чувство вины от того, что я вновь с такой легкостью сказала неправду, я спросила Джо, не из Аргентины ли он. Получив в ответ удивленное выражение лица, я поспешила добавить, что у него определенно аргентинская интонация в голосе. -- Даже несмотря на то, что внешность у тебя не аргентинская, -- добавила я. -- Я мексиканец, -- ответил он. -- А судя по твоему акценту, ты выросла либо на Кубе, либо в Венесуэле. У меня не было желания продолжать дальше эту линию разговора, и я быстро переменила тему. -- Знаешь ли ты, как мне снова выбраться на тропу? -- спросила я, внезапно озабоченная тем, что мои друзья уже, пожалуй, волнуются. -- Нет, я не знаю, -- признался с детской непосредственностью Джо. -- Но Гумерсиндо Эванс-Притчард знает. Гумерсиндо повел нас через густые заросли вверх по узкой тропинке на другой стороне горы. И вскоре до нас донеслись голоса моих друзей и лай их собаки. Я почувствовала сильное облегчение и в то же время была разочарована и озадачена тем, что ни один из мужчин не попытался выяснить, как меня можно будет найти. -- Я уверен, что мы еще встретимся, -- небрежно бросил Джо на прощание. Гумерсиндо Эванс-Притчард удивил меня тем, что галантно поцеловал мою руку. Он сделал это так естественно и грациозно, что мне даже не пришло в голову над ним посмеяться. -- Это у него в генах, -- пояснил Джо. -- Несмотря на то, что он лишь наполовину англичанин, его изысканность безукоризненна. Он исключительно галантен! Не сказав больше ни слова и не оглядываясь, оба они растворились в тумане. Я очень сомневалась, что когда-нибудь снова их увижу. Переполненная чувством вины за то, что солгала по поводу своего имени, я была готова броситься им вдогонку, но в эту минуту меня едва не повалила на землю собака моих друзей, которая прыгнула на меня, пытаясь лизнуть в лицо.

Глава 6 Онемев, я уставилась на приезжего лектора. В

костюме-тройке, с коротко постриженными вьющимися волосами и гладко выбритым лицом Джо Кортез выглядел пришельцем из другого времени среди длинноволосых, бородатых, как попало одетых студентов в одной из больших аудиторий Калифорнийского Университета. Я поспешно плюхнулась на свободное место в заднем ряду набитой до отказа аудитории, место, которое заняла для меня та самая подруга, с которой мы были на прогулке в горах Санта Сьюзана. -- Кто он? -- спросила я ее. Она удивленно покачала головой, окинула меня нетерпеливым взглядом, затем на клочке бумаги написала: Карлос Кастанеда. - - А кто, черт возьми, такой Карлос Кастанеда? -- спросила я снова и непроизвольно хихикнула. -- Я давала тебе его книгу, -- прошипела она в ответ, затем добавила, что он достаточно известный антрополог, который проводил обширные исследования в Мексике. Я уже было хотела сказать своей подруге по секрету, что приезжий лектор -- это тот самый парень, которого я повстречала в горах в тот день, когда заблудилась. Однако по каким-то очень точным соображениям не сказала ничего. Этот парень был в ответе за то, что едва не погибла наша дружба, которой я невероятно дорожила. Моя подруга была непреклонна в своем мнении, что история с сыном Эванс-Притчарда -- чистая выдумка. Я же настаивала на том, что тем двоим незачем было кормить меня баснями -- они от этого ничего не приобретали. Я просто знала, что они чистосердечно рассказали мне всю правду. Моя подруга, разозлившись, что я им поверила, обозвала меня легковерной дурой. Поскольку никто из нас не хотел уступать, страсти в нашем споре стали накаляться. Ее муж, чтобы несколько охладить наш пыл, высказал предположение, что, возможно, мне сказали правду. Раздраженная тем, что он не на ее стороне, моя подруга закричала, чтобы он заткнулся. По дороге домой над нами витала мрачная атмосфера, наша дружба явно дала трещину. Потребовалось две недели, чтобы загладить следы взаимной обиды. Тем временем я опробовала информацию насчет сына ЭвансПритчарда
      на нескольких людях, более сведущих в антропологических делах и причастных к ним ученых, чем я и моя подруга. Стоит ли говорить, что я при этом оказывалась полной идиоткой. Однако из упрямства я вцепилась в свою слепую уверенность, что лишь мне одной известно истинное положение вещей. Я была приучена смотреть на все с практической точки зрения: если кто-то лжет, то тем самым он должен приобрести что-то такое, чего иначе не получил бы. И я терялась в догадках, что же могли приобрести те двое. На лекцию, которую читал Карлос Кастанеда, я внимания почти не обращала. Я была чересчур поглощена поисками причины, заставившей его сказать мне неправду о своем имени. Склонная выводить мотивы тех или иных людей из простых утверждений или наблюдений, я немало времени потратила, пытаясь подыскать ключ к его мотивам. Но потом вспомнила, что я тоже назвалась при нем не своим именем. И мне никак не удавалось определить, почему я так поступила. После длительных размышлений я решила, что обманула его, поскольку он автоматически вызвал во мне недоверие. Он был слишком самоуверен, слишком петушился, чтобы ему можно было доверять. Моя мать приучила меня не доверять латиноамериканским мужчинам, особенно если они не были несколько ниже по своему положению. Она любила повторять, что латиноамериканские мужчины -- словно бойцовые петухи, их интересы сводятся к тому, чтобы драться, есть и заниматься сексом, в таком вот именно порядке. И я полагаю, что я поверила ей, даже не задумываясь. Наконец я глянула на Карлоса Кастанеду. Мне ничего не удавалось понять в том, о чем он говорит, но я была очарована его движениями. Впечатление было такое, что он говорит всем своим телом, и его слова не столько вылетают у него изо рта, сколько выплывают из его рук, которыми он двигал с изяществом и проворностью мага. После лекции я смело направилась к нему. Он стоял, окруженный студентами. Он был так обаятелен и открыт с женщинами, что я автоматически стала его презирать. -- Ты соврал мне, что твое имя Джо Кортез, -- сказала я по-испански и в знак обвинения направила на него палец. Держась рукой за живот, словно он получил удар, он взирал на меня с тем самым нерешительно-удивленным выражением, которое было у него на лице, когда он впервые увидел меня в горах. -- Кроме того, ложь, что твой друг Гумерсиндо -- сын Эванс-Притчарда, -- добавила я, прежде чем он оправился от удивления, вызванного нашей встречей. -- Не так ли? Он сделал умоляющий жест, чтобы я больше ничего не говорила. Казалось, что он ни капли не смущен. Но в его глазах было такое простое и неподдельное любопытство, что мой праведный гнев быстро улетучился. Он мягко взял меня за запястье, словно опасаясь, что я уйду. Когда его беседа со студентами закончилась, он молча повел меня к уединенной скамейке, которая стояла в тени огромной сосны в северной части кампуса (в США -- название студенческого городка (прим. ред.)). -- Все это так странно, что я воистину теряю дар речи, -- сказал он по-английски, когда мы сели. Он смотрел на меня так, словно все еще никак не мог поверить, что я сижу рядом с ним. -- Я не думал, что когда-либо снова с тобой встречусь, -- продолжил он задумчиво. -- После того, как мы расстались, мы с моим другом -- кстати, его зовут Нестор -- долго говорили о тебе и пришли к выводу, что ты была полупризраком. -- Тут он внезапно перешел на испанский и сказал, что они даже вернулись на то место, где мы расстались, надеясь найти меня. -- Почему ты хотел меня найти? -- спросила я по-английски, уверенная, что в ответ он скажет по-английски, что я ему понравилась. По-испански невозможно сказать, что кто-то кому-то просто понравился. Ответ должен быть более явным и вместе с тем более точным. В испанском можно либо выразить хорошее отношение -- те caes bien, либо изобразить всеобъемлющую страсть -- те gustas. Мой откровенный вопрос поверг его в долгое молчание. Впечатление было такое, что у него внутри идет борьба - - говорить или не говорить. Наконец он сказал, что наша с ним встреча в тумане в тот день произвела в нем основательный переворот. Когда он это говорил, на его лице был написан восторг, затем он голосом, в котором звучало глубочайшее благоговение, добавил, что когда он увидел меня в лекционной аудитории, ему чуть конец не пришел. -- Почему? -- спросила я. Он задел мое самолюбие. Тотчас же я об этом пожалела, поскольку была уверена, что он собирается мне сказать, что по уши влюблен в меня. А это будет чересчур волнующее признание, и я не найдусь, что ответить. -- Это очень длинная история, -- промолвил он, все еще погруженный в задумчивость. Он скривил губы, как будто говорил сам с собой, репетируя то, что собирался произнести. Я узнала характерные признаки, когда мужчина готовится сделать выпад. -- Я не читала твоих работ, -- сказала я, чтобы направить его в другое русло. -- О чем они? -- Я написал пару книг о магии, -- ответил он. -- О какой магии? О шаманстве, спиритуализме или о чем? -- Ты знаешь что-нибудь о магии? -- спросил он с нотками ожидания в голосе. -- Конечно, знаю. Я рядом с этим росла. Я провела значительное количество времени в прибрежной части Венесуэлы -- эта область славится своими магами. В детстве большую часть летних месяцев я проводила в семье ведьм. -- Ведьм? -- Да, -- подтвердила я, польщенная его реакцией. -- Моя нянька была ведьмой. Это была негритянка из Пуэрто Кабелло. Она заботилась обо мне, пока я не стала подростком. Мои родители работали, и когда я была ребенком, они с радостью оставляли меня на ее попечении. У нее гораздо лучше выходило присматривать за мной, чем у любого из моих родителей. Она предоставляла мне возможность делать все, что я захочу. Мои родители, естественно, позволяли ей брать меня с собой куда угодно. Во время школьных каникул мы с ней отправлялись навестить ее семью. Это была не кровная семья, это была семья ведьм. И хотя мне не разрешалось принимать участие ни в одном из их ритуалов и сеансов транса, я там немало увидела. Он посмотрел на меня с любопытством, словно не верил своим глазам. Затем спросил с лукавой улыбкой: -- А что говорило о том, что она -- ведьма? -- Все. Она убивала цыплят и предлагала их богам в обмен на их благосклонность. Она и ее знакомые ведьмы и колдуны -- мужчины и женщины -- танцевали до тех пор, пока не впадали в транс. Она произносила тайные заклинания, в которых была заключена сила, способная излечить ее друзей и навредить ее врагам. Она специализировалась на приворотном зелье. Она готовила его из лекарственных трав и всех видов телесных выделений, таких как менструальная кровь, обрезки ногтей и волосы, предпочтительно волосы с лобка. Она изготовляла амулеты, приносящие удачу в азартных играх и в любовных делах. -- И твои родители все это позволяли? -- спросил он с недоверием. -- Дома об этом никто не знал, кроме меня и няниных клиентов, разумеется, -- объяснила я. -- Она ходила по вызовам на дом, как и любой доктор. Все, что она делала дома, -- это жгла свечи в туалете за унитазом, когда мне снились кошмары. Поскольку похоже было, что это мне помогает и среди кафельных плиток нечему было возгораться, моя мать открыто позволяла ей это делать. Он внезапно вскочил и начал смеяться. -- Что здесь смешного? -- спросила я, гадая, не решил ли он, что я все это выдумала. -- Это правда. Я тебя уверяю. -- Ты доказываешь что-то самой себе, и поскольку ты в этом заинтересована, то как только начинаешь это утверждать, оно становится правдой, -- сказал он с серьезным лицом. -- Но я сказала тебе правду, -- настаивала я, уверенная, что он имеет в виду мою няню. -- Я могу видеть людей насквозь, -- сказал он спокойно. -- К примеру, я вижу, что ты убеждена, что я собираюсь приударить за тобой. Ты убедила себя в этом, и теперь -- это правда. Вот о чем я говорю. Я попыталась что-то сказать, но от негодования у меня перехватило дыхание. Мне захотелось убежать, но это было бы чересчур унизительно. Он слегка нахмурился, и у меня сложилось неприятное впечатление, что он знает, что я чувствую. Я дрожала от подавленной злости. Тем не менее, в отдельные моменты я ощущала необыкновенное спокойствие. Это происходило не благодаря какому-то сознательному усилию с моей стороны, однако я отчетливо чувствовала, что что-то во мне сдвинулось. У меня появилось туманное воспоминание, что я испытывала нечто подобное раньше, но оно улетучилось столь же быстро, сколь и пришло. -- Что ты со мной делаешь? -- пробормотала я. -- Просто выходит так, что я вижу людей насквозь, -- сказал он голосом, полным раскаяния. -- Не всегда и, разумеется, не всех, только тех, с кем я тесно связан. Я не знаю, почему я могу видеть насквозь тебя. Искренность его была очевидна. Впечатление было такое, что он больше сбит с толку, чем я сама. Он снова сел на скамейку и придвинулся ко мне поближе. Некоторое время мы сидели в полной тишине. Было чрезвычайно приятно ощущать, что можно отбросить все усилия, направленные на поддержание разговора, и не чувствовать себя бестолковой. Я поглядела вверх, на небо; оно было безоблачно и прозрачно, словно голубой хрусталь. Несмелый ветерок пробежал по веткам сосны, и на нас легким дождем посыпались иголки. Потом ветерок окреп, превратился в ветер, и к нам от ближайшего платана полетели сухие желтые опавшие листья. Они закружились вокруг нас, издавая тихий ритмический звук. Одним резким порывом ветер подхватил листья и поднял их высоко в воздух. -- Это было замечательное проявление духа, -- пробормотал он. -- И связано оно было с тобой. Ветер, листья, кружащиеся перед нами в воздухе. Маг, с которым я работаю, сказал бы, что это было предзнаменование. Что-то указало мне на тебя, и как раз в тот момент, когда я думал, что, пожалуй, лучше уйду. Теперь я уйти не могу. Думая только о его последней фразе, я чувствовала себя необъяснимо счастливой. Эго было не триумфальное счастье, не то ликование, которое ощущаешь, когда становишься сам себе хозяином. Это скорее было чувство глубокой благости, которое не длится долго. Внезапно мое тяжеловесное "я" взяло верх и потребовало, чтобы я избавилась от этих мыслей и чувств. У меня не было времени тут сидеть. Я пропустила пару, не пошла вместе с моими настоящими друзьями на ланч, пропустила свое время в бассейне. -- Пожалуй, лучше будет, если я пойду, -- сказала я. Я намеревалась сказать это с чувством облегчения, но когда произнесла эти слова, они прозвучали так, словно я об этом сожалею, что каким-то образом так и было. Но вместо того чтобы уйти, я спросила его как можно небрежнее, всегда ли он умел видеть людей насквозь. -- Нет, не всегда. -- Его добрый тон ясно показывал, что он в курсе происходящей у меня внутри сумятицы. -- Старый маг, с которым я работаю, недавно меня этому научил. -- Как ты думаешь, он смог бы научить и меня? -- Да, я думаю, научил бы. -- Казалось, что он поразился собственному утверждению. -- Если он почувствует в тебе то, что чувствую я, он несомненно попытается. -- А ты знал что-то о магии прежде? -- спросила я робко, медленно оправляясь от смятения. -- В Латинской Америке каждый думает, что он это знает, думал так и я. В этом отношении ты мне напомнила меня самого. Как и ты, я был убежден, что имею понятие о том, что такое магия. Но затем, когда я по-настоящему с ней соприкоснулся, она оказалась вовсе не такой, как я думал. -- А какой она оказалась? -- Простой. Настолько простой, что это пугает, -- поведал он. -- Мы боимся магии, потому что думаем, что она таит в себе зло. В этой магии, с которой встретился я, нет ни капли злого умысла, и поэтому она пугает сильнее всего. Я прервала его и вставила, что он, должно быть, имеет в виду белую магию, в противоположность черной. -- Не мели ерунды, черт возьми! -- внезапно набросился он на меня. Я была настолько шокирована тем, что он со мной говорит в таком тоне, что судорожно ухватила ртом воздух. Я мгновенно была опять отброшена в состояние смятения. Он отодвинулся, чтобы избежать проявлений моего гнева. Он осмелился на меня кричать! Я так разозлилась, что думала, что лопну от злости. В ушах у меня шумело, перед глазами плыли темные пятна. Я бы ударила его, если бы он так ловко не отскочил от меня на безопасное расстояние. - - Ты очень недисциплинированна, -- сказал он и снова сел. -- И весьма несдержанна. Твоя няня, видать, прощала тебе все грехи и цацкалась с тобой так, словно ты хрустальная. Заметив, что я сердито нахмурилась, он продолжил и сказал, что на самом деле закричал на меня вовсе не потому, что разозлился или не сдержался. -- Лично меня не волнует, слушаешь ты или нет, -- объяснил он. -- Но это волнует кое-кого еще, ради кого я и закричал на тебя. Того, кто за нами наблюдает. Поначалу это сбило меня с толку, затем я почувствовала себя неловко. Я стала оглядываться по сторонам, пытаясь выяснить, не его ли маг-учитель за нами наблюдает. Он, не обращая на меня внимания, продолжал: -- Мой отец никогда не говорил мне, что у нас есть постоянный свидетель. А не говорил он этого, потому что сам об этом не знал. Точно так же, как и ты сама об этом не знаешь. -- Что за чушь ты тут несешь? -- мой резкий злой голос отражал то, что я в данный момент ощущала. Он закричал на меня, он меня оскорбил. Меня окончательно вывело из себя то, что он продолжал говорить так, словно бы ничего не случилось. Если он думает, что я не придам значения его действиям, то его ждет сюрприз. "Это тебе даром не пройдет, -- подумала я, злобно усмехнувшись в его адрес. -- Только не со мной, приятель". -- Я говорю о силе, сущности, присутствии, которая не является ни силой, ни сущностью, ни присутствием, -- объяснил он с ангельской улыбкой на лице. Он, по-видимому, совершенно не обратил внимания на мое воинственное настроение. -- Звучит как бессмыслица, но это не так. Я имею в виду нечто такое, о чем знают лишь маги. Они называют это духом. Нашим личным наблюдателем, нашим постоянным свидетелем. Не знаю точно, какое именно слово и как привело к этому, но внезапно он приковал к себе мое внимание. Он продолжал говорить об этой силе, которая, по его словам, не была Богом или чем-то, имеющим хоть какое-то отношение к религии или морали. Это была безличная сила, энергия, которая оказывалась в нашем распоряжении, если только мы научимся обращать себя в ничто. Он даже взял меня за руку, и я этому не противилась. На самом деле, мне нравилось ощущать мягкое касание его сильной руки. Я чувствовала какое-то нездоровое очарование той странной властью, которую он надо мной имел. Я была поражена тем, что желаю сидеть с ним на этой скамейке до бесконечности и держать свою руку в его. Он продолжал говорить, а я -- прислушиваться к каждому его слову. Однако в то же время мое извращенное любопытство жаждало узнать, когда же он схватит меня за ногу. Поскольку я знала, что моей руки ему будет недостаточно, а остановить его я никак не смогу. Или я просто не хочу ничего делать, чтобы его остановить? Он объяснил, что был столь же неосторожным и расхлябанным, как любой другой, но ни о чем другом он понятия не имел, поскольку был в плену у духа времени. -- Что такое дух временит -- спросила я его грубым холодным тоном -- пусть не думает, что мне нравится быть с ним. -- Маги называют его модальностью времени, -- ответил он. -- В наши дни -- это заботы среднего класса. Я -- представитель мужской части среднего класса, точно так же, как ты -- представительница его женской части ... -- Такие классификации не представляют никакой ценности, -- грубо прервала я, выдергивая у него свою руку. -- Это просто обобщение. Я посмотрела на него сердитым подозрительным взглядом. Что-то потрясающе знакомое было в его словах, но я не могла вспомнить, где я их раньше слышала и что они для меня значили. Однако у меня было чувство, что они были жизненно для меня важными, если бы только я могла вспомнить то, что знаю по этому поводу. -- Не приписывай мне этот социологический вздор, -- сказал он весело. -- Я так же, как и ты, прекрасно это знаю. Внезапно на меня нахлынула волна полной безысходности, под ее воздействием я схватила его руку и укусила ее. -- Я искренне сожалею об этом, -- промямлила я в тот же момент, еще прежде, чем он оправился от неожиданности. -- Я не знаю, почему я это сделала. Я с детства никого не кусала. Я, не сводя с него глаз, отодвинулась на дальний конец скамейки, готовая к его возмездию. Его не последовало. -- Ты совершенно примитивна, -- это было все, что он сказал, изумленно потирая свою руку. У меня вырвался вздох глубокого облегчения. Его власть надо мной пошатнулась. И я вспомнила, что у меня еще были с ним старые счеты. Он сделал меня посмешищем среди моих друзей -- студентов-антропологов. -- Давай вернемся к нашей изначальной проблеме, -- начала я, стараясь пробудить в себе гнев. -- Зачем ты рассказывал мне всю эту белиберду о сыне Эванс-Притчарда? Ты ведь наверняка понимал, что я поставлю себя в идиотское положение. Я внимательно следила за ним, поскольку была уверена, что такая конфронтация после укуса наконец лишит его самообладания или хотя бы пошатнет его. Я ожидала, что он закричит, утратит свою дерзость и самоуверенность. Но он оставался невозмутимым. Он сделал глубокий вдох, и лицо его приняло серьезное выражение. -- Я знаю, что выглядит это так, словно люди просто рассказывают басни ради собственного развлечения, -- начал он легким небрежным тоном. -- Однако все здесь несколько сложнее. -- Он тихо засмеялся, затем напомнил мне, что тогда он еще не знал, что я изучаю антропологию и что я поставлю себя в неловкое положение. Он на мгновение замолчал, как будто подыскивая подходящие слова, затем безнадежно пожал плечами и добавил: -- Я не могу сейчас объяснить тебе, почему я представил тебе своего друга как сына Эванс-Притчарда, для этого мне сначала пришлось бы рассказать тебе много всего о себе и моих целях. А это сейчас нереально. -- Почему нет? -- Потому что чем больше ты будешь обо мне узнавать, тем больше ты будешь привязываться, -- он задумчиво посмотрел на меня, и по выражению его глаз я поняла, что он говорит искренне. -- И я имею в виду не ментальную привязанность. Я хочу сказать, что ты привяжешься ко мне лично. От такого вопиющего проявления наглости ко мне вернулась вся моя уверенность. Я засмеялась своим испытанным саркастическим смехом и отрезала: -- Ты совершенно отвратителен. Знаю я ваше отродье. Ты -- типичный пример самодовольного латиноамериканца, с которыми я воевала всю свою жизнь. Заметив на его лице удивленное выражение, я добавила своим самым высокомерным тоном: -- Как это тебе пришло в голову, что я к тебе привяжусь? Он не покраснел, как я ожидала. Он хлопнул себя по коленям и стал неудержимо хохотать, словно ничего смешнее в своей жизни не слышал. И к моему полнейшему изумлению, стал толкать меня в бок, как будто я была ребенком. Опасаясь, что рассмеюсь -- я боялась щекотки, -- я возмущенно взвизгнула: -- Как ты смеешь ко мне прикасаться! Я вскочила, собираясь уйти. Меня трясло. А затем я поразила себя тем, что снова села. Видя, что он готов опять начать толкать меня в ребра, я сжала руки в кулаки и выставила их перед собой: -- Если ты еще раз меня коснешься, я разобью тебе нос, -- предупредила я его. Абсолютно не обратив внимания на мои угрозы, он откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову и закрыл глаза. Смеялся он весело, глубоким фыркающим смехом, от которого вздрагивало все его тело. -- Ты типичная немка, которая росла в окружении мулатов, -- сказал он, повернувшись в мою сторону. -- Откуда ты знаешь, что я немка? Я никогда тебе этого не говорила, -- сказала я дрожащим голосом, хотя мне очень хотелось, чтобы он звучал слегка угрожающе. -- Я понял, что ты немка, еще в нашу первую встречу, -- сказал он. -- Ты подтвердила это, когда соврала, что ты -- шведка. Только немцы, рожденные в Новом Свете после Второй Мировой войны, могут так врать. То есть, если они живут в Соединенных Штатах, разумеется. И хотя я не собиралась с ним соглашаться, он был прав. Я всегда ощущала, как в отношении ко мне у людей появлялась враждебность, стоило им узнать, что мои родители - - немцы. В их глазах это автоматически делало нас нацистами. И даже когда я говорила, что мои родители были идеалистами, все равно ничего не менялось. Конечно, я вынуждена признать, что как и всякие добропорядочные немцы, они верили, что их нация лучше по самой своей природе, но в общем-то у них было доброе сердце, и всю свою жизнь они были вне политики. -- Все что мне остается, -- это согласиться с тобой, -- заметила я ядовито. -- Ты увидел светлые волосы, голубые глаза, скуластое лицо, все, что по твоему мнению отличает шведов. Не слишком у тебя богатое воображение, правда? -- я двинулась в наступление. -- А зачем тебе самому понадобилось врать, если только ты не бесстыдный лгун по натуре? -- продолжала я, помимо своей воли повышая голос. Постучав указательным пальцем по его запястью, я добавила с издевкой: -- Джо Кортез, а? -- А твое настоящее имя -- Кристина Гебауэр? -- выпалил он в ответ, подражая моей одиозной интонации. -- Кармен Гебауэр! -- крикнула я, задетая тем, что он неправильно запомнил имя. Затем, смущенная своей вспышкой, я принялась хаотически защищаться. Через пару минут, сообразив, что сама не знаю, что говорю, я резко остановилась и призналась, что я и вправду немка, а Кармен Гебауэр -- это имя подруги детства. -- Мне это нравится, -- сказал он мягко, на его губах играла сдержанная улыбка. Имел он в виду мою ложь или мое признание, я понять не смогла. Его глаза до краев были полны добротой и лукавством. Мягким, полным задумчивости голосом он принялся рассказывать мне историю своей детской подружки Фабиолы Кунз. Озадаченная его реакцией, я отвернулась и стала смотреть на стоящий поблизости платан и сосны позади него. Затем, желая скрыть свой интерес к его рассказу, я стала заниматься своими ногтями -- поджимать обрамляющую их кожицу и сдирать лак, методично и задумчиво. История Фабиолы Кунз была столь похожа на мою собственную жизнь, что через несколько минут я забыла все свое наигранное безразличие и стала внимательно слушать. Я подозревала, что историю он выдумал, но вместе с тем должна была признать, что он выдавал подробности, которые может знать лишь дочь немцев в Новом Свете. Фабиола якобы до смерти боялась темнокожих латиноамериканских мальчиков, однако она точно так же боялась немцев. Латиноамериканцы пугали ее своей безответственностью, немцы -- своей предсказуемостью. Мне пришлось сдерживаться, чтобы не расхохотаться, когда он описывал сцены, имевшие место в обед по воскресеньям в доме Фабиолы, когда два десятка немцев усаживались вокруг превосходно сервированного стола -- там был лучший фарфор, серебро и хрусталь -- и ей приходилось слушать два десятка монологов, которые играли роль беседы. По мере того, как он продолжал выдавать специфические детали этих воскресных обедов, мне становилось все более и более не по себе: здесь был отец Фабиолы, который запрещал в доме политические споры, вместе с тем навязчиво старался их разжигать, выискивая окольные пути, чтобы отпускать пошлые шуточки в адрес католических священников. Или вечный страх ее матери: ее изысканный фарфор попал в руки этих неуклюжих олухов. Его слова были сигналом, на который я подсознательно отвечала. Передо мной словно кадры на экране стали развертываться сцены воскресных обедов из моей жизни. Я превратилась в сплошной пучок нервов. Мне хотелось выйти из себя и побить его, если бы только я знала как. Мне хотелось ненавидеть этого человека, но я не могла. Я жаждала мести, извинений, но от него их добиться было невозможно. Я хотела иметь над ним власть. Мне хотелось, чтобы он в меня влюбился, чтобы я могла его отвергнуть. Пристыженная своими незрелыми чувствами, я сделала огромное усилие с целью собраться. Сделав вид, что мне скучно, я наклонилась к нему и спросила: -- А почему ты соврал о своем имени? -- Я не врал, -- произнес он. -- Это мое имя. У меня несколько имен. У магов для разных случаев есть разные имена. -- Как удобно! -- воскликнула я саркастически. -- Очень удобно, -- эхом подтвердил он и едва заметно подмигнул, что еще больше вывело меня из себя. И тут он сделал нечто совершенно странное и неожиданное. Он обнял меня. В этом объятии не было никаких сексуальных примесей. Это был простой добрый спокойный жест ребенка, который желает утешить своего друга. Его касание успокоило меня столь полно, что я начала бесконтрольно рыдать. -- Я такое дерьмо, -- всхлипнула я. -- Я хотела взять над тобой верх, и посмотри теперь на меня. Я в твоих объятиях. Я уже было собиралась добавить, что пребывать в его объятиях мне нравится, как вдруг меня наполнил всплеск энергии. Словно очнувшись ото сна, я оттолкнула его. -- Оставь меня, -- прошипела я и бросилась прочь. Я слышала, как он задыхается от смеха, но это меня ничуть не беспокоило; мой всплеск внезапно рассеялся. Я остановилась, словно вкопанная, я вся дрожала, но была не в силах уйти прочь. А затем, словно меня притянуло огромной резиновой лентой, я вернулась на скамейку. -- Не расстраивайся, -- сказал он добродушно. Казалось, он точно знает, что это было такое, что притянуло меня назад к скамейке. Он похлопал меня по спине, как хлопают детей после еды. -- Не ты и не я это делаем, -- пояснил он. -- Нечто вне нас двоих совершает над нами действия. Это действует на меня долгое время. Я к этому уже привык. Но я не могу понять, почему это действует и на тебя. Не спрашивай меня, что это, -- сказал он, предвосхищая мой вопрос. -- Я не смогу тебе этого объяснить. Я все равно не собиралась его ни о чем спрашивать. Мой ум перестал работать. У меня было совершенно такое же ощущение, как если бы я спала, и мне снилось, что я разговариваю. Через несколько мгновений мое оцепенение прошло. Я почувствовала себя более живой и подвижной, однако не совсем так, как обычно. -- Что со мной происходит? -- спросила я. -- Тебя фокусирует и на тебя давит нечто, что исходит не из тебя,-- ответил он. -- Нечто давит на тебя, используя меня как инструмент. Нечто налагает другие критерии на твои средне-классовые убеждения. -- Не разводи опять эти бредни насчет среднего класса, -- слабо огрызнулась я. Это выглядело скорее просьбой. Я беспомощно улыбнулась, чувствуя, что утратила всю свою обычную желчь. -- Это, между прочим, не лично мои мнения или идеи, -- сказал он. -- Я, как и ты, исключительно продукт идеологии среднего класса. Вообрази мой ужас, когда я лицом к лицу столкнулся с отличной и более сильной идеологией. Она разорвала меня на части. -- Что это за идеология? -- спросила я кротко, мой голос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать. -- Мне открыл эту идеологию один человек, -- ответил он. -- Или, точнее, через него говорил и действовал на меня дух. Этот человек -- маг. Я писал о нем. Его имя Хуан Матус. Он тот, кто заставил меня посмотреть в лицо моему средне-классовому складу ума. Однажды Хуан Матус задал мне важный вопрос: "Что такое, по-твоему, университет?" Я, разумеется, ответил ему как ученый-социолог: "Центр высшего образования". Он исправил меня, заявив, что университет следовало бы называть "Институт среднего класса", поскольку это -- заведение, которое мы посещаем, чтобы совершенствовать наши средне-классовые ценности и качества. Мы, по его словам, посещаем университет, чтобы стать профессионально образованными. Идеология нашего социального класса гласит, что мы должны готовиться занять руководящие должности. Хуан Матус сказал, что мужчины ходят в институт среднего класса, чтобы стать инженерами, юристами, врачами и т.п., а женщины -- чтобы обрести подходящего мужа, кормильца и отца для своих детей. Кто подходящий -- естественно определяется ценностями среднего класса. Я хотела возразить ему. Я хотела закричать, что я знаю людей, которые интересуются отнюдь не только карьерой или приобретением супруга, я знаю людей, для которых важны идеи и принципы, которые учатся ради получения знаний. Но я на самом деле не знала таких людей. Я ощутила ужасное давление на грудную клетку, и меня сразил приступ сухого кашля. Я стала ерзать на своем месте, но заставил меня делать это и не дал возразить ему не кашель и не физический дискомфорт. Виной всему была уверенность, что он говорит обо мне: я пошла в университет именно для того, чтобы найти подходящего мужа. Я снова встала и приготовилась уйти. Я даже уже протянула ему на прощание руку, но тут ощутила, как что-то сильно потянуло меня за спину. Усилие было столь значительно, что мне пришлось сесть, чтобы не упасть. Я знала, что он меня не касался, -- я все время на него смотрела. Воспоминания о людях, которых я не вполне помню, о снах, которые не совсем забыла, толпой ринулись в мое сознание, образуя сложный узор, в котором мне не удавалось найти свое место. Неизвестные лица, обрывки фраз, темные изображения каких-то мест, размытые образы людей моментально отбросили меня в состояние некоего своеобразного забытия. Я была уже на грани того, чтобы вспомнить чтото обо всем этом калейдоскопе картин и звуков. Но информация ускользнула, и меня охватило чувство легкости и спокойствия -- такого глубокого спокойствия, что оно напрочь стерло все мои желания отстаивать свои права. Я вытянула перед собой ноги, так, словно меня ничто в мире не беспокоило, -- а в этот момент это так и было -- и принялась говорить. Я не могла вспомнить, чтобы когда-либо так откровенно о себе рассказывала, и не могла понять, почему я вдруг стала с ним такой раскованной. Я рассказала ему о Венесуэле, о своих родителях, о детстве, о своей неприкаянности, о бессмысленной жизни. Я рассказывала ему о таких вещах, в которых не признавалась даже себе. -- С прошлого года я занимаюсь антропологией. И сама не знаю, зачем, -- сказала я. Я начала понемногу ощущать себя не в своей тарелке от собственных признаний. Я беспокойно задвигалась на скамейке, но не смогла удержаться и добавила: -- Две вещи, которые больше интересуют меня - - это испанская и немецкая литература. А быть на факультете антропологии --. противоречит всему, что я о себе знаю. -- Эта деталь меня бесконечно заинтриговала, -- заметил он. -- Я сейчас не могу в это вдаваться, но похоже, что я оказался здесь, чтобы ты меня нашла, или наоборот. -- Что это все значит? -- спросила я, и тут же вспыхнула, сообразив, что я все интерпретирую и рассматриваю сквозь призму своей принадлежности к женскому полу. Он, похоже, был полностью в курсе моего внутреннего состояния. Он ухватил мою руку и прижал к своему сердцу: -- Me gustas, nibelunga! -- воскликнул он аффектированно и чтобы не осталось сомнений, перевел свои слова на английский: -- Я страстно влюблен в тебя, Нибелунген. -- Он глянул на меня взглядом латиноамериканского любовника и громко расхохотался. -- Ты была уверена, что рано или поздно я должен буду это сказать, так что с тем же успехом можно и сейчас. Вместо того, чтобы разозлиться или быть задетой, я рассмеялась; его юмор доставил мне огромное удовольствие. Единственная Нибелунген, которую я знала, обитала в книгах моего отца по немецкой мифологии. Зигфрид и Нибелунген. Насколько я могла вспомнить, они были волшебными существами карликового роста, которые жили под землей. -- Ты что, называешь меня карликом? -- спросила я в шутку. -- Боже сохрани! -- запротестовал он. -- Я называю тебя немецким мифическим созданием. Вскоре после этого, словно нам было больше нечего делать, мы отправились в горы Санта Сьюзана, к тому месту, где встретились. Никто из нас не проронил ни слова, когда мы сидели на краю обрыва, окидывая взглядом индейское кладбище. Движимые чисто дружеским импульсом, мы сидели там в тишине, не замечая, как день постепенно превращается в ночь. Глава 7 Кортез припарковал свой фургон у подножия холма. Он обошел вокруг кабины и с подлинным изяществом помог мне выйти из машины. Я почувствовала облегчение, что мы наконец сделали остановку, хотя не могла сообразить, почему. Мы были посреди неизвестно чего. Мы ехали с раннего утра. Дневная жара, ровная пустыня, безжалостное солнце и дорожная пыль обратились в неясные воспоминания по мере того, как я вдыхала холодный тяжелый ночной воздух. Взбитый ветром воздух вертелся вокруг нас словно что-то ощутимое, живое. Луны не было. И звезды, количество и яркость которых были невероятны, казалось, лишь подчеркивали наше уединение. Под этим неуютным сиянием пустыня и холмы, что раскинулись вокруг нас, почти невидимые, были полны теней и приглушенных звуков. Я попыталась сориентироваться, посмотрев на небо, но не смогла выделить на нем ни одного созвездия. -- Мы глядим на восток, -- прошептал Джо Кортез, словно я высказала свои мысли вслух, затем принялся терпеливо показывать мне главные созвездия летнего неба. Запомнить мне удалось только звезду Вегу, поскольку ее название напомнило мне имя испанского писателя семнадцатого века Лопе де Вега. Мы сидели в тишине на крыше его фургона, и я мысленно перебирала события нашего путешествия. Меньше чем двадцать четыре часа назад, когда мы перекусывали в японском ресторане в пригороде Лос-Анжелеса, он вдруг ни с того ни с сего спросил меня, не составлю ли я ему компанию в путешествии в Сонору на несколько дней. -- С удовольствием поеду, -- импульсивно выпалила я. -- Учебный семестр закончился. Я свободна. Когда ты собираешься выезжать? -- Сегодня вечером! -- ответил он. -- Фактически, как только мы закончим нашу трапезу. Я засмеялась, будучи уверена, что его приглашение было шуткой. -- Я не могу так вот просто сорваться с места, -- заметила я. Как насчет завтра? -- Сегодня вечером, -- сказал он мягко и настойчиво, затем протянул руку и очень официально пожал мою. Только когда я заметила в его глазах огоньки удовольствия и озорства, до меня дошло, что это означало не прощание, а заключение договора. -- Когда решения приняты, нужно немедленно начинать действовать в соответствии с ними, -- произнес он, оставив слова висеть передо мной в воздухе. Мы оба уставились на них, словно они и в самом деле имели форму и размер. Я кивнула, вряд ли сознавая, что принимаю решение. Поворот судьбы был здесь, вне меня, наготове, он был неизбежен. Мне не пришлось ничего предпринимать, чтобы вызвать его. Внезапно я с поразительной живостью вспомнила свою предыдущую поездку в Сонору годом раньше. Тело содрогнулось от страха и потрясения, когда картины -- никак не связанные в своей последовательности -- завертелись у меня глубоко внутри. События этой странной поездки так основательно стерлись из моего сознания, что до этого момента я жила так, словно их вообще никогда не было. Однако сейчас они предстали перед моим мысленным взором так ясно, как в тот день, когда произошли. Содрогнувшись, но не от холода, а от невыразимого ужаса, я повернулась, чтобы посмотреть на Джо Кортеза и рассказать ему о своей поездке. Он неподвижно смотрел на меня со странной силой. Его глаза были словно туннели, глубокие и темные, они вобрали в себя мое смятение. Кроме того, под их воздействием картины той поездки отступили. И как только они потеряли свой заряд, в моем сознании остались лишь пустые банальные мысли. В этот момент я в своей обычной самоуверенной манере решила, что не стану ничего рассказывать Джо Кортезу, поскольку настоящее приключение само выбирает свой путь, и самые восхитительные запоминающиеся события моей жизни - - это те, у которых я не становилась на пути. -- Как ты хочешь, чтобы я тебя называла? Джо Кортез или Карлос Кастанеда? -- спросила я с противной женской игривостью. Медный цвет его лица озарился улыбкой. - - Я твой детский приятель. Дай мне имя. Я зову тебя нибелунга. Я никак не могла выбрать подходящее имя и спросила его: -- А в твоих именах есть какой-то порядок? -- Пожалуй, -- сказал он задумчиво, -- Джо Кортез -- это повар, садовник, мастер на все руки; это внимательный и задумчивый человек. Карлос Кастанеда -- это человек из академического мира, но я думаю, ты его еще не встречала. Он с улыбкой неотрывно смотрел на меня. В его улыбке было что-то детское, что-то, вызывающее глубокое доверие. Я решила, что буду звать его Джо Кортез. Мы провели ночь -- в разных комнатах -- в мотеле в Юме, штат Аризона. После того, как мы выбрались из ЛосАнжелеса,
      я всю дорогу изводила себя беспокойством по поводу того, как мы

будем спать. Временами меня одолевал страх, что он набросится на меня прежде, чем мы доберемся до мотеля. В конце концов, он был сильным молодым мужчиной, чересчур самоуверенным и агрессивным. Я бы так не беспокоилась, если бы он был американцем или европейцем. Но поскольку он был из Латинской Америки, я просто знала, что у него на уме. Принять приглашение провести с ним несколько дней означало, что я желаю разделить с ним постель. Его задумчивость и тактичное обращение со мной на протяжении длительной поездки прекрасно вписывались в то, что я о нем думала: он готовил почву. Мы добрались до мотеля поздней ночью. Он отправился в кабинет управляющего справиться о комнатах для нас. Я осталась в машине, мысленно разыгрывая один мрачный сценарий за другим. Я была так поглощена своими фантазиями, что не заметила, как он вернулся. Услышав, как он звенит передо мной связкой ключей, я подпрыгнула на сиденье и выронила бумажную коричневую сумку, которую держала в руках, подсознательно прижимая к груди. В ней лежали все мои принадлежности туалета, которые мы купили по дороге. -- Я снял для тебя комнату в западной части мотеля, -- сказал он. -- Она вдали от трассы. Он указал на дверь в нескольких шагах от нас и добавил: -- Сам я буду спать в этой, выходящей на улицу. Я привык спать при любом шуме, -- он сам себе улыбнулся. -- У них остались только две эти комнаты. Ошарашенная, я взяла ключи из его рук. Все мои сценарии разом отпали. Теперь у меня не будет возможности его отвергнуть. Не то чтобы мне действительно этого хотелось. Но в глубине моей души раздавались голоса, жаждущие победы, не важно, сколь незначительной. -- Не вижу, зачем нам снимать две комнаты, -- сказала я с заученной небрежностью. Дрожащими руками я подбирала с пола свои вещи и запихивала их обратно в бумажную сумку. То, что я сказала, звучало невероятно для меня самой, однако я не в силах была остановиться. -- Шум машин не даст тебе отдохнуть, а тебе нужен сон не меньше, чем мне. В данный момент мне как-то не верилось, что кто-то может уснуть под шум, доносящийся с трассы. Не глядя на него, я выбралась из машины, а затем услышала собственное предложение: -- Мы могли бы спать в одной комнате -- в разных кроватях, я имею ввиду. На мгновение я застыла в немом оцепенении. Никогда прежде я ничего подобного не делала, и никогда у меня не было такой шизоидной реакции. Я говорила не то, что имела в виду. Или я-таки имела в виду именно это, но сама не понимала, что делаю. Его смех положил конец моему смятению. Он хохотал так громко, что в одной из комнат постояльцы зажгли свет и стали кричать, чтобы мы заткнулись. -- Остаться с тобой в одной комнате, чтобы ты посреди ночи мной воспользовалась, -- выдавил он из себя между приступами бурного веселья. -- Как раз после того, как я приму душ. Не выйдет! Я покраснела, да так сильно, что вспыхнули уши. Мне хотелось умереть от стыда. Это не вписывалось ни в один из моих сценариев. Я вернулась в машину и захлопнула дверь. -- Отвези меня в Трейхаунд на автостанцию, -- прошипела я ему с затаенной злобой. -- Какого черта я поехала с тобой? Надо проверить, все ли в порядке у меня с головой! Все еще смеясь, он открыл дверь и мягко вытащил меня наружу. -- Давай будем спать не только в одной комнате, но и в одной постели. Он робко посмотрел на меня. -- Пожалуйста, подари мне свою любовь! -- попросил он так, словно и самом деле хотел этого. Ошеломленная, я вырвалась из его объятий и прокричала: -- Да ни за что в жизни! -- Вот, -- сказал он. -- Ты так свирепо меня отвергла, что я не осмеливаюсь настаивать. -- Он взял мою руку и поцеловал ее. -- Ты отвергла меня и поставила на место. Проблем больше нет. Ты отомстила. Я отвернулась от него, готовая разрыдаться. Моя досада была связана не с тем, что он не желает провести 60 мной ночь, -- реши он так поступить, я бы на самом деле не знала, что делать, -- а с тем фактом, что он знает меня лучше, чем даже я сама. Я не поверила тому, что, как мне казалось, было лишь способом приукрасить свои достоинства. Он мог видеть меня насквозь. Внезапно это меня испугало. Он подошел поближе и обнял меня. Это был простой добрый жест. Как и раньше, сумятица, царившая у меня внутри, полностью исчезла, словно ее никогда не было. Я тоже обняла его и сказала нечто уже совершенно невероятное: -- Это самое захватывающее приключение в моей жизни. Мгновенно у меня возникло желание взять свои слова обратно. Эти выскочившие слова принадлежали не мне. Я даже не знала, что имела в виду. Это было отнюдь не самое захватывающее приключение в моей жизни. У меня было много увлекательных поездок. Я объехала вокруг всего света. Мое раздражение достигло пика, когда он пожелал мне доброй ночи, при этом ловко и нежно поцеловав меня, как целуют детей, и это мне понравилось против моей воли. У меня просто не было воли. В коридоре он легонько подтолкнул меня в направлении моей комнаты. Проклиная себя, я плюхнулась на кровать и расплакалась от бессилия, злости и жалости к себе. С момента самых ранних моих воспоминаний я всегда в своей жизни поступала как считала нужным. Находиться в состоянии смущения и не знать чего хочу -- это было для меня новое чувство, причем чрезвычайно неприятное. Я легла спать не раздеваясь и спала беспокойно, пока он рано утром не стал стучать в мою дверь, чтобы меня разбудить. Мы ехали весь день, виляя по каким-то заброшенным дорогам. Как он мне и говорил, Джо Кортез оказался внимательным и заботливым человеком. На протяжении всего долгого пути он представлял собой самого доброго, заботливого и увлекательного спутника, о каком вообще можно было мечтать. Он кормил меня едой, песнями и рассказами. У него был поразительно глубокий и в то же время чистый баритон. К тому же он знал все мои любимые песни. Старые любовные песни всех южноамериканских стран, все их национальные гимны, древние баллады и даже детские стишки. От его историй я хохотала так, что у меня заболели мышцы живота. Как рассказчик, он восхищал меня каждым поворотом своего рассказа. Он был прирожденный мим. Та невообразимая искусность, с которой он изображал любой мыслимый южноамериканский акцент, -- в том числе отчетливый португальский бразильцев -- это было что-то большее, чем подражание, это была магия. -- Давай, пожалуй, слезем с крыши автомобиля, -- голос Джо Кортеза ворвался в мои грезы. -- В пустыне ночью становится холодно. -- Суровая тут вокруг местность, -- промолвила я. Мне хотелось, чтобы мы забрались в фургон и уехали отсюда. Мне стало не по себе, когда я увидела, как он вынимает из машины сумки. Там у него были всевозможные подарки, купленные для людей, которых мы намеревались посетить. -- Почему ты остановился здесь. Бог знает где? -- Ты задаешь глупейшие вопросы, нибелунга, -- ответил он. -- Я остановился здесь, потому что тут кончается наше автомобильное путешествие. -- Мы что, уже прибыли к нашей таинственной цели, о которой ты ничего не хотел рассказывать? -- спросила я с сарказмом. Единственное, что портило эту очаровательную поездку, было то, что он напрочь отказывался говорить мне, куда именно мы направляемся. В считанные доли секунды во мне закипела такая злость, что я готова была ударить его кулаком по носу. Мысль, что моя внезапная раздражительность -- просто результат долгой изматывающей поездки, принесла мне желанное облегчение. -- Я становлюсь раздражительной, но я этого не хотела, -- сказала я веселым тоном, который даже мне самой показался наигранным. В моем голосе было такое напряжение, что сразу становилось ясно, чего мне стоит держать себя в руках. То, что я так легко и быстро могу на него разгневаться, начинало меня беспокоить. -- Ты понятия не имеешь о том, что значит вести разговор, -- сказал он, широко улыбаясь. -- Ты знаешь только, как добиваться своего. -- О! Я гляжу, Джо Кортез отбыл. Ты снова собираешься начать меня оскорблять, Карлос Кастанеда? Он весело рассмеялся в ответ на это замечание, в котором для меня не было ничего смешного. -- Это место не "Бог знает где", -- сказал он. -- Рядом находится город Аризп (Arizpe). -- А граница США лежит к северу, -- процитировала я. -- А Чихуауа -- к востоку. А Лос-Анжелес находится гдето
      к северо-западу отсюда. Он пренебрежительно мотнул головой и

зашагал вперед. Мы молча шли через заросли кустарников, которые я скорее чувствовала, чем видела, вдоль узкой вьющейся тропки. Дорожка становилась все шире по мере того, как мы приближались к огромному участку ровной земли, со всех сторон окруженному забором из невысоких мескитовых деревьев. В темноте можно было различить силуэты двух домов. В большем из них внутри горел свет. На некотором расстоянии от него стоял меньший, темный дом. Мы подошли к большому дому. В свете, льющемся из его окон, порхали тусклые силуэты мошек. -- Должен предупредить тебя, что люди, с которыми тебе предстоит встретиться, несколько странные, -- прошептал он. -- Не говори ничего. Вести разговор буду я. -- Я всегда говорю, что мне нравится, -- встала я на дыбы. -- И не люблю, когда меня учат, как себя вести. Я не ребенок. Кроме того, я прекрасно знаю правила хорошего тона; можешь быть уверен, что тебе не придется из-за меня чувствовать себя неловко. -- Брось ты свою заносчивость, черт побери! -- прошипел он сдержанным голосом. -- Не веди себя со мной так, словно я -- твоя жена, Карлос Кастаньеда, -- крикнула я изо всех сил, произнося его фамилию так, как, по-моему, она должна была произноситься: с мягким "н", что, я знала, ему страшно не нравилось. Но он не разозлился. Он засмеялся, как очень часто поступал, когда я ожидала от него взрыва гнева. Этого с ним никогда не бывает, подумала я и обреченно вздохнула. У него было потрясающее самообладание. Казалось, что ничто никогда не сможет поколебать его или вывести из себя. Даже когда он кричал, это звучало всегда как-то наигранно. Как раз когда он уже собирался постучать, дверь отворилась. Худощавый человек предстал темной тенью на фоне светлого прямоугольника двери. Нетерпеливым жестом руки он пригласил нас войти. Мы прошли в прихожую, полную растений. Словно не желая показывать свое лицо, человек пошел впереди нас и, не сказав ни слова приветствия, отворил внутреннюю дверь, в которой задребезжало стекло. Мы последовали за ним вдоль темного коридора, пересекли внутренний дворик, где на стульчике из тростника сидел юноша. Он играл на гитаре и пел мягким, печальным голосом; увидев нас, он умолк. На мое приветствие он не ответил и принялся играть вновь, когда мы зашли за угол и пошли по еще одному, не менее темному коридору. -- Почему здесь все так невежливы? -- прошептала я на ухо Джо Кортезу. -- Ты уверен, что это нужный нам дом? Он тихо засмеялся. -- Я же говорил тебе, они малость чудаковаты. -- Ты уверен, что знаешь этих людей? -- настаивала я. -- Что за вопросы ты задаешь? -- бросил он в ответ тихим, но угрожающим голосом. -- Разумеется, я их знаю. Мы подошли к освещенному дверному проему. Его зрачки играли отблесками света. -- Мы собираемся здесь ночевать? -- спросила я озабоченно. -- Не имею ни малейшего понятия, -- прошептал он мне на ухо и поцеловал в щеку. -- И пожалуйста, не задавай больше вопросов. Я делаю все возможное, чтобы провернуть почти невозможный маневр. -- Что это за маневр? -- прошептала я в ответ. Внезапно я поняла, и меня охватило чувство тревоги, но вместе с тем и возбуждения. Разгадка заключалась в самом слове маневр. Словно понимая, что я чувствую, он взял все сумки, которые нес с собой, в одну руку, а другой взял мою руку и поцеловал ее -- от его касания у меня по телу пробежала приятная дрожь, -- затем мы переступили порог. Мы оказались в большой, тускло освещенной и скудно обставленной жилой комнате. Я ожидала, что жилые комнаты в мексиканской провинции должны выглядеть не так. Стены и низкий потолок были совершенно белыми. Их белизну не нарушала ни картина, ни какое-нибудь настенное украшение. Вдоль противоположной от двери стены стоял большой диван. На нем сидели три немолодые, элегантно одетые женщины. Я не могла толком разглядеть их лица, но в этом тусклом свете они выглядели очень похожими -- на самом деле, не будучи подобными друг другу -- и как-то туманно знакомыми. Я была так озадачена этим, что почти не обратила внимания на двоих, сидящих в просторных креслах рядом. Одержимая желанием добраться до трех женщин, я сделала помимо своей воли огромный шаг. Я не заметила, что пол в комнате был кирпичным и имел ступеньку. Когда я вновь обрела почву под ногами, мое внимание привлек прекрасный восточный плед, и я заметила женщину, сидящую в одном из кресел. -- Делия Флорес! -- воскликнула я. -- Боже мой! Я не могу в это поверить! -- я коснулась ее, чтобы убедиться, что она не просто плод моего воображения. -- Что происходит? -- спросила я вместо того, чтобы с ней поздороваться. В ту же минуту до меня дошло, что женщины, сидящие на диване, были теми самыми женщинами, которых я встречала год назад в доме целительницы. Я стояла, раскрыв рот, не в силах двинуться с места, мое сознание было в шоке. По их губам пробежала едва заметная улыбка и они повернули головы в сторону седовласого мужчины, сидевшего во втором кресле. -- Мариано Аурелиано... От моего голоса остался только тихий нервный шепот. Вся энергия вытекла из меня. Я повернулась, чтобы взглянуть на Джо Кортеза, и этим же слабым голосом обвинила его в том, что он меня надул. Мне хотелось закричать на него, оскорбить его, ударить. Но во мне не осталось никаких сил даже на то, чтобы поднять руку. Мне едва хватило их на то, чтобы сообразить, что он, как и я, стоит приросший к полу, и на лице его написано, что он потрясен и сбит с толку. Мариано Аурелиано поднялся со своего кресла и направился ко мне, протягивая руки, чтобы меня обнять. -- Я так счастлив снова тебя видеть. Голос его был мягким, а глаза ярко светились восхищением и радостью. Он по-медвежьи обнял меня, оторвав от земли. Мое тело обмякло. Во мне не было ни сил, ни желания отвечать взаимностью на его теплые объятия. Я не могла вымолвить ни слова. Он опустил меня на пол и направился чтобы столь же бурно и тепло приветствовать Джо Кортеза. Делия Флорес и ее подруги подошли к тому месту, где я стояла. Они по очереди обнимали меня и шептали что-то мне на ухо. Я успокоилась от их дружеских объятий и тихого звука их голосов, но из того, что они сказали, не поняла ни слова. Мой ум был где-то не здесь, не со мной. Я могла чувствовать и слышать, но не могла понять смысл того, что чувствую и слышу. Мариано Аурелиано бросил на меня взгляд и сказал отчетливым голосом, разогнавшим туман у меня в сознании: -- Тебя не надули. Я тебе с самого начала говорил, что отправлю тебя к нему. -- Так вы... -- я встряхнула головой, не в силах закончить предложение -- до меня наконец стало доходить, что Мариано Аурелиано и был тем человеком, о котором мне столько рассказывал Джо Кортез: Хуаном Матусом, магом, изменившим течение его жизни. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла его вновь. У меня было такое ощущение, что меня высвободили из собственного тела. В моем сознании не осталось больше места для удивления. И тут я увидела м-ра Флореса, вышедшего из тени. Сообразив, что он и был тем человеком, который провел нас внутрь, я просто потеряла сознание. Придя в себя, я увидела, что лежу на диване. Я чувствовала себя превосходно отдохнувшей и не ощущала никакой тревоги. Желая узнать, как долго я была без сознания, я села и подняла руку, чтобы взглянуть на часы. -- Ты была без сознания ровно две минуты двадцать секунд, -- объявил м-р Флорес, уставившись на свое запястье без часов. Он сидел на кожаном пуфике рядом с диваном. В сидячем положении он казался гораздо выше, чем был на самом деле, поскольку ноги у него были короткие, а торс длинный. -- Так скоропостижно упасть в обморок, -- сказал он поднимаясь и усаживаясь рядом со мной на диване. -- Я искренне сожалею, что мы тебя напугали. -- Его желтые янтарные глаза, искрящиеся смехом, опровергали неподдельное беспокойство в тоне его голоса. -- Я приношу свои извинения, что не поздоровался с тобой у двери. -- На его лице отразилась задумчивость, граничащая с зачарованностью, он потянул меня за косу. -- Благодаря тому, что твои волосы были спрятаны под шляпой и этой тяжелой кожаной курткой, я решил, что ты -- мальчик. Я встала на ноги, но мне пришлось ухватиться за диван. Меня все еще немного качало. Я неуверенно оглянулась по сторонам. Женщин в комнате не было, не было и Джо Кортеза. Мариано Аурелиано сидел в одном из кресел, неподвижно глядя прямо перед собой. Возможно, он спал с открытыми глазами. -- Когда я в первый раз увидел, как вы держитесь за руки, -- продолжал м-р Флорес, -- я уже стал опасаться, что Чарли Спайдер сделался голубым. -- Он сказал все это предложение по-английски. Слова он произносил очаровательно, четко и с нескрываемым наслаждением. -- Чарли Спайдер? -- я засмеялась над этим именем и над его строгим английским произношением. -- Кто он такой? -- Ты не знаешь? -- спросил он, в его широко раскрытых глазах было искреннее удивление. -- Нет, не знаю. А я должна знать? Он почесал затылок, озадаченный моим отрицанием, потом спросил: -- С кем вы держались за руки? -- Карлос держал меня за руку, когда мы переступили порог этой комнаты. -- Ну вот, -- сказал м-р Флорес, взирая на меня так, словно я разгадала особенно трудную загадку. Затем, видя, что с моего лица все еще не сходит вопросительное выражение, добавил: -- Карлос Кастанеда -- он не только Джо Кортез, он еще и Чарли Спайдер. -- Чарли Спайдер (spider (англ.) -- паук), -- пробормотала я тихо и задумчиво. -- Имя, весьма привлекающее внимание. -- Из всех трех имен это, вне всякого сомнения, нравилось мне больше всего. Дело в том, что я питала к паукам исключительно теплые чувства. Они ни капли не пугали меня, даже громадные тропические пауки. В углах моей квартиры всегда были паучьи сети. Каждый раз, убирая, я не могла себя заставить разрушить эти тонкие хитросплетения. -- Почему он зовет себя Чарли Спайдер? -- спросила я из любопытства. -- Разные имена для разных ситуаций, -- процитировал м-р Флорес, словно это была поговорка. -- Все это должен будет объяснить тебе Мариано Аурелиано. -- А Мариано Аурелиано имеет еще и имя Хуан Матус? М-р Флорес утвердительно кивнул. -- Совершенно верно, имеет, -- сказал он, широко и весело улыбаясь. -- У него тоже есть разные имена для разных ситуаций. -- А вы сами, м-р Флорес? У вас тоже есть разные имена? -- У меня единственное имя -- Флорес. Хенаро Флорес. -- В его голосе была игривость. Он наклонился ко мне и вкрадчиво прошептал: -- Ты можешь звать меня Хенарито. Я невольно дернула головой. В нем было что-то такое, отчего он испугал меня даже больше, чем Мариано Аурелиано. На рациональном уровне я не могла решить, что вынуждает меня так чувствовать себя. Внешне м-р Флорес выглядел гораздо более доступным, чем все остальные. Он вел себя по-детски, игриво, беззаботно. И все же я не чувствовала себя с ним легко. -- Причина того, что у меня всего лишь одно имя, - - прервал мои раздумья м-р Флорес, -- состоит в том, что я не нагваль. -- А кто такой нагваль? -- О, это неимоверно трудно объяснить. - - Он обезоруживающе улыбнулся. -- Объяснить это могут только лишь Мариано Аурелиано или Исидоро Балтасар. -- А кто такой Исидоро Балтасар? -- Исидоро Балтасар -- это новый нагваль. -- Не говорите мне больше ничего, пожалуйста, -- сказала я раздраженно. Приложив ко лбу руку, я опять уселась на диван. -- Вы меня путаете, мистер Флорес, а я все еще чувствую слабость. -- Я посмотрела на него умоляюще и спросила: -- А где Карлос? -- Чарли Спайдер плетет какой-то паучий сон. М-р Флорес выдал свое предложение на экстравагантном по произношению английском, затем довольно расхохотался, словно смакуя особо умную шутку. Он весело посмотрел на Мариано Аурелиано -- все еще неподвижно глядящего в стену -- затем снова на меня, потом опять на своего друга. Он, должно быть, почувствовал, как во мне растет опасение, поскольку беспомощно пожал плечами, покорно поднял руки вверх и сказал: -- Карлос, известный также как Исидоро Балтасар, отправился навестить... -- Он уехал? -- Мой вопль заставил Мариано Аурелиано повернуться и посмотреть на меня. От того, что я осталась одна с двумя стариками, я пришла в большее смятение, чем когда узнала, что у Карлоса Кастанеды есть еще одно имя и что он -- новый нагваль, что бы это ни значило. Мариано Аурелиано поднялся со своего места, глубоко прогнулся и, протягивая свою руку, чтобы помочь мне встать, сказал: -- Что может быть более очаровательным и приятным для двух стариков, чем защищать тебя, пока ты не очнешься от своих снов? Его располагающая улыбка и учтивость былых времен были непреодолимы. Я тут же расслабилась. -- Мне тоже не приходит на ум ничего более очаровательного, -- охотно согласилась я и позволила ему отвести меня по коридору в ярко освещенную столовую. Он подвел меня к овальному столику из красного дерева в дальнем конце комнаты, галантно подал мне стул и подождал, пока я удобно усядусь. Затем заявил, что еще не поздно поужинать и что он сам сходит на кухню, принесет мне что-нибудь вкусненькое. Мое предложение помочь ему было любезно отвергнуто. М-р Флорес вместо того, чтобы подойти к столу, кубарем прокатился по комнате, рассчитав расстояние с такой точностью, что остановился в нескольких дюймах от стола. Широко улыбаясь, он устроился рядом со мной. На его лице не было никакого следа усилий; он даже не запыхался. -- Невзирая на то, что вы станете отрицать, что вы -- акробат, мне кажется, что вы и ваши друзья составляете часть какого-то магического представления, - - сказала я. М-р Флорес вскочил со своего стула, на его лице появилось озорное выражение. -- Ты абсолютно права. Мы составляем часть какогото магического представления! -- воскликнул он и схватил один из двух глиняных кувшинов, стоявших на длинном буфете. Он налил мне чашку горячего шоколада. -- Я превращаю его в блюдо, добавив в него кусочек сыра. -- Он отрезал мне ломтик сыра манчего. Вместе они были превосходны. Мне захотелось добавки, но он мне ничего не предлагал. Я подумала, что чашки --да и то лишь наполовину полной -- недостаточно. Я всегда питала пристрастие к шоколаду и могла съедать огромные его количества безо всяких болезненных последствий. Я была уверена, что если сосредоточусь на своем желании получить еще шоколада, то он будет вынужден налить мне еще одну чашку даже без моей просьбы. В детстве мне удавалось это проделывать, когда мне чегото до ужаса хотелось. Я с жадностью взирала, как он вынул еще две чашки и два блюдца из высокого посудного шкафа. Я обратила внимание, что наряду с фарфором, хрусталем и серебром на полках стояли древние глиняные статуэтки доиспанских времен и пластиковые доисторические монстры. -- Это дом ведьм, -- сказал м-р Флорес заговорщическим тоном, словно бы объясняя неуместные украшения в посудном шкафу. -- Жен Мариано Аурелиано? -- спросила я отважно. Он не ответил, а жестами предложил обернуться. Прямо за моей спиной стоял Мариано Аурелиано. -- Их самых, -- весело сказал он, ставя на стол фарфоровую супницу. -- Тех самых ведьм, что сотворили этот восхитительный суп из бычьего хвоста. Серебряным черпаком он налил мне полную тарелку и порекомендовал добавить в него дольку лайма и ломтик авокадо. Я так и сделала, истребив все это несколькими глотками. Я съела еще несколько полных тарелок, пока не утолила свой голод, -- если не наелась до отвала. Мы долго сидели за столом. Суп из бычьего хвоста подействовал на меня очень успокаивающе. Мне стало легко. Во мне выключилось нечто, обычно раздраженное. Все мое существо, тело и дух, заполнила благодарность, что нет нужды тратить энергию на самозащиту. Кивая головой, словно молча подтверждая каждую из моих мыслей, Мариано Аурелиано наблюдал за мной довольным проницательным взглядом. Я было собиралась обратиться к нему как к Хуану Матусу, но он предвосхитил мое намерение, сказав: -- Хуан Матус я для Исидоро Балтасара. Для тебя я нагваль Мариано Аурелиано. Улыбаясь, он наклонился ко мне и заговорщическим тоном прошептал: -- Человек, который привез тебя сюда, -- новый нагваль, нагваль Исидоро Балтасар. Этим именем ты должна пользоваться в разговоре с ним или о нем. - - Ты не вполне спишь, но и не вполне бодрствуешь, -- продолжил объяснять Мариано Аурелиано, -- поэтому ты будешь в состоянии понимать и запоминать все, что мы тебе говорим. -- Заметив, что я уже готова перебить его, он добавил сурово: -- И сегодня ночью тебе не следует задавать глупых вопросов. Не столько тон его голоса, сколько сила, ему присущая, заставили меня поежиться. Она парализовала мой язык, голова моя, однако, по своей собственной инициативе кивнула, выражая согласие. -- Ты должен испытать ее, -- напомнил м-р Флорес своему другу. Ясно различимый зловещий огонек вспыхнул в его глазах, и он добавил: -- Или еще лучше, позволь мне самому ее испытать. Мариано Аурелиано выдержал длинную паузу, взвешивая различные зловещие варианты, и критически осмотрел меня, словно моя внешность могла дать ему ключ к разгадке важного секрета. Загипнотизированная острым, сверлящим взглядом его глаз, я только и смогла, что моргнуть. Он задумчиво кивнул, и м-р Флорес спросил меня низким замогильным голосом: -- Ты влюблена в Исидоро Балтасара? Пропади я пропадом, если я механическим неживым голосом не сказала "да". М-р Флорес придвинулся ближе, пока наши головы едва не соприкоснулись и шепотом, который дрожал от сдерживаемого смеха, спросил: -- Ты и вправду безумно-безумно влюблена в него? Я снова сказала "да", и оба они взорвались громким ликующим гоготом. Отзвуки их смеха, скачущие по комнате, как теннисные мячики, в конце концов прервали мое трансоподобное состояние. Я уцепилась за них и освободилась от чар. -- Что это, черт возьми, такое, -- крикнула я что есть мочи. Пораженные, они оба вскочили со своих стульев. Они посмотрели на меня, потом друг на друга и снова разразились смехом, в исступлении забыв обо всем на свете. Чем несдержаннее были мои выпады, тем сильнее становилось их веселье. В их смехе было что-то столь заразительное, что я не смогла удержаться, чтобы не расхохотаться самой. Как только мы все утихомирились, Мариано Аурелиано и м-р Флорес забросали меня вопросами. Их особенно интересовало, когда и при каких обстоятельствах я встретилась с Исидоро Балтасаром. Каждая ничтожно малая деталь приводила их в полный восторг. К тому времени, как я прошлась по событиям в четвертый-пятый раз, мой рассказ с каждым разом становился все подробнее и обширнее, стал изобиловать такими деталями, о которых мне и не снилось, что я смогу их вспомнить. -- Исидоро Балтасар видел тебя и вещи в целом, -- подвел итог Мариано Аурелиано, когда я в конце концов закончила свои разнообразные отчеты. -- Но он видит еще недостаточно хорошо. Он даже не смог понять, что это я послал тебя к нему. -- Он посмотрел на меня недобро и тут же поправил себя. -- На самом деле не я послал к нему тебя. Это сделал дух. Тем не менее, дух избрал меня в качестве исполнителя его приказания, и я направил тебя к нему, когда ты была наиболее сильна, посреди твоего сновидения-наяву. -- Он говорил с легкостью, почти с безразличием, и только глаза его отражали всю важность знания. -- Возможно, что сила твоего сновидения-наяву явилась причиной того, что Исидоро Балтасар не понял, кто ты такая, хоть он и видел. Несмотря на то, что дух дал ему об этом знать сразу, при первой встрече с тобой. Появление огней в тумане было окончательным разоблачением тайны. Как глупо, что Исидоро Балтасар не видит очевидного. Он ухмыльнулся, и я кивнула в знак согласия, сама не зная, с чем соглашаюсь. -- Это тебе демонстрация того, что нет ничего особенного в том, чтобы быть магом, -- продолжал он. -- Исидоро Балтасар -- маг. Быть человеком знания значит нечто другое. На это магам порой приходится тратить целую жизнь. -- А в чем разница? -- спросила я. -- Человек знания -- лидер, -- объяснил он низким, слегка таинственным голосом. -- Магам нужны лидеры, чтобы вести нас в и сквозь неизведанное. Лидера можно узнать по его действиям. У лидеров нет этикетки с ценой, прикрепленной к голове, и это значит, что их не купишь за деньги, не подкупишь взяткой, не выманишь у них ничего лестью и не введешь их в заблуждение. Он устроился на стуле поудобнее и продолжал говорить о том, что все люди в его группе годами предпринимают усилия, чтобы выискивать и обучать лидеров, с тем, чтобы поглядеть, удовлетворит ли хоть кто-нибудь требованиям. -- И вы нашли когонибудь?
      -- Нескольких, -- ответил он. -- Те, кого мы нашли, могли стать

нагвалями. -- Он прижал свой палец к моим губам и прибавил: -- Так что нагвали -- это естественные лидеры, они -- люди потрясающей энергии, которые становятся магами, добавив к своему репертуару еще одну вещь: неведомое. Если эти маги преуспеют в том, чтобы стать людьми знания, то практически нет пределов тому, что они могут делать. -- Может ли женщина... Он не дал мне закончить. -- Женщина, как ты однажды поймешь, способна на бесконечно более сложные вещи, чем это, -- заявил он. -- Напомнил ли тебе Исидоро Балтасар кого-либо, с кем ты встречалась ранее? -- вмешался м-р Флорес. - - Ну, -- начала я экспансивно, -- я чувствовала себя с ним вполне свободно. Так, словно знала его всю жизнь. Он напомнил мне, возможно, кого-то из моего детства, забытого друга детства, может быть. -- Итак, ты действительно не помнишь, что встречалась с ним раньше? -- не унимался м-р Флорес. -- Вы имеете в виду в доме Эсперансы? -- спросила я, сгорая от любопытства узнать, не видела ли я его там, а теперь просто забыла. Он разочарованно покачал головой. Затем, очевидно, уже не заинтересованный в моем ответе, он продолжил, спрашивая, не видела ли я кого-то, кто бы махал нам рукой по пути сюда. -- Нет, -- ответила я.--Я не видела никого, кто бы нам махал. -- Подумай лучше, -- настаивал он. Я рассказала им двоим, что после Юмы, вместо того, чтобы отправиться на восток, к Ногалесу, на автостраду номер 8 -- наиболее логичный маршрут -- Исидоро Балтасар направился на юг, в Мексику, затем на восток через Эль Гранд Дезьерто, затем на север, снова в Соединенные Штаты через Сонойту к Айо в штате Аризона, и вернулся в Мексику, в Каборку, где у нас был совершенно восхитительный ланч из говяжьего языка с соусом из зеленого перца. -- Усевшись в автомобиль с набитым животом, я едва ли смотрела в дороге по сторонам, -- продолжала я. -- Я знаю, что мы проезжали через Санта Ана, а затем направились на север к Кананса, а потом снова на юг. Если спросите, что это было, -- я отвечу, что сущая кутерьма. -- Не сможешь ли ты вспомнить, видела ли кого-либо на дороге, -- настаивал м-р Флорес. -- Кого-нибудь, кто махал бы вам рукой. Я плотно сомкнула веки, пытаясь представить себе того, кто махал нам. Но впечатления от поездки состояли из рассказов, песен, физической усталости. Но затем, когда я уже было собиралась открыть глаза, передо мной мелькнул облик человека. Я рассказала им, что туманно припоминаю, что это был юноша, стоявший на окраине одного из лежавших на нашем пути городов, который, как мне показалось, пытался поймать машину. -- Он, возможно, махал нам, -- сказала я. -- Но я не уверена в этом. Оба они хихикнули, словно дети, которые с трудом удерживаются, чтобы не выдать тайну. -- Исидоро Балтасар не слишком-то был уверен в том, что найдет нас, -- с весельем в голосе признался Мариано Аурелиано. -- Вот почему он следовал по такому странному маршруту. Он двигался по пути магов, по следу койота. -- Почему он не был уверен, что найдет вас? -- Я не знаю, нашел бы он нас, когда б не молодой человек, помахавший ему, -- объяснил Мариано Аурелиано. -- Тот молодой человек был связным из другого мира. То, что он помахал рукой, означало, что все идет как надо и можно продолжать в том же духе. Исидоро Балтасар мог достоверно узнать тогда, кто ты есть на самом деле, но он слишком похож на тебя в том, что крайне предусмотрителен, а когда не предусмотрителен, то крайне опрометчив, -- он на минуту умолк, дав возможность воспринять сказанное им, и многозначительно добавил: -- Болтаться между двумя этими крайностями - - верный способ что-то упустить. Предусмотрительность ослепляет так же, как и опрометчивость. -- Я не вижу во всем этом логики, -- устало промямлила я. Мариано Аурелиано попытался внести ясность: -- Всякий раз, когда Исидоро Балтасар приводит гостя, он должен быть внимателен к сигналу связного перед тем, как станет продолжать свой путь. -- Однажды он привел девушку, в которую был влюблен, -- съехидничал м-р Флорес, закрывая глаза, как бы перенося девушку из собственной памяти. -- Высокая, темноволосая девушка. Сильная девушка. Длинноногая. Миловидная. Он изъездил весь Калифорнийский залив, но связной так его дальше и не пропустил. -- Вы хотите сказать, что он приводит своих девушек? -- спросила я с болезненным любопытством. -- И скольких он уже привел? -- Совсем немного, -- чистосердечно признался м-р Флорес. -- Он поступал так, конечно же, по собственной воле. Но твой случай - - совсем другое, -- подчеркнул он. -- Ты -- не его девушка; ты просто вернулась назад. Исидоро Балтасар едва не рехнулся, когда обнаружил, что так поглупому не заметил знаков духа. Он всего лишь твой шофер. Мы ждали тебя. -- А что бы произошло, если бы связного (sentry) там не было? -- То же, что случается всегда, когда Исидоро Балтасар появляется в чьем-то сопровождении, -- ответил Мариано Аурелиано. -- Он не смог бы нас найти, поскольку ему не приходится выбирать -- кого приводить в мир магов. -- Его голос был удивительно мягким, когда он добавил: -- Только те, на кого указал дух, смогут постучаться в наши двери, после чего они идут к нему с помощью одного из нас. Я собиралась прервать его, но тут, вспомнив о его предостережении -- не задавать дурацких вопросов, быстро зажала рукой рот. Оценив это и усмехнувшись, Мариано Аурелиано продолжил рассказывать о том, что в моем случае в их мир меня привела Делия. -- Она, так сказать, одна из двух колонн, предваряющих наши двери. Второй является Клара. Ты скоро увидишься с ней. Его глаза и голос были полны искреннего восторга, когда он снова заговорил: -- Делия пересекла границу затем, чтобы привести тебя домой. Граница -- реально существующий факт, но маги используют его как символ. Тебя, находящуюся по другую сторону, должны были привести сюда, на эту сторону. По ту сторону находится повседневный мир, здесь, по эту сторону, -- мир магов. -- Делия незаметно вовлекла тебя, -- по-настоящему профессионально. Это было безупречным маневром, который ты с течением времени будешь осознавать все лучше и лучше. Мариано Аурелиано приподнялся из своего кресла и потянулся к буфету за фарфоровой чашей, в которой был компот. Он поставил ее передо мной. -- Давай ешь. Они бесподобны. Восторженным взглядом я посмотрела на мягкие сушеные абрикосы, находившиеся в чаше с ручной росписью, и попробовала одну из них. Они были более чем прелестны. Я положила в рот еще три. Мистер Флорес подмигнул мне. -- Вперед, -- призвал он меня. -- Уложи в рот их все, прежде чем мы унесем посуду. Я покраснела и попыталась попросить прощения со ртом, набитым абрикосами. -- Не извиняйся! -- воскликнул Мариано Аурелиано. -- Будь сама собой, но сама собой с головой. Если ты желаешь прикончить абрикосы, то прикончи их, и все. Чего тебе никогда не следует делать -- это расправиться с абрикосами, а потом об этом сожалеть. -- Хорошо, я их прикончу, -- сказала я. И это вызвало у них смех. -- Знаешь ли ты, что встречалась с Исидоро Балтасаром в прошлом году? -- спросил мистер Флорес. Наклонившись вместе с креслом, он держался в нем так непрочно, что я стала опасаться, как бы он не упал назад и не врезался в посудный шкаф. Вспышка озорства появилась в его глазах, когда он начал напевать себе под нос хорошо известную песню "Девушка на ранчо". Вместо слов, которые были в ней, он вставил куплет, рассказывающий историю Исидоро Балтасара, известного повара из Тусона. Повара, который никогда не терял своего хладнокровия, даже тогда, когда его обвинили в том, что он кладет в свою стряпню дохлых тараканов. -- А! -- воскликнула я. -- Повар! Поваром в кофейне был Исидоро Балтасар! Но этого не может быть, -- пробормотала я. -- Не думаю, чтобы он... -- я остановилась на полуслове. Я продолжала смотреть на Мариано Аурелиано в надежде, что его лицо, этот орлиный нос, эти сверлящие глаза что-то мне откроют. Я непроизвольно поежилась, словно меня вдруг обдало холодом. В его холодных глазах было что-то яростное. -- Да? -- подсказал он мне. -- Ты не думаешь, чтобы он... -- движением головы он показал, что ждет, чтобы я закончила фразу. Я собиралась сказать, весьма бессвязно, что не думаю, чтобы Исидоро Балтасар стал так бессовестно мне лгать. Однако заставить себя сказать это я не смогла. Взгляд Мариано Аурелиано стал еще жестче, но я была слишком выведена из равновесия, мне было чересчур обидно за себя, чтобы испугаться. -- Итак, меня все-таки обманули, -- наконец выпалила я, сердито на него глядя. -- Исидоро Балтасар все время знал, кто я такая. Все это игра. -- Все это игра, -- легко согласился Мариано Аурелиано. -- Однако удивительная игра. Единственная игра, в которую стоит играть. -- Он замолчал, словно хотел дать мне время еще повыражать свое недовольство. Но прежде чем я успела этим воспользоваться, он напомнил мне о парике, который он надел мне на голову. -- Если ты не узнала Исидоро Балтасара, который не был переодет, то почему ты думаешь, что он узнал тебя, черноволосую, с короткой кудрявой стрижкой? Мариано Аурелиано продолжал смотреть на меня. Его взгляд утратил свою жесткость, теперь в его глазах было грустное усталое выражение. -- Тебя не обманули. Тебя даже не соблазнили. Не то чтобы я на это не пошел, если бы счел необходимым, -- заметил он светлым мягким тоном. -- Я с самого начала говорил тебе, что есть что. Ты была свидетелем событий огромной важности, но все еще их не заметила. Как и большинство людей, ты связываешь магию с причудливым поведением, ритуалами, зельями, заклинаниями. Он наклонился ближе и, понизив голос буквально до шепота, добавил, что настоящая магия состоит в тонком и умелом управлении восприятием. -- Настоящая магия, -- вставил м-р Флорес, -- не приемлет человеческого вмешательства. -- Но м-р Аурелиано утверждал, что он отправил меня к Исидоро Балтасару, -- заметила я с ребяческой несдержанностью. -- Разве это не вмешательство? -- Я -- нагваль, -- просто сказал Мариано Аурелиано. -- Я -- нагваль Мариано Аурелиано, и тот факт, что я -- нагваль, позволяет мне управлять восприятием. Я выслушала его слова с особым вниманием, но у меня не было ни малейшего понятия о том, что он имеет в виду под управлением восприятием. Чисто из нервозности, я потянулась за последним сушеным абрикосом, лежавшим на тарелке. -- Ты заболеешь, -- сказал м-р Флорес. -- Ты такая крошечная, и у тебя такая боль в... глазах. Мариано Аурелиано подошел и встал позади меня, затем нажал на мою спину таким образом, что я закашлялась и выплюнула последний абрикос, который был у меня во рту. Глава 8 С этого момента последовательность событий, как я ее помню, смазывается. Я не знаю, что произошло потом. Возможно, я уснула, не отдавая себе в этом отчета, или, может быть, давление, которое Мариано Аурелиано оказал на мою спину, было столь велико, что я потеряла сознание. Когда я пришла в чувство, я обнаружила, что лежу на циновке на полу. Я открыла глаза и мгновенно ощутила вокруг себя интенсивное сияние. Казалось, что комнату наполнял солнечный свет. Я несколько раз моргнула, проверяя, не случилось ли чего с моими глазами. Я не могла их сфокусировать. -- М-р Аурелиано! -- позвала я. -- Мне кажется, что с моими глазами что-то не так. Я попыталась сесть, но не смогла. Рядом со мной не было ни м-ра Аурелиано, ни м-ра Флореса; здесь была женщина. Она наклонилась надо мной, затмевая собой свет. Ее черные волосы, свободно разбросанные по сторонам, ниспадали на плечи, у нее было круглое лицо и импозантный бюст. Я опять попыталась приподняться и сесть. Она не прикасалась ко мне, однако я знала, что каким-то образом она меня удерживает. -- Не называй его м-ром Аурелиано, -- сказала она. -- И Мариано тоже. Это непочтительно с твоей стороны. Называй его нагваль, а когда говоришь о нем, говори -- нагваль Мариано Аурелиано. Ему нравится его полное имя. Ее голос звучал мелодично. Она мне понравилась. Я чувствовала себя несмышленой собачонкой. Мне хотелось расспросить ее обо всем этом вздоре насчет непочтительности. Я слышала, как Делия и прочие женщины называли его и более нелепыми уменьшительными именами и суетились вокруг него, словно он был их любимой куклой. Он, конечно же, наслаждался каждой из подобных минут. Но я не могла вспомнить, где и когда присутствовала при этом. -- Ты понимаешь? -- спросила женщина. Я хотела было ответить "да", но у меня пропал голос. Безрезультатно я пыталась открыть рот и сказать хоть что-нибудь. Когда она настойчиво потребовала ответить, понимаю ли я ее, я смогла только кивнуть головой. Женщина предложила мне руку, чтобы помочь подняться. Прежде чем она прикоснулась ко мне, я уже оторвалась от пола, словно мое желание встать заменило реальный контакт с ее рукой и привело меня в сидячее положение еще до того, как это сделала она. В полном изумлении от происшедшего, я хотела спросить ее об этом, но мне едва удавалось вертикально держать спину. Что же касается речи, то слова попросту отказывались выходить из моего рта наружу. Она несколько раз провела рукой по моим волосам. Ей, очевидно, было известно все о моем состоянии. Она доброжелательно улыбнулась и сказала: -- Ты сновидишь. Я не услышала, как она это сказала, но поняла, что слова движутся из ее сознания прямо в мое. Она кивнула и объяснила мне, что и в самом деле я могу слышать ее мысли, а она -- мои. Она убедила меня, что является чем-то вроде плода моего воображения, однако может взаимодействовать со мной и влиять на меня. -- Обрати внимание! -- велела она мне. -- Я не шевелю губами и по-прежнему разговариваю с тобой. Делай то же самое. Ее губы совершенно не шевелились. Желая знать, смогу ли я уловить движения ее губ, когда она безмолвно произносит слова, я хотела прижать свои пальцы к ее рту. Выглядела она действительно миловидной, хотя и угрожающей. Она потянулась за моей рукой и коснулась ею своих улыбающихся губ. Я не почувствовала ничего. -- А как я могу разговаривать, не шевеля губами? -- спросила я. -- У тебя между ног есть отверстие, -- сказала она прямо в мое сознание. -- Сфокусируй на нем свое внимание. И кошечка замурлычет. Это замечание отозвалось во мне целым аккордом смеха. Я хохотала так сильно, что у меня перехватило дух и потемнело в глазах. Она привела меня в чувство. Я находилась все на той же циновке, на полу, но лежала, облокотившись на толстую подушку. Я часто моргала глазами и дрожала, затем, сделав глубокий вдох, посмотрела на нее. Она сидела на полу рядом со мной. -- Я не подвержена обморокам, -- сказала я и удивилась тому, что могу произносить слова. Тон моего собственного голоса был таким уверенным, что я громко рассмеялась и повторила это же предложение несколько раз. -- Я знаю, знаю, -- успокоила она меня. -- Не волнуйся, но так или иначе, ты не совсем еще проснулась. Меня зовут Клара. Мы уже встречались в доме у Эсперансы. Я намеревалась возразить или спросить ее, что все это значит. Вместо этого я, ни минуты не сомневаясь, решила, что все еще вижу сон и что мы встречались в доме у Эсперансы. В моей голове медленно стали всплывать воспоминания, туманные мысли. Образы людей, мест. Отчетливая мысль возникла в моем сознании: однажды мне снилось, что я встречала ее. Это был сон. Однако я никогда не думала о нем в терминах реальных событий. К моменту, когда я вышла на такое понимание, я вспомнила Клару. -- Разумеется, мы встречались, -- заявила я с триумфальным видом. -- Но мы встречались во сне, поэтому ты нереальна. Сейчас я, очевидно все же сплю, и поэтому помню тебя. Я вздохнула, довольная, что все это можно так просто объяснить, и плюхнулась на толстую подушку. Другое отчетливое воспоминание всплыло в моем мозгу. Я не могла точно указать, когда именно видела этот сон, но помнила его так же ясно, как и события, происходившие в действительности. В этом сне Делия познакомила меня с Кларой. Она охарактеризовала Клару как наиболее общительную из женщин-сновидящих. -- У нее и в самом деле полно обожающих ее друзей, -- сообщила мне Делия. Клара из того сна была очень высокой, сильной и довольно полной. Она наблюдала за мной с такой дотошностью, словно я была представительницей неизвестного биологического вида, наблюдала с вниманием в глазах и нервной улыбкой. И все же, несмотря на то, что она так требовательно меня изучала, она мне безмерно понравилась. У нее были задумчивые, улыбчивые зеленые глаза. Больше всего из этого рьяного наблюдения мне запомнилось то, что она смотрела на меня немигающим взглядом кошки. -- Я знаю, что это всего лишь сон, Клара, -- повторила я, словно мне нужно было убедить саму себя. -- Нет. Это не просто сон, это особенный сон, -- настойчиво возразила мне Клара. -- Ты не права, что относишься к подобным мыслям, как к игрушкам. Мысли обладают силой, будь с ними осторожна. -- Клара, ты не настоящая, -- настаивала я натянутым высоким тоном. -- Ты -- сон. Вот почему я не смогу тебя вспомнить после того, как проснусь. Мое непробиваемое упорство привело к тому, что Клара стала посмеиваться. -- Ты никогда не пыталась вспомнить меня, -- объяснила она наконец. -- Для этого не было повода, не было причины. Мы, женщины, практичны до невозможности. Это -- то ли наш большой недостаток, то ли великое благо. Я уже собиралась было спросить, какова практическая сторона того, что я помню ее сейчас, но она предвосхитила мой вопрос. -- Поскольку я стою перед тобой, тебе приходится помнить меня. И ты помнишь. -- Она наклонилась ниже и, остановив на мне свой кошачий взгляд, добавила:-- И больше ты меня не забудешь. Маги, обучавшие меня, рассказали мне, что женщине всякое новшество нужно иметь в двух ипостасях, чтобы его закрепить. Два взгляда на что-либо, два прочтения, два испуга и т.п. Мы с тобой виделись уже дважды. И теперь я закреплена и реальна. Чтобы доказать свою подлинность, она подтянула вверх рукава блузы и напрягла бицепсы: -- Прикоснись к ним, -- предложила она мне. Хихикая, я прикоснулась. У нее и вправду были сильные, отчетливо обозначенные бицепсы. Они оказались такими же реальными, как и все вокруг. Кроме того, она коснулась моей рукой своих бедер и икр. -- Если это -- особый сон, -- спросила я осторожно, то что я делаю в этом сне? -- Все, что твоей душе угодно, -- ответила она. -- До сих пор ты справлялась с этим отлично. Однако я не могу вести тебя, поскольку не являюсь твоим учителем сновидения (dreaming teacher). Я -- просто толстая ведьма, которая в действительности заботится о других ведьмах. Это моя напарница, Делия, вытащила тебя в мир магов, точно как повивальная бабка. Но она -- не та, что нашла тебя. Нашла тебя Флоринда. -- Кто такая Флоринда? -- засмеялась я непроизвольно. -- И когда она нашла меня? -- Флоринда -- это еще одна ведьма, -- сказала Клара без особого выражения и тоже расхохоталась. -- Ты встречала ее. Она взяла тебя в свой сон в доме Эсперансы. Ты помнишь о пикнике? -- А-а, -- вздохнула я понимающе. -- Ты имеешь в виду высокую женщину с сиплым голосом? -- Меня наполнило благоговение. Я всегда любовалась высокими женщинами. -- Высокая женщина с сиплым голосом, -- подтвердила Клара. -- Она нашла тебя пару лет назад на приеме, где ты была в сопровождении своего друга. Шикарный обед в Хьюстоне, штат Техас, в доме нефтепромышленника. -- Что ведьме делать на приеме у нефтепромышленника? -- спросила я. Затем смысл ее слов дошел до меня. Я онемела. Хотя я и не вспомнила, видела ли Флоринду, сам прием, конечно же, всплыл в моей памяти. Я приехала туда со своим другом, прилетевшем на собственном самолете из ЛосАнжелеса исключительно ради приема и собиравшемся улететь обратно на следующий день. Я была его переводчиком. На этом приеме присутствовали несколько мексиканских бизнесменов, не знавших английского. -- Боже! -- воскликнула я. -- Что за таинственный поворот событий! Я подробно описала Кларе прием. Я была в Техасе впервые. Словно поклонница, увидевшая кинозвезду, я бросала на мужчин любопытные взгляды, но не потому, что они были красивы, а потому, что они выглядели так необычно в своих стетсоновских шляпах, костюмах пастельных тонов и ковбойских ботинках. Для развлечения гостей нефтепромышленник пригласил актеров. В гротоподобном здании ночного клуба, специально выстроенном для этого случая, они поставили варьете-шоу, достойное Лас Вегаса. Клуб буквально разрывался от музыки и мигания ярких огней. И еда там была превосходной. -- Но зачем Флоринде понадобилось посетить такой прием? -- спросила я. -- Мир магов -- самая странная вещь, которая только бывает на свете, -- сказала Клара вместо ответа. Она, словно акробат, вскочила из позиции сидя на ноги без помощи рук. Затем принялась ходить по комнате туда-сюда мимо моей циновки. Во весь рост она смотрелась внушительно -- темная юбка, хлопчатобумажный ковбойский жакет, красочно отделанный на спине вышивкой, высокие ковбойские сапоги. Австралийская шляпа, низко надвинутая на брови, словно для защиты от полуденного солнца, представляла собой последний штрих к ее эксцентричному, диковинному внешнему виду. -- Как тебе моя экипировка? -- спросила она, остановившись передо мной. Ее лицо сияло. -- Великолепно, -- вырвалось у меня. У нее определенно был талант и уверенность, чтобы носить какой угодно костюм. -- В самом деле, что надо! Она опустилась на колени на циновку рядом со мной и заговорщицки прошептала: -- Делия ходит зеленая от зависти. Мы всегда соревнуемся в необычности своих нарядов. Они должны быть сногсшибательными, но не дурацкими. -- Она на мгновение замолчала, ее глаза изучающе смотрели на меня. -- Ты тоже можешь посоревноваться, -- предложила она. -- Хочешь присоединиться к нам в нашей игре? Я решительно кивнула, и она принялась рассказывать мне правила. -- Оригинальность, практичность, дешевизна и отсутствие собственной важности, -- громко выпалила она. Затем поднялась и еще несколько раз прокружилась по комнате. Смеясь, она рухнула позади меня и сказала: -- Флоринда считает, что я должна вовлечь тебя в игру. Она говорит, что обнаружила на том приеме, что у тебя есть чутье на исключительно практичные наряды. Она едва закончила предложение; ее обуял приступ безудержного хохота. -- Флоринда разговаривала там со мной? -- спросила я и украдкой пристально посмотрела на нее, пытаясь уловить, не расскажет ли она мне то, что я упустила в своем рассказе, -- информацию, которую сама бы я не сообщила. Клара покачала головой, затем наградила меня отвлеченной улыбкой, означавшей, что дальнейшие расспросы о приеме отменяются. -- Как получилось, что Делия оказалась на крестинах в Ногалесе, штат Аризона? -- спросила я, переводя разговор на события другого приема. -- Ее туда отправила Флоринда, -- призналась Клара, пряча свои растрепанные волосы под австралийскую шляпу. -- Она шокировала всех посетителей приема, сообщив всем, что пришла с тобой. -- Постой-ка! -- перебила я ее. -- Это не сон. Что ты пытаешься со мной делать? -- Я стараюсь учить тебя, -- настойчиво ответила Клара в том же неизменном беспристрастном духе. Ее голос звучал ровно, почти небрежно. Казалось, ее не интересует, какой эффект производят на меня ее слова. Внимательно, однако, за мной наблюдая, она добавила: -- Это сон, и мы, конечно же, разговариваем в твоем сне, потому что и я тоже сновижу твой сон. То, что ее замысловатых фраз оказалось достаточно, чтобы меня успокоить, как раз и доказывало, что я сплю. Мой ум успокоился, стал сонным и способным принять ситуацию как есть. Я услышала, как говорю, и голос мой вылетал, не управляемый волей: -- Флоринда никак не могла знать о моей поездке в Ногалес, -- сказала я. -- Я приняла приглашение своей подруги под влиянием момента. -- Я знала, что это покажется тебе невообразимым, - - вздохнула Клара. Затем, глядя мне в глаза и тщательно взвешивая свои слова, она заявила: -- Флоринда -- твоя мать, более чем какая бы то ни было другая мать, которая у тебя была. Я сочла ее утверждение абсурдным, однако не смогла вымолвить ни слова. -- Флоринда чувствует тебя, -- продолжала Клара. С дьявольским огоньком в глазах она добавила: -- Она использует устройство наведения. Ей всегда известно, где ты находишься. -- Что за устройство наведения? -- спросила я, внезапно ощутив, что мой ум снова полностью владеет ситуацией. Мысль о том, что кто-то всегда знает, что я собираюсь делать, наполнила меня страхом. -- Устройством наведения являются ее чувства к тебе, -- ответила Клара с очаровательной простотой и таким мягким, полным гармонии тоном, что это лишило меня всяческих опасений. -- Какие чувства ко мне, Клара? -- Кто знает, детка, -- ответила она задумчиво. Она поджала под себя ноги, обхватила их руками и положила подбородок на колени. -- У меня никогда не было такой дочери. Мое настроение резко изменилось, беспечность опять сменилась опасениями. Я принялась рационально, все тщательно обдумывая -- таков был мой стиль, -- выискивать тонкий подтекст в том, что сказала Клара. И как раз эти рациональные рассуждения снова разбудили мои сомнения. Не может быть, чтобы это был сон. Я не сплю. Моя сосредоточенность слишком сильна, чтобы это могло быть иначе. Соскальзывая с подушки, подпиравшей мою спину, я полуприкрыла глаза. Сквозь ресницы я продолжала следить за Кларой, желая знать, растает ли она постепенно, так же, как тают во снах люди и пейзажи. Она не исчезла. Я тотчас же опять обрела уверенность, что не сплю, и что то же самое касается Клары. -- Нет, неправда, что мы не спим, -- возразила она, опять вторгаясь в мои мысли. -- Я могу разговаривать, -- заявила я, обосновывая тем самым то, что нахожусь в полном сознании. -- Тоже мне, подумаешь! -- хихикнула Клара. -- Вот теперь я сделаю нечто, что тебя разбудит, так что ты сможешь продолжать разговор уже по-настоящему проснувшись. -- Она вымолвила последнее слово с особой тщательностью, как-то чересчур его растянув. -- Погоди, погоди, Клара, -- взмолилась я. -- Дай мне время привыкнуть ко всему этому. -- Я предпочитала относиться с недоверием к тому, что она собиралась со мной сделать. Не реагируя на мою просьбу, Клара приподнялась и потянулась за кувшином с водой, стоявшим на низком столике рядом. Все еще хихикая, она нависла надо мной, держа кувшин над моей головой. Я попыталась откатиться в сторону, но у меня ничего не получилось. Мое тело не подчинялось мне, впечатление было такое, что оно приклеилось к циновке. Еще до того, как она в самом деле вылила на меня воду, я почувствовала на своем лице холодные легкие брызги. Скорее прохлада, а не влага, произвела на меня наиболее специфическое воздействие. Сперва она размыла маячившее надо мной лицо Клары, подобно тому, как рябь искажает поверхность воды; затем прохлада сконцентрировалась в области моего желудка и втянула меня вовнутрь, словно рукав, который выворачивают наизнанку. Моей последней мыслью было то, что я сейчас утону в кувшине с водой. Пузырьки темноты один за другим кружились надо мной до тех пор, пока все не стало черным. Когда я пришла в себя, то уже лежала не на циновке, а на диване в общей комнате. Две женщины, стоявшие в футе от дивана, смотрели на меня широко раскрытыми, полными любопытства глазами. Флоринда, высокая седовласая женщина с хриплым голосом, сидела рядом со мной, мурлыча себе под нос старую колыбельную -- или мне так только казалось, -- и с удивительной нежностью гладила меня по голове, по лицу, ласкала руки. Эти прикосновения и звук ее голоса завладели мной. Я просто лежала там, неотрывно глядя на нее немигающим взглядом. Я была уверена, что вижу один из тех ярких снов, которые всегда начинались как обычные сны, а заканчивались кошмаром. Флоринда разговаривала со мной. Она велела мне посмотреть ей в глаза. Ее слова летели беззвучно, словно крылья бабочки. Но все, что я видела в ее глазах, наполняло меня знакомым ощущением -- жалкого, иррационального страха, который охватывал меня в ночных кошмарах. Я вскочила и бросилась прямо к двери. Это была автоматическая, животная реакция, которая всегда сопровождала мои кошмары. -- Не пугайся, моя дорогая, -- сказала высокая женщина, последовав за мной. -- Расслабься. Все мы здесь для того, чтобы помочь тебе. Не стоит так расстраиваться. Ты нанесешь вред своему маленькому телу, подвергая его ненужному страху. Я остановилась у двери, но не потому, что она уговорила меня остановиться, а потому, что мне не удавалось открыть эту проклятую дверь. Я в исступлении трясла ее, дверь не поддавалась. Высокая женщина стояла позади меня. Моя дрожь усилилась. Я трясла дверь с такой силой, что мое тело болело, сердце билось так громко и так неровно, что казалось, оно выскочит наружу, разорвав грудную клетку. -- Нагваль! -- воскликнула высокая женщина, поворачивая голову назад. -- Ты бы сделал чтонибудь. Она сейчас умрет от страха. Я не увидела того, к кому она обращалась, но в своих неистовых попытках отыскать выход заметила дверь в другом конце комнаты. Я была уверена, что во мне еще хватит энергии, чтобы ринуться к ней, но ноги отказали мне. И, словно жизнь уже покинула мое тело, я мешком рухнула на пол. Длинные руки женщины, словно крылья орла, подхватили меня. Удерживая меня, она прижала свои губы к моим и вдохнула в меня воздух. Постепенно мое тело расслабилось, сердцебиение вернулось к норме. Я наполнилась странным умиротворением, которое быстро сменилось диким возбуждением. Но не страх вызвал это возбуждение, а ее дыхание. Оно было горячим, оно обжигало мне горло, легкие, желудок, пах, разливаясь по всему телу вплоть до рук и ног. И вдруг, в один момент, я поняла, что она в точности такая же, как я, только выше, такого роста, какого мне всегда хотелось быть. Меня охватила такая любовь к ней, что я сделала нечто из ряда вон выходящее -- страстно поцеловала ее. Я почувствовала, как ее губы расплылись в широкой улыбке. Затем она, запрокинув назад голову, засмеялась. -- Этот маленький несмышленыш меня поцеловал, -- сказала она, поворачиваясь к остальным. -- Все это мне снится! -- воскликнула я, и они залились по-детски непринужденным смехом. Сперва я не смогла удержаться и тоже стала смеяться. Однако в отдельные моменты я была такой как обычно -- смущенной своими импульсивными действиями и обозленной, что меня поймали на горячем. Высокая женщина обняла меня. -- Я -- Флоринда, -- произнесла она, затем взяла меня на руки и принялась качать, словно я была младенцем. -- Ты и я -- одно и то же, -- продолжала она. -- Ты как раз такая маленькая, какой бы мне хотелось быть. Быть высокой -- это большой недостаток. Даже покачать тебя никто не может. Мой рост -- пять футов и десять дюймов. -- А мой -- пять и два, -- призналась я, и мы обе рассмеялись, поскольку понимали друг друга до тонкостей. Вообще-то мой рост слегка не дотягивал до отметки "два", но я всегда округляла его в большую сторону. Я была уверена, что Флоринда скорее ростом пять и одиннадцать, но округляет вниз, до десяти. Я поцеловала ее в глаза и щеки. Я любила ее непостижимой для себя любовью; в этом чувстве не было места ни сомнениям, ни страхам, ни ожиданиям. Той любовью, которая бывает только во снах. Видимо, от ощущения полного единодушия со мной, Флоринда тихо засмеялась. Неуловимый свет ее глаз, таинственная белизна волос были словно забытые воспоминания. Казалось, что я знала ее с первого дня своей жизни. Мне пришло в голову, что дети, которые любят своих матерей, отдаются этому чувству сполна. Дочерняя любовь, дополненная восторгом по отношению к материнскому существу, должна выливаться в ощущение полной любви, такой любви, какая была у меня к этой высокой загадочной женщине. Она опустила меня, поставив на пол. -- Это Кармела, -- сказала она, обращая мое внимание на красивую темноволосую и темноглазую женщину. Ее черты были тонки и изящны, а кожа обладала безупречной гладкостью. Ее спокойное лицо было кремово-бледным, как у людей, подолгу не выходящих из дому. -- Я принимаю только лунные ванны, -- шепнула она мне на ухо, обнимая меня. -- Тебе следует поступать точно так же. Ты слишком прекрасна, чтобы подставлять себя солнцу, -- этим ты разрушаешь свою кожу. Я узнала ее по голосу больше, чем по всему остальному. Она была той самой женщиной, которая на пикнике задавала мне прямые вопросы личного характера. Я запомнила ее сидящей; она выглядела миниатюрной и хрупкой. К моему удивлению, она оказалась на три-четыре дюйма выше меня. Ее сильное мускулистое тело заставило меня почувствовать себя ничтожной по сравнению с ней. Изящно обняв меня за плечи, Флоринда подвела меня ко второй женщине, которая стояла у дивана, когда я проснулась. Она была мускулиста и высока, но не настолько, как Флоринда. Она не была красивой в общепринятом смысле -- для этого черты ее лица были слишком мужественны, -- но в ней было нечто поразительное, совершенно прелестное, даже легкий пушок, расплывчатой тенью лежащий над верхней губой, обесцветить или выщипать который она, судя по всему, себя не утруждала. Я ощущала ее громадную силу, ее возбуждение, которое она полностью держала под контролем, но которое все-таки было. -- Это Зойла, -- сообщила мне Флоринда. Зойла не пошевелилась ни чтобы пожать мне руку, ни чтобы обнять меня. Кармела засмеялась и сказала за нее: -- Я так рада снова видеть тебя. Рот Зойлы очертила очаровательнейшая из улыбок, обнажившая белоснежные, крупные, ровные зубы. Ее длинная изящная рука, мерцающая драгоценными камнями колец, погладила меня по щеке, и я отчетливо поняла, что она та, чье лицо было скрыто за массой тонких волос. Эго была женщина, украшавшая бельгийскими кружевами холщовую скатерть, за которой мы сидели во время пикника. Три женщины окружили меня и усадили на диван. -- В первый раз мы встречались с тобой в твоем сне, -- обратилась ко мне Флоринда. -- Поэтому у нас реально не было времени пообщаться. Но сейчас ты не спишь, поэтому расскажи нам о себе. Я уже было приготовилась прервать ее и сказать, что сплю и что во время пикника, спала я там или нет, я уже рассказала им о себе все, что обо мне стоит знать. -- Нет, нет. Ты не права, -- сказала Флоринда, так, будто я громко произнесла свои мысли вслух. -- Ты сейчас полностью пробудилась. И нам хотелось бы узнать о том, что было с тобой со времени нашей последней встречи. Расскажи нам в частности об Исидоро Балтасаре. -- По-твоему, это -- не сон? -- спросила я нерешительно. -- Нет, это не сон, -- заверила меня она. -- Ты спала еще несколько минут назад, но это другое. -- Я не вижу разницы. -- Дело в том, что ты -- прекрасная сновидящая. Твои кошмары -- реальны. Ты сама говорила об этом. Все мое тело напряглось. И затем, словно зная, что нового приступа страха ему не вынести, оно сдалось. На миг тело отказало мне. Я повторила им все то, что до того в нескольких версиях рассказывала Мариано Аурелиано и м-ру Флоресу. На этот раз, правда, мне вспомнились такие подробности, которые все равно ускользнули от меня раньше, например, две стороны лица Исидоро Балтасара, два одновременно присутствовавших в нем настроения, которые элементарно выдавали его глаза. Левая из них была зловещей, угрожающей, правая -- дружеской, открытой. -- Он -- опасный человек, -- заявила я, увлеченная своими наблюдениями. -- Он обладает исключительной силой изменять события в желаемом для себя направлении, оставаясь при этом в тени и наблюдая за тем, как ты корчишься в судорогах. Женщины были увлечены тем, что я говорю. Флоринда знаком попросила меня продолжать. -- Что делает людей уязвимыми по отношению к его чарам -- так это его великодушие, -- продолжала я. -- И великодушие, возможно, единственное качество, перед которым никто из нас не может устоять, потому что мы, независимо от своего происхождения, никому не принадлежим. -- Осознав, что я говорю, я резко замолчала и ошеломленно посмотрела на женщин. -- Не знаю, что это нашло на меня, -- пробормотала я в попытке найти себе оправдание. -- Я и вправду не знаю, почему я так сказала, поскольку никогда не думала об Исидоро Балтасаре именно так. Это говорила не я. Я даже не способна судить так о ком-либо. -- Детка, никогда не задумывайся, откуда у тебя эти мысли, -- сказала Флоринда. -- Очевидно, ты погрузилась прямо в источник. Каждый так поступает -- погружается прямо в источник -- но чтобы это осознать, нужно быть магом. Я не понимала, что она пытается мне сказать, и еще раз призналась, что вовсе не имела намерения слишком много болтать. Хихикнув, несколько мгновений Флоринда смотрела на меня задумчивым взглядом. -- Поступай так, словно ты во сне. Действуй смело и не ищи оправданий. Я чувствовала себя тупицей, неспособной анализировать свои ощущения. Флоринда кивнула, словно подтверждая это, затем повернулась к своим компаньонкам и попросила их: -- Расскажите ей о себе. Кармела прокашлялась и, не глядя в мою сторону, начала: -- Мы втроем и еще Делия образуем группу. Мы имеем дело с обычным миром. Я внимала каждому ее слову, но совсем не понимала их значения. -- Мы -- группа магов, имеющих дело с людьми, -- пояснила свои слова Кармела. -- Есть еще одна группа из четырех женщин, которая с людьми вообще не имеет дела. -- Она взяла мою ладонь в свои руки и внимательно посмотрела на нее, словно хотела прочесть по ней мою судьбу, затем мягко сжала ее в кулачок и прибавила: -- В общем-то ты похожа на нас. Это значит, что ты можешь иметь дело с людьми. И в особенности ты похожа на Флоринду, -- она снова умолкла, после чего с сонным выражением лица повторила то, что мне уже говорила Клара. -- Тебя нашла Флоринда, -- сказала она. -- Поэтому, пока ты остаешься в мире магов, ты принадлежишь ей. Она ведет тебя и заботится о тебе. -- В ее тоне была такая непоколебимая уверенность, что это меня задело. -- Я никому не принадлежу, -- возмутилась я.--Ине нуждаюсь ни в чьей заботе. -- Мой голос звучал напряженно, неестественно, неуверенно. Женщины молча смотрели на меня, на их лицах были улыбки. - - Вы что, считаете, что мной нужно руководить? -- спросила я вызывающе, переводя взгляд с одной женщины на другую. Их глаза были полузакрыты, их губы расплывались в тех же созерцательных улыбках. Они едва заметно кивали подбородками, и это означало, что они ждут, пока я договорю до конца все, что хочу сказать. -- Я думаю, что и сама прекрасно управляюсь со своей жизнью, -- закончила я почти истерически. -- Ты помнишь, что ты делала на том приеме, где я нашла тебя? -- спросила меня Флоринда. Когда я изумленно уставилась на нее, Кармела шепнула мне на ухо: -- Не волнуйся. Всегда можно найти способ объяснить что-либо. -- Ничуть не обеспокоенная, она помахала пальцем у меня перед носом. Паника подкрадывалась ко мне при одной только мысли, что они могли знать о том, что на приеме я разгуливала в обнаженном виде перед десятками людей. Вплоть до того момента я если и не гордилась своим вызывающим поступком, то по меньшей мере оправдывала его. Мне казалось, что мое поведение на приеме явилось проявлением моей спонтанной натуры. Сначала я проделала длительную прогулку с хозяином, сидя верхом на лошади прямо в вечернем платье и без седла, чтобы доказать ему -- после того как он меня раззадорил и заключил со мной пари, я не смогла устоять, -- что верхом на лошади я -- не хуже ковбоя. В Венесуэле у меня живет дядя, который разводит на своей ферме лошадей, и поэтому верховой езде меня стали учить как только я начала ходить. После того, как пари было выиграно, ощущая головокружение от затраченных мною усилий и алкоголя, я плюхнулась в бассейн -- совсем без одежды. -- Я находилась там, рядом с бассейном, когда ты прыгнула в него нагишом, -- призналась Флоринда, очевидно посвященная в мои воспоминания. -- Ты задела меня своими ягодицами. Ты шокировала всех, в том числе и меня. Я ценю твою смелость. Более всего мне импонировало то, что весь путь с того края бассейна ты проделала лишь для того, чтобы зацепить меня. Я восприняла это как знак, что дух указал мне на тебя. -- Этого не может быть, -- пробормотала я. -- Если бы ты была на приеме, я бы тебя запомнила. Ты слишком высока и экстравагантна для того, чтобы не обратить на тебя внимание. -- С моей стороны это не было комплиментом. Мне хотелось убедить себя, что все подстроено, и меня надули. -- Я приветствую тот факт, что ты лезла из кожи вон, пытаясь выставить напоказ свои достоинства, -- продолжала Флоринда. -- Ты была клоуном, нетерпеливо стремившимся привлечь к себе внимание любой ценой, и особенно ты была им в ту минуту, когда запрыгнула на стол и стала танцевать, бесстыдно тряся своими ягодицами до тех пор, пока, издав дикий вопль, не вмешался хозяин. Вместо того, чтобы вызвать во мне смущение, ее назидания наполнили меня чувством невероятной легкости и удовольствия. Я ощутила, что освободилась. Тайное стало явным. Тайное, в котором я никогда не отвела бы себе роль позера, пытающегося во что бы то ни стало привлечь к себе внимание. Новое состояние нахлынуло на меня, несомненно более открытое и менее оборонительное. Однако меня пугала мысль о том, что это настроение нельзя будет сохранить. Я знала, что любое прозрение или понимание, пришедшее ко мне во сне, никогда не оставалось со мной. Но, возможно, Флоринда была права, все это мне не снилось, и мое новое настроение могло продлиться. По-видимому, зная об этих моих мыслях, женщины активно закивали головами. Вместо того, чтобы подбодрить меня, их согласие только оживило мою неуверенность. Как только меня охватил страх, проникнутое интуицией настроение приказало долго жить. В считанные мгновения на меня нахлынули сомнения, и мне понадобилась передышка. -- Где Делия? -- спросила я. -- Она в Оахаке, -- ответила Флоринда и уточнила: -- Она была здесь только для того, чтобы поприветствовать тебя. Я подумала, что, переменив тему разговора, смогу отдохнуть и восстановить силы. Теперь я столкнулась лицом к лицу с чем-то, к чему не знала как подступиться. Я не могла обвинить Флоринду прямо - - как поступила бы в обычных обстоятельствах с любым другим -- в том, что она говорит неправду, чтобы мной манипулировать. Я не могла сказать, что подозреваю, что они, затуманив мой рассудок, водили меня из одной комнаты в другую, пока я была без сознания. -- Твои слова, Флоринда, и в самом деле абсурдны, -- проворчала я. -- Не верю, что ты ждешь, что я приму их всерьез. -- Прикусив губы изнутри, я впилась в нее продолжительным и тяжелым взглядом. -- Я знаю, что Делия прячется в одной из комнат. Глаза Флоринды, казалось, говорили, что ей известно о моих затруднениях. -- У тебя нет другого выхода, кроме как воспринять меня всерьез, -- заявила она. Тон ее был хотя и мягким, но не допускающим возражений. Я повернулась лицом к двум другим женщинам в надежде услышать хоть какойнибудь
      ответ, который смог бы ослабить нарастающее во мне напряжение.

-- Когда тебя ведет кто-то другой, то в действительности очень легко сновидеть. Единственный недостаток состоит в том, что этот кто-то другой должен быть нагвалем. -- Я все время слышу о нагвале, -- вырвалось у меня. -- Кто такой нагваль? -- Нагваль -- это маг, обладающий огромной силой, тот, кто способен вести других магов сквозь темноту и из темноты, -- объяснила Кармела. -- Но нагваль сам говорил тебе об этом недавно. Разве ты не помнишь? Флоринда пришла мне на выручку, когда мое тело изогнулось от усиленных попыток вспомнить. -- События, в которых мы участвуем в повседневной жизни, вспоминать легко. Мы все время в этом упражняемся. Но события, переживаемые нами в сновидении ,-- другое дело. Нам нужно очень потрудиться, чтобы возвратиться к ним, просто потому, что информация о них разбросана по различным участкам тела. -- Для женщин, не обладающих твоим сомнамбулическим мозгом, -- подчеркнула она, -- обучение сновидению начинается с составления карты их тела, это -- весьма кропотливое занятие, позволяющее узнать -- где внутри их тел хранятся те или иные сны. -- Как ты составляешь такую карту, Флоринда? -- спросила я, искренне заинтересовавшись. -- Систематическим простукиванием каждого дюйма своего тела, -- ответила она. -- Но больше я ничего не могу тебе сказать. Я -- твоя мать, а не учитель сновидения. Сейчас она советует тебе взять маленький деревянный молоточек и попробовать постучать. И еще она рекомендует постучать лишь по икрам и бедрам. Очень редко тело концентрирует эти воспоминания в области грудной клетки или живота. То, что хранится в грудной клетке, спине и животе -- это воспоминания, связанные с повседневной жизнью. Но это -- другой случай. -- Все, интересующее тебя, заключается в том, что вспоминание снов производится с помощью непосредственного надавливания на одно из мест, хранящих увиденное во сне. К примеру, если ты будешь воздействовать на влагалище, надавливая на клитор, ты вспомнишь о том, что рассказал тебе Мариано Аурелиано, -- закончила она с простодушной веселостью в голосе. Я посмотрела на нее с недоумением, затем разразилась вспышкой нервного судорожного хохота. Я не собиралась никуда надавливать. Флоринда тоже рассмеялась, ликующе, как будто наблюдая мое замешательство с явным удовольствием. -- Если ты будешь упираться, я просто-напросто попрошу Кармелу это сделать за тебя. Я повернулась к Кармеле. С полуулыбкой, грозившей перерасти во взрыв смеха, она заверила, что и в самом деле нажмет за меня на мое влагалище. -- В этом нет надобности! -- воскликнула я в отчаянии. -- Я все помню! -- И, действительно, так оно и было. И не только то, о чем говорил Мариано Аурелиано, но также и другие события. -- Правда ли, что м-р Аурелиано... -- Клара просила тебя называть его "нагваль Мариано Аурелиано", -- прервала меня посреди фразы Кармела. -- Сны -- это ворота в неизвестность, -- сказала Флоринда, гладя меня по голове. -- Нагвали руководят людьми через сны. И создание сновидения -- искусство, которым владеют маги. Нагваль Мариано Аурелиано помогал тебе попадать в те сновидения, которые снились всем нам. Я часто заморгала ресницами. Тряхнула головой, затем опрокинулась назад на подушки, лежавшие на диване, шокированная абсурдностью всего того, что я вспоминала. Я вспомнила, что видела их во сне год назад, в Соноре. Во сне, который продолжался, как мне казалось, целую вечность. В этом сне я встретилась с Кларой, Нелидой и Хермелиндой. Другая группа, -- сновидящие. Они рассказали мне, что их лидером была Зулейка, но мне все еще не удавалось увидеться с ней во сне. По мере того, как воспоминания, связанные с этим сном, всплывали в моей голове, я осознавала, что ни одна из этих женщин не была ни более, ни менее значительной, чем остальные. То, что одна женщина в каждой группе была лидером, было связано не с ее силой, престижем, достижениями, а с вопросами эффективности. Не знаю почему, но я была уверена, что все, что имело для них значение, -- это их глубокая привязанность друг к другу. Во время того сновидения каждая из женщин сообщила мне, что моим учителем сновидения является Зулейка. Это было все, что мне удалось вспомнить. Как и говорила мне Клара, мне нужно было увидеть их еще один раз -- наяву или во сне, чтобы мои знания о них закрепились. Пока же они выглядели бестелесными воспоминаниями. Я смутно слышала слова Флоринды о том, что после нескольких попыток я смогу глубже овладеть перемещениями из воспоминаний о сновидении в само сновидение, возвращаясь затем к состоянию обыкновенного пробуждения. Я слышала, как Флоринда засмеялась, но в комнате меня больше не было. Я шла, пересекая заросли колючего кустарника. Я шла медленно по невидимой тропе; это было немного нелегко, поскольку вокруг не было ни света, ни луны, ни звезд на небе. Притягиваемая какой-то незримой силой, я шагнула в большую комнату. Внутри нее было темно, если не считать линий света, крест-накрест протянувшихся от стены к стене поверх лиц людей, сидящих двумя кругами -- внутренним и внешним. Свет то ярко вспыхивал, то становился тусклым, как будто кто-то из людей в кругу игрался электрическим выключателем, то включая его, то выключая. Я узнала Мариано Аурелиано и Исидоро Балтасара, сидящих спиной друг к другу в центре внутреннего круга. Я узнала их не столько по лицам, сколько по их энергии. Дело не в том, что их энергия была ярче или не такая, как у других, -- ее просто было больше, она была массивной. Она представляла собой один великолепный, огромный источник неиссякаемой яркости. Комната сияла белизной. В каждой вещи была живость, каждый угол и край отдавал твердостью. В комнате была такая чистота, что каждый предмет выделялся сам по себе, особенно те линии света, что были прикреплены к людям, сидящим в кругу, или исходили от них. Все люди были связаны линиями света и выглядели так, словно были узлами гигантской паутины. Все они общались без слов, посредством света. Меня тянуло в это безмолвное электрическое поле, пока я сама не стала узлом этой светящейся паутины. -- Что сейчас будет? -- спросила я, глядя вверх на Флоринду. Я лежала на диване, моя голова покоилась у нее на коленях. Она не ответила, не ответили и Кармела с Зойлой, сидевшие рядом с ней с закрытыми глазами. Я повторила свои вопрос несколько раз, но услышала лишь ровное дыхание трех женщин. Я была уверена, что они спят но тем не менее чувствовала на себе их спокойные, проникновенные взгляды. Темнота и тишина передвигались по дому словно что-то живое, неся с собой ледяной ветер и дыхание пустыни. Глава 9 Я, дрожа от холода, плотнее закуталась в одеяло и села. Я проснулась в чужой постели, в чужой комнате, где из мебели была только кровать и ночной столик, но все вокруг казалось смутно знакомым. Понять, почему это так, я не могла. Может, я все еще сплю, подумала я. Как мне знать, что это не сон? И я снова опустилась на подушки. Я лежала, закинув руки за голову, и перебирала в уме виденные и пережитые мною причудливые события, -- наполовину сны, наполовину воспоминания. Все это, конечно, началось годом раньше, когда я везла в машине Делию Флорес в дом целительницы. Она тогда заявила, что пикник, на котором я там побывала вместе со всеми, был сновидением. Я посмеялась над ней и отвергла ее утверждение как совершенно нелепое. Однако она была права. Теперь-то я знала, что пикник был сновидением. Не моим сном, а сновидением, в которое я была приглашена; я была в нем гостьей-участницей. С самого начала моей ошибкой было то, что я пыталась это отрицать, отбросить как выдумку, не зная, что я понимаю под словом выдумка. В итоге мне удалось настолько основательно заблокировать в памяти это событие, что я совершенно перестала его осознавать. Что мне надо было сделать, -- так это признать, что у нас есть тропа для снов, русло, по которому текут только сновидения. Если бы я настроилась на то, чтобы вспомнить сон, который привиделся мне в Соноре, причем только как сон, мне удалось бы удержать в памяти все волшебство происходившего, пока мне снился этот сон. Чем больше я раздумывала над этим и над всем, что происходит со мной сейчас, тем сильнее нарастало мое беспокойство. Но что самое удивительное, я больше не испытывала страха перед всеми этими людьми, которые, что ни говори, были страшноватой компанией. Внезапно мне пришло в голову, что страха перед ними у меня нет по той причине, что я их очень хорошо знаю. И доказательством для меня было то, как они сами выразили словами поселившееся во мне странное, но уютное чувство, что я вернулась домой. Я отмела все эти мысли, едва успев их сформулировать, и честно задумалась, а может, я психически неуравновешенна, и они нашли способ сфокусироваться на этом и усугубить это состояние. Я подвергла основательному систематическому анализу историю моей семьи, пытаясь припомнить все, что могла слышать о случаях психических заболеваний. Была история с двоюродным дедом по линии матери, который с библией в руках проповедовал на улицах. Кроме того, мой прадед и дед покончили с собой соответственно в начале Первой и Второй мировых войн, когда поняли, что для них все кончено. Одна из моих бабушек пустила себе пулю в лоб, осознав, что утратила былую красоту и привлекательность. Мне нравилось верить, что будучи истинной внучкой всех этих чокнутых, я унаследовала от них свое чувство отчужденности. Я всегда считала, что чувство отчужденности придает мне отвагу. Эти жуткие мысли пробудили во мне такую тревогу, что я выскочила из постели. Нервными рывками я высвободила тело из одеяла. К своему полному изумлению я обнаружила, что одета в тяжелую фланелевую ночную сорочку. На мне были шерстяные носки до колен, митенки и толстый свитер. -- Должно быть, я заболела, -- пробормотала я в замешательстве. -- Как бы я иначе могла замерзнуть во всей этой одежде? -- Обычно я спала нагишом независимо от климата. Только теперь я заметила в комнате солнечный свет; он проникал сквозь толстое, наполовину матовое оконное стекло. Я не сомневалась, что меня разбудил бивший в глаза солнечный свет. И мне совершенно необходимо было найти туалет. Опасаясь, что в доме может не быть водопровода, я шагнула к открытой раздвижной двери в противоположном конце комнаты, и само собой, там находился чулан с накрытым крышкой ночным горшком. -- Черт побери! Не могу же я делать свои дела в чулане! -- выкрикнула я. Дверь открылась, и вошла Флоринда. -- Все в порядке, -- сказала она, обнимая меня. -- Во дворе есть уборная. Чулан -- это пережиток прошлого. -- Как хорошо, что уже утро, -- засмеялась я. -- Никто не узнает, что у меня не хватит духу пойти в уборную в темноте. Флоринда как-то странно на меня посмотрела, потом отвела глаза и наконец прошептала: -- А с чего ты взяла, что сейчас утро? -- Совсем недавно меня разбудило солнце, -- сказала я, подходя к окну. Ничего не понимая, я уставилась в царившую снаружи темноту. Лицо Флоринды засветилось весельем. Казалось, она вполне владела собой, но потом ее плечи задрожали от смеха, и она указала на электролампу в светильнике, стоявшем за кроватью. Свет лампы я приняла за солнечный. -- А с чего ты взяла, что проснулась? -- спросила она. Обернувшись, я посмотрела на нее и сказала: -- Мне невыносимо захотелось в туалет. Она взяла меня за руку и сказала: -- Пойдем-ка, я отведу тебя в уборную, пока ты не оскандалилась. -- Я никуда не пойду, пока ты не скажешь, сплю я или бодрствую, -- закричала я. -- Ну и характер! -- воскликнула Флоринда, наклонив голову так, что своим лбом коснулась моего. Ее глаза расширились. -- Ты сновидишьнаяву,
      -- добавила она, тщательно выговаривая каждое слово. Несмотря на

нарастающую тревогу, я рассмеялась. Звук моего смеха, разносясь по комнате, словно отдаленное эхо, рассеял мои страхи. В этот момент меня больше не волновало, бодрствую я или вижу сон. Все мое внимание сосредоточилось на том, чтобы добраться до туалета. -- Где здесь уборная? -- прорычала я. -- Ты сама знаешь, где она, -- сказала Флоринда, сложив руки на груди. -- И ты никогда не доберешься до нее вовремя, если сама не пожелаешь там оказаться. Но не вздумай притащить уборную к себе в кровать. Это называется ленивое сновидение, самый верный способ намочить постель. Отправляйся в уборную сама и сию же секунду. К моему ужасу, попытавшись добраться до двери, я не смогла этого сделать. Мои ноги не хотели меня слушаться. Медленно и неуверенно, словно не в силах решить, куда им идти, они передвигались фут за футом. Не желая смириться с тем, что ноги больше мне не подчиняются, я попыталась ускорить движение, поднимая руками по очереди одну ногу за другой. Флоринду, похоже, не интересовало, что со мной творится. А я, с глазами полными слез отчаяния и жалости к себе, стояла, приросшая к месту. Мои губы сложились в слово помоги, но с них не сорвался ни один звук. -- В чем дело? -- спросила она, взяв меня за руку и мягко потянув вниз, на пол. Она сняла с меня толстые шерстяные носки и принялась осматривать мои ноги; теперь у нее был по-настоящему встревоженный вид. Я хотела пояснить, что не могу двигаться из-за того, что мои душевные силы на исходе. Но как я ни старалась, я не могла облечь свои мысли в слова. Изо всех сил пытаясь выжать из себя хоть один звук, я заметила, что у меня что-то неладно со зрением: мои глаза не могли больше сфокусироваться на предметах. Лицо Флоринды оставалось смазанным и расплывчатым, как бы я ни щурила глаза и как бы близко я к нему ни придвигалась. -- Я знаю, что с тобой, -- прошептала мне Флоринда на ухо. -- Тебе надо пойти в уборную. Сделай это! Пожелай оказаться там! Я усердно закивала. Я знала, что действительно сновижу-наяву, или, вернее, что я живу в иной реальности, которая еще не вполне мне принадлежит, но к которой я получила доступ через этих людей. Потом я почувствовала себя необъяснимо легко. И внезапно я оказалась в уборной, причем не в уборной из сна, а в самой настоящей. Довольно долгое время я проверяла все, что меня окружало, чтобы убедиться, было ли оно реальным. Оно было. А потом, сама не знаю как, я снова оказалась в комнате. Флоринда сказала чтото
      лестное о моей способности к сновидению. Я почти не обратила внимания на ее замечания, потому что меня отвлекла стопка одеял, сложенных у стены. Я не заметила их при пробуждении, но была уверена, что видела их прежде. Мое непринужденное состояние быстро испарилось, когда я попыталась припомнить, где видела эти одеяла. Тревога нарастала. Я уже не знала, нахожусь ли я все еще в доме, в который приехала этим вечером с Исидоро Балтасаром, или уже в каком-то ином месте. -- Чья это комната? -- спросила я. -- И кто укутал меня во все эти одежды? -- Мой собственный голос ужаснул меня. Флоринда погладила меня по волосам и тихим голосом добродушно сказала, что на какое-то время это моя комната. И что это она меня укутала, чтобы я не замерзла. Она пояснила, что пустыня обманчива, особенно по ночам. Она смотрела на меня с загадочным выражением так, словно намекала еще на что-то. И это меня тревожило. потому что в ее словах я не находила никакой подсказки. Мои мысли блуждали без всякой цели. Ключевым словом, как я решила, была пустыня, Я не знала, что пристанище ведьм находилось в пустыне. Мы прибыли сюда таким кружным путем, что я не могла точно определить, где этот дом находится. -- Чей это дом, Флоринда? -- спросила я. В ней, казалось, происходила какая-то внутренняя борьба, выражение ее лица менялось несколько раз от задумчивого к встревоженному. -- Ты у себя дома, -- наконец сказала она глубоким от волнения голосом. Не успела я ей напомнить, что она не ответила на мой вопрос, как она жестом велела мне помолчать и показала пальцем на дверь. Снаружи во тьме что-то прошелестело. Это мог быть ветер и листва, но я знала, что это ни то, ни другое. Это был успокаивающий, знакомый звук; он напомнил мне пикник. И особенно он воскресил в памяти слова Мариано Аурелиано: -- Я пригоню тебя ветром, как пригонял других, к тому единственному, кто теперь держит миф в своих руках. Эти слова зазвенели в моих ушах; я обернулась посмотреть, не вошел ли сейчас в комнату Мариано Аурелиано, и не произносит ли он сейчас эти слова во весь голос. Флоринда кивнула. Она прочла мои мысли. И ее не отпускавшие меня глаза заставляли меня признать, что я правильно поняла его утверждение. На пикнике я не особенно задумывалась над его словами; они звучали слишком нелепо. Теперь же мне стало так любопытно узнать, кто были эти "другие", что я не могла позволить, чтобы эта тема угасла. - - Исидоро Балтасар говорил о каких-то людях, работающих вместе с ним, -- осторожно начала я. -- Он сказал, что они были доверены его попечению, и оказывать им помощь -- это его священный долг. Это те люди, которых... принесло к нему ветром? -- неуверенно спросила я. Флоринда утвердительно кивнула головой, легкая улыбка искривила ее губы, словно она сочла забавным мое нежелание упоминать слова принесло ветром. -- Это те, кого старый нагваль пригнал ветром к новому нагвалю; все это женщины, и они похожи на тебя. -- На меня? -- спросила я растерянно. Я пожалела, что в пути была настолько поглощена загадочными сменами моих настроений и чувств по отношению к Исидоро Балтасару, что не обратила особого внимания на все, что он открыл мне о своем мире. -- Чем же эти женщины на меня похожи? -- спросила я и добавила: -- Ты знаешь их? -- Я их видела, -- уклончиво ответила она. -- И скольких женщин принесло ветром к Исидоро Балтасару? -- спросила я с плохо скрытым недовольством. Все же Сама мысль о них волновала и тревожила одновременно. Флоринду явно развеселила моя реакция. -- Немного. Они не имеют с тобой физического сходства, но тем не менее они на тебя похожи. Я хочу сказать, что они схожи друг с дружкой так же, как схожи со мной мои товарки-ведьмы, -- пояснила Флоринда. -- Разве тебя не удивило при нашей первой встрече, как сильно мы все похожи? Приняв мой кивок, она продолжала, что такое сильное взаимное сходство ей и ее когорте, несмотря на явные физические различия, придавала непосредственная связь с миром магов. -- Нас влечет друг к другу привязанность, которая для тебя пока непостижима. -- Ну да, куда мне, -- поддакнула я как можно циничнее. Но потом жадное любопытство узнать о женщинах, принесенных ветром к Исидоро Балтасару, взяло во мне верх. -- Когда я увижусь с ними? -- Когда ты их найдешь, -- сказала Флоринда. Ее голос, хотя и негромкий, прозвучал с такой исключительной силой, что едва не оглушил меня на мгновение. -- Как я могу их найти, если я их не знаю? Это же невозможно. -- Но не для ведьмы, -- заметила она небрежно. -- Как я уже сказала, ты не похожа на них физически, но сияние внутри тебя столь же яркое, как сияние внутри них. Ты узнаешь их по этому сиянию. -- Ее глаза пристально всматривались в меня, словно она и в самом деле видела во мне сияние. -- Это сияние магов. -- Ее лицо было серьезно, а голос необычно тих. Я хотела было сказать какую-нибудь дерзость, но чтото
      в ее поведении меня встревожило. -- А я могу видеть это сияние? --

спросила я. -- Для этого нам понадобится нагваль, -- сказала Флоринда и указала на нагваля Мариано Аурелиано, стоявшего в темном углу комнаты. Я совершенно не заметила его появления, но оно меня нисколько не встревожило. Флоринда сказала ему, чего я хочу. Он жестом велел мне выйти за ним на середину комнаты. -- Я покажу тебе это сияние, -- сказал он, потом присел на корточки, подняв обе руки вверх, и велел мне забраться к нему на спину. -- Мы отправляемся на поросячьи бега? -- я даже не пыталась скрыть разочарование. -- Вы ведь собирались показать мне сияние магов. Хоть я и хорошо запомнила его слова о том, что истинная магия не заключается в причудливых действиях, ритуалах, зельях или магических формулах, я тем не менее ожидала какого-то показа, проявления его могущества, скажем, смешивания над огнем колдовских зелий и заклинаний. Не обращая внимания на мое разочарование, Мариано Аурелиано потребовал, чтобы я обхватила его руками за шею, -- легонько, чтобы он не задохнулся. -- Вам не кажется, что я старовата для того, чтобы катать меня на закорках? -- предупредила я его. Заливистый смех поднимался в Мариано Аурелиано все выше, пока наконец не взорвался буйным весельем. Одним стремительным движением он вскочил на ноги. Подхватив руками мои колени, он переместил меня в более удобное положение и вышел в коридор, причем голова моя не ударилась о притолоку. Он шел так быстро и легко, что у меня возникло явственное ощущение, будто я плыву по длинному темному коридору. Я с любопытством оглядывалась по сторонам. Однако мы двигались слишком быстро, и я лишь мельком успевала что-либо увидеть. Все было пропитано нежным, но устойчивым запахом: ароматом цветущего апельсинового дерева и свежестью холодного воздуха. Снаружи двор был окутан туманом. Я могла видеть лишь однородные массы темных силуэтов. Клубы тумана изменяли форму каждого уголка пространства, то открывая, то снова смазывая странные очертания деревьев и камней. Мы не были в доме ведьм. Это я знала точно. Я не слышала ничего, кроме размеренного дыхания. Я не могла сказать, было ли это дыхание нагваля Мариано Аурелиано или мое собственное. Этот звук разносился по всему двору. Листья дрожали от него так, словно это ветер шелестел в ветвях. Дрожь проникала и в мое тело с каждым вздохом. От всего этого у меня так закружилась голова, что я покрепче обхватила руками его плечи, боясь потерять сознание. Не успела я сказать ему, что со мной творится, как туман вокруг меня сомкнулся, и я почувствовала, как растворяюсь в ничто. -- Упрись подбородком мне в темя. - - Голос нагваля Мариано Аурелиано донесся словно издалека. Меня подбросило от этих слов, потому что я совсем забыла, что сижу на его спине. -- Что бы ты ни делала, непременно держись за меня, -- настоятельно добавил он и немного подтолкнул меня вверх, так что моя голова оказалась над его головой. -- А что может случиться, если я не стану держаться? -- спросила я тоном, выдававшим мою растущую настороженность. -- Я ведь просто упаду на землю, верно? -- Мой голос сделался ужасно скрипучим. Мариано Аурелиано тихо рассмеялся, но ничего не ответил. Он неторопливо прохаживался по широкому двору легкими, мягкими, почти танцевальными шагами. А потом в какой-то миг у меня возникло отчетливое ощущение, что мы поднялись в воздух: мы стали невесомыми. Несколько неуловимых мгновений я чувствовала, что мы в самом деле несемся сквозь тьму, потом через тело Мариано Аурелиано я ощутила земную твердь. Я не могла точно сказать, то ли это туман поднялся, то ли мы оказались в другом дворе, но что-то изменилось. Возможно, изменился лишь воздух; он стал тяжелее, им было труднее дышать. Луны не было, звезды были едва видны, но небо сияло так, как будто оно подсвечивалось из некоей отдаленной точки. Медленно, словно кто-то прорисовывал их в воздухе, все четче становились очертания деревьев. Примерно через пять футов, перед особенно высоким и ветвистым деревом сапоте, Мариано Аурелиано резко остановился. У подножия дерева стояла группа людей, человек двенадцать-четырнадцать. Длинные листья, отягощенные туманом, затеняли их лица. Странный зеленый свет, исходивший от дерева, придавал каждому из них неестественную живость. Их глаза, их носы, их губы, все их черты отсвечивали в зеленом свете, но их лиц я разглядеть не могла. Я не узнала никого из них. Я не могла даже определить, мужчины это или женщины; это были просто люди. -- Что они делают? -- прошептала я на ухо Мариано Аурелиано. - - Кто они? -- Держи подбородок у меня на темени, -- прошипел он. Я крепко прижалась подбородком к его голове, боясь, что если надавлю еще сильнее, то все мое лицо провалится в его череп. В надежде узнать кого-нибудь по голосу, я поздоровалась. Их губы раздвинулись в мимолетной улыбке. Вместо того, чтобы ответить на мое приветствие, они отвернулись. Из их среды донесся какой-то странный звук. Звук, придавший им энергию, потому что они, как и дерево, тоже начали светиться. Но не зеленым светом, а золотым сиянием, которое переливалось и мерцало, пока все они не слились в один большой золотой шар, паривший в воздухе под деревом. Потом золотой шар распался на светящиеся пятна. Словно гигантские светляки, они появлялись и исчезали среди деревьев, рассеивая вокруг себя свет и тени. -- Запомни это сияние, -- тихо проговорил Мариано Аурелиано. Его голос эхом отозвался у меня в голове. -- Это сияние... сурэм. Внезапный порыв ветра разметал его слова. Этот ветер был живой; он светился на фоне темного неба. Он дул с огромной силой, издавая странный трескучий звук. Потом ветер подул мне в лицо; я не сомневалась, что он хочет меня уничтожить. Я закричала от боли, когда особенно ледяной порыв проник в мои легкие. По всему моему телу разлилась такая стужа, что я окостенела. То ли это говорил Мариано Аурелиано, то ли ветер, я не могла разобрать. Ветер, заглушая все звуки, ревел у меня в ушах. Потом он проник в мои легкие. Он извивался там, словно живое существо, стремясь пожрать каждую клеточку моего тела. Я чувствовала, как во мне все рушится, и знала, что вот-вот умру. Но рев прекратился. Тишина упала так внезапно, что я ее услышала. И я громко рассмеялась от радости, что еще жива. Глава 10 Кровать была большая и уютно мягкая. Комнату наполняло золотистое сияние. Желая немного продлить это состояние полного благополучия, я прикрыла глаза и погрузилась в блаженную дремоту среди ароматных льняных простыней и чуть пахнущих лавандой наволочек. Но стоило мне вспомнить события минувшей ночи, эти разрозненные обрывки какого-то кошмарного сна, как я ощутила напряжение каждой мышцы, каждой косточки моего тела. Не было никакой связности, никакой линейной последовательности в том, что мне довелось пережить за эти бесконечные часы. Дважды за эту ночь я просыпалась в разных постелях, в разных комнатах и даже в разных домах. Словно живя своей собственной жизнью, все эти разрозненные образы внезапно сложились и развернулись в некий лабиринт, который неожиданно для меня стал мне вполне понятен. То есть я одновременно осознала каждое событие. Ощущение того, как эти образы разрастаются из моей черепной коробки в громадную затейливую прическу, было настолько реальным, что я выскочила из постели и бросилась через всю комнату к туалетному столику из стекла и стали. Трюмо было заклеено рисовой бумагой. Я попыталась было отскоблить уголок, но бумага держалась на стекле, словно кожа. Вид гребня с серебряной ручкой, такой же щетки для волос, флаконов с духами и баночек с косметикой на туалетном столике подействовал на меня успокаивающе; я бы тоже расставила эти флаконы и баночки в ряд по размеру, как инструменты. Почему-то я знала, что нахожусь в комнате Флоринды, в доме ведьм; и это знание вернуло мне чувство равновесия. Комната Флоринды была огромна; кровать и туалетный столик были в ней единственными предметами обстановки. Они стояли в противоположных углах, в некотором отдалении от стен и под углом к ним, оставляя за собой треугольное пространство. Некоторое время я размышляла над расположением кровати и туалетного столика, но не смогла определить, то ли такая расстановка следовала некоей эзотерической схеме, значение которой от меня ускользало, то ли это был просто эстетический каприз Флоринды. Заинтересовавшись, куда могут вести три находящиеся в комнате двери, я попробовала открыть каждую. Первая была заперта снаружи. Вторая вела в небольшое прямоугольное патио, окруженное стенами. Какое-то время я озадаченно смотрела в небо, пока до меня наконец не дошло, что сейчас не утро, как я предположила при пробуждении, а вторая половина дня. Меня нисколько не встревожило то, что я проспала почти весь день; наоборот, я испытывала душевный подъем. Твердо веря в то, что страдаю бессонницей, я всегда безумно радовалась, когда помногу спала. Третья дверь вела в коридор. Стремясь отыскать Исидоро Балтасара, я направилась в гостиную; она была пуста. В аккуратной и незатейливой расстановке мебели было что-то отталкивающее. Нигде не видно было следов того, что вчера вечером кто-то сидел на кушетке или в креслах. Даже подушки замерли в строю, как по стойке "смирно". Столовая по другую сторону коридора выглядела столь же пустынной, столь же суровой. Ни один стул не был сдвинут с места. На полированной поверхности стола красного дерева не видно было ни крошки, ни пятнышка. Нигде ни следа того, что вчера вечером я сидела за этим столом с нагвалем Мариано Аурелиано и м-ром Флоресом и ужинала. В кухне, отделенной от столовой сводчатым переходом и холлом, я нашла кувшин, до половины наполненный чампуррадо (champurrado), и накрытое блюдо тамалес. Я была слишком голодна, чтобы их разогревать. Я налила себе полную кружку густого шоколада и съела три кукурузных кекса, надорвав обертку. Начиненные кусочками ананаса, изюмом и очищенным миндалем, они были божественно вкусны. Мне казалось совершенно немыслимым, что меня могли оставить в доме одну. И все же обволакивающая меня тишина чувствовалась постоянно. Это был не тот уютный покой, который окружает человека, когда люди намеренно соблюдают тишину, это была скорее оглушительная тишина обезлюдевшего места. Вероятность того, что меня здесь бросили одну, заставила меня поперхнуться куском кекса. По дороге в комнату Флоринды я останавливалась у каждой двери. -- Есть кто-нибудь дома? -- звала я, стуча в двери. Ответа не было. Я уже собиралась выходить, когда явственно услышала, как кто-то спросил: -- Кто там зовет? Голос был глубокий и хрипловатый, но кто это был, мужчина или женщина, я не могла сказать. Не могла я определить и направления, откуда он послышался, не говоря уже о том, из какой комнаты. Я вернулась на несколько шагов назад и крикнула еще раз, как можно громче, есть ли кто нибудь в доме. Дойдя до дальнего конца коридора, я постояла минуту в нерешительности перед закрытой дверью. Потом повернула ручку, тихонько приоткрыла щелку и боком скользнула внутрь. Зажмурив глаза, я прислонилась к стене и подождала, пока утихнет колотящееся в груди сердце. Вдруг кто-нибудь застанет меня здесь, виновато подумала я. Но любопытство по мере того, как я вдыхала воздух таинственности и колдовства, наполнявший комнату, брало верх над ощущением, что я поступаю как-то нехорошо. Тяжелые темные шторы были задернуты, и единственный свет излучал высокий торшер. Его огромный отделанный бахромой абажур отбрасывал круг желтого света на стоящий у окна шезлонг. В самом центре комнаты стояла кровать с балдахином и занавесками, похожая на трон и господствовавшая над всем пространством. Бронзовые и деревянные резные статуэтки, стоящие на четырех круглых столиках по углам комнаты, казалось, охраняли ее подобно неким небесным божествам. Книги, газеты и журналы высокой стопкой лежали на конторке с откидной крышкой и комоде. На изогнутом в форме полумесяца туалетном столике не было зеркала, а вместо щеток, гребней, флаконов с духами или косметикой на покрытой стеклом поверхности стоял набор хрупких кофейных чашечек. Нити жемчуга, золотые цепочки, кольца и броши свисали с их позолоченных краев, словно забытый кем-то клад. Два кольца я узнала; я видела их на руке Зойлы. Осмотр кровати я оставила напоследок. Почти благоговейно, так, словно это и в самом деле был трон, я отдернула занавеску и охнула от восторга: яркие цветные подушки на шелковом зеленом покрывале навели меня на мысль о полевых цветах на лугу. Но пока я вот так стояла посреди комнаты, мое тело начала сотрясать невольная дрожь. Я не могла не чувствовать, что тепло, загадочность и очарование, которым лучилась эта комната, было всего лишь иллюзией. Ощущение, что я шагнула в некий мираж, стало еще сильнее в третьей комнате. Сначала она тоже показалась теплой и уютной. Сам воздух ее был нежен и ласков. От стен, казалось, отражались отзвуки смеха. Но вся эта атмосфера тепла была лишь разреженным, мимолетным впечатлением, как и угасающий солнечный свет, который пробивался сквозь кисейные занавеси на лишенных стекол окнах. Как и в той комнате, здесь над всем пространством господствовала кровать. Она тоже была с балдахином и множеством разноцветных подушек, разбросанных с рассеянной небрежностью. У одной из стен стояла швейная машина; это была старая, крашеная кистью машина с ножным приводом. Рядом с ней стоял высокий книжный шкаф. Вместо книг полки были забиты рулонами отличного ситца, шелка, шерстяного габардина, аккуратно разложенными по цветам и сортам. На низком столике у окна красовались шесть разноцветных париков, надетых на специальные болванки. Среди них был и тот светлый, в котором я видела Делию Флорес, и темный с кудряшками, который Мариано Аурелиано натянул мне на голову у кофейни в Тусоне. Четвертая комната находилась несколько поодаль от остальных и по другую сторону холла. По сравнению с первыми двумя она казалась пустой. Последние лучи заходящего солнца, просеянные сквозь решетчатую стену, лежали на полу ковром из света и теней, колыхающимся квадратом прямоугольной мозаики. Немногочисленные предметы обстановки были расставлены так искусно, что пространство казалось большим, чем оно было на самом деле. Вдоль стен стояли низкие застекленные книжные полки. В дальнем углу в алькове стояла узкая кровать. Низко свисающее серо-белое клетчатое одеяло гармонировало с игрой теней на полу. Элегантный секретер розового дерева и не менее изящный стул черного дерева с украшениями из золоченой бронзы не только не смягчали ощущения голой пустоты в комнате, но даже усиливали его. Я знала, что это комната Кармелы. Я бы с удовольствием пересмотрела названия книг, стоящих за стеклами полок, но слишком велико было мое беспокойство. Я бросилась в коридор так, словно за мной кто-то гнался, и выбежала в патио. Там я села на один из плетеных стульев; я дрожала и вся покрылась потом, но руки мои похолодели, как лед. Не чувство вины бросило меня в дрожь,-- я нисколько не опасалась, что меня застигнут шныряющей по комнатам,-- но какое-то чужое свойство принадлежности к иному миру, которое излучали все эти прекрасно обставленные комнаты. Тишина, прилипшая к стенам, была неестественной. Это была тишина не временного отсутствия живущих здесь людей, а отсутствия чувств и переживаний, которыми обычно проникнуты обжитые пространства. Каждый раз, когда кто-нибудь называл этих женщин колдуньями или ведьмами, я смеялась в душе; они не действовали и не выглядели так, как, по моему разумению, должны были действовать и выглядеть ведьмы, -- драматически вычурно и зловеще. Но теперь я уже точно знала, что они в самом деле отличаются от иных человеческих существ. Меня пугало то, что сущность этого их отличия я не в состоянии не только понять, но даже представить. Моим беспокойным мыслям положил конец тихий скрип. Следуя за этим жутковатым звуком, я на цыпочках двинулась по коридору от спален в другой конец дома. Скрип доносился из помещения за кухней. Я подкралась едва слышно, но звук прекратился в тот самый момент, как я приложила ухо к двери. Стоило мне отодвинуться, как звук возобновился. Озадаченная, я снова прижала ухо к двери, и скрип тотчас умолк. Я придвигалась и отодвигалась несколько раз, а скрип то начинался, то умолкал, словно целиком зависел от моих действий. Решившись выяснить, кто же там прячется, -- или еще хуже, кто задался целью напугать меня, -- я взялась за дверную ручку. Дверь не открывалась, и я несколько минут провозилась с ручкой, прежде чем поняла, что дверь заперта и ключ оставлен в замке. То, что под замком в этой комнате, причем небезосновательно, могло находиться нечто опасное, пришло мне в голову лишь тогда, когда я оказалась внутри. Гнетущий полумрак цеплялся за тяжелые задернутые шторы, словно живое существо, приманивающие в эту огромную комнату тени из всего дома. Свет потускнел; вокруг того, что выглядело как мебельная рухлядь и причудливые огромные и маленькие фигуры из дерева и металла, сгущались тени. Тишину нарушил тот же скрипучий звук, который привел меня сюда. Тени по-кошачьи крались по комнате, будто в поисках жертвы. Оцепенев от ужаса, я следила за шторой, она пульсировала и дышала, словно чудовище из моих ночных кошмаров. Внезапно звук и движение прекратились; недвижная тишина оказалась еще страшнее. Только я повернулась к выходу, как тот же пульсирующий скрипучий звук раздался снова. Собравшись с духом, я пересекла комнату и отдернула штору. Обнаружив в двустворчатой стеклянной двери выбитое стекло, я громко расхохоталась. Ветер попеременно втягивал и выдувал штору сквозь эту дыру. Слабеющий предвечерний свет, заструившийся через отдернутую штору, передвинул тени в комнате и выхватил на стене овальное зеркало, наполовину скрытое одной из странных металлических фигур. Я протиснулась между изваянием и стеной и жадно уставилась в старинное венецианское зеркало; помутневшее и потрескавшееся от старости, оно так исказило мои черты, что я опрометью бросилась вон из комнаты. Через черный ход я вышла из дома. Широкая лужайка за домом была пустынна. Небо было еще светлое, но высокие фруктовые деревья вокруг лужайки уже сделались цвета сумерек. Над головой пролетела стая ворон; их черные хлопающие крылья гасили в небе свет, и ночь стремительно опускалась во двор. Совершенно подавленная, я села в отчаянии на землю и разревелась. Чем сильнее я плакала, тем большее удовольствие получала от рыданий во весь голос. Из приступа жалости к себе меня выхватил шорох грабель. Подняв глаза, я увидела тщедушного человечка, сгребавшего листья к небольшому костру у края лужайки. -- Эсперанса! -- крикнула я, бросившись к ней, но резко остановилась, поняв внезапно, что это не она, а какойто мужчина. -- Простите, -- пробормотала я, оправдываясь. -- Я обозналась. -- Я протянула руку и назвала себя. Я старалась не приглядываться к нему, но ничего не могла с собой поделать; у меня не было уверенности, что это не Эсперанса, переодетая мужчиной. Он подал мне руку, осторожно пожал мою и сказал: -- Я смотритель. -- Своего имени он мне не назвал. Его ладонь в моей показалась хрупкой, как птичье крылышко. Это был худой, довольно старый человек. И лицо его тоже походило на птичье, с острыми орлиными чертами и живыми глазами. Его белые волосы, словно перья, торчали хохолками. Однако напомнили мне Эсперансу не только его хрупкая фигура и птичья внешность, но и морщинистое бесстрастное лицо, глаза, блестящие и влажные, как глаза ребенка, и зубы, мелкие, квадратные и очень белые. -- Вы знаете, где Флоринда? -- спросила я. Он покачал головой, а я добавила: -- Вы знаете, где все остальные? Довольно долго он молчал, а потом так, словно я ни о чем его не спрашивала, повторил, что он смотритель. -- Я за всем присматриваю. -- В самом деле? -- спросила я, подозрительно его разглядывая. Он выглядел таким хрупким и тщедушным, что, похоже, не был в состоянии присматривать за чем бы то ни было, включая себя самого. -- Я за всем присматриваю, -- повторил он, ласково улыбнувшись, как будто это могло развеять мои сомнения. Он собрался было еще что-то сказать, но вместо этого пожевал задумчиво нижнюю губу, повернулся и снова принялся аккуратными ловкими движениями сгребать листья в кучку. -- А где все остальные? -- спросила я. Он окинул меня рассеянным взглядом, упершись подбородком в ладонь, держащую ручку грабель. Потом оглянулся с глупый улыбкой так, словно в любой момент ктонибудь
      мог материализоваться из-за фруктового дерева. С громким вздохом

нетерпения я повернулась, чтобы уйти. Он откашлялся и хриплым, дрожащим от старости голосом произнес: -- Старый нагваль взял Исидоро Балтасара с собой в горы. -- Он не смотрел на меня; его глаза всматривались куда-то вдаль. -- Через пару дней они вернутся. -- Дней! -- возмущенно взвизгнула я. -- А вы их правильно поняли? -- Расстроенная тем, что оправдались мои наихудшие опасения, я могла лишь пробормотать: -- Как он мог оставить меня здесь совершенно одну? -- Они уехали вчера вечером, -- сказал старик, подгребая в кучу листок, отнесенный ветром в сторону. -- Это невозможно, -- решительно возразила я. -- Мы только вчера вечером сюда прибыли. Поздним вечером, -- подчеркнула я. С полным безразличием к моему агрессивному грубому тону, да и к самому моему присутствию, старик поджег кучку листьев, находившуюся перед ним. -- Не оставил ли Исидоро Балтасар для меня какой-нибудь весточки? -- спросила я, присев рядом с ним на корточки. -- Может, записку или еще что? -- Внезапно мне захотелось закричать на него, но я не осмелилась, сама не знаю почему. Какое-то загадочное своеобразие внешности старика не давало мне покоя. Я не могла отделаться от мысли, что это переодетая Эсперанса. -- А Эсперанса тоже отправилась с ними в горы? -- спросила я. Мой голос дрогнул, потому что внезапно меня охватило отчаянное желание расхохотаться. Он ничем не смог бы убедить меня в том, что он действительно мужчина, разве что спустив штаны и предъявив мне свои гениталии. -- Эсперанса в доме, -- пробормотал он, не отводя глаз от кучки горящих листьев. -- Она в доме вместе со всеми. -- Что за чушь; ее в доме нет, -- грубо возразила ему я. -- В доме никого нет. Я искала их полдня. Я проверила каждую комнату. -- А она в маленьком домике, -- упрямо повторил старик, вглядываясь в меня так же пристально, как он глядел на горящие листья. Лукавая искра в его глазах вызвала во мне желание дать ему пинка. -- Каком маленьком ... -- Мой голос угас, когда я припомнила другой дом, виденный мною в момент приезда. Сама мысль об этом месте причинила мне почти физическую боль. -- Вы могли бы мне сразу сказать, что Эсперанса находится в маленьком домике, -- брюзгливо сказала я. Исподтишка я огляделась вокруг, но дома не было видно. Высокие деревья и стена за ними скрывали его из виду. -- Сейчас я пойду и посмотрю, в самом ли деле Эсперанса там, где вы говорите, -- сказала я, поднимаясь на ноги. Старик тоже встал и, повернувшись к ближайшему дереву, снял висевшую на нижней ветке масляную лампу и джутовый мешок. -- Боюсь, я не смогу тебе позволить идти туда одной, -- сказал он. -- Это еще почему? -- уязвленно возразила я. -- Возможно, вы об этом не знаете, но я здесь гостья Флоринды. И вчера вечером я побывала в маленьком домике. -- Я сделала небольшую паузу, а потом веско добавила: -- Я точно там была. Он внимательно меня выслушал, но лицо его выражало сомнение. -- Туда не так просто попасть, -- предупредил он меня наконец. -- Я должен приготовить для тебя тропу, я должен... -- Тут он оборвал себя на полуслове, явно не желая чего-то говорить. Он пожал плечами и повторил, что должен приготовить для меня "тропу". -- Что там еще готовить? -- раздраженно спросила я. -- Вы что, должны прорубаться через заросли чапарраля с помощью мачете? -- Я смотритель. Я готовлю тропу, -- упрямо повторил он и присел на землю, чтобы зажечь масляную лампу. Брызнув маслом на ветру, лампа вспыхнула ровным огнем. Его черты стали почти бесплотными, лишенными морщин, словно свет лампы сгладил отметины времени. -- Как только я закончу сжигать эти листья, я сам тебя туда отведу. -- Я помогу вам, -- предложила я. Совершенно ясно, что выжившего из ума старика надо было как-то ублажить. Я вслед за ним принялась обходить лужайку и собирать листья в кучки, которые он тут же сжигал. Как только зола остывала, он сметал ее в джутовый мешок. Мешок был окантован пластиком. Эта своеобразная деталь -- пластиковая окантовка -- пробудила полузабытые воспоминания детства. Пока мы сметали кучки золы в мешок, я рассказала ему, что когда я ребенком жила в деревушке вблизи Каракаса, меня по утрам часто будил шорох грабель. Тогда я выскальзывала из постели и на цыпочках пробиралась по коридору, мимо комнат моих родителей и братьев в салон, выходивший на площадь. Стараясь не скрипеть петлями, я открывала деревянные ставни на окнах и протискивалась через кованую решетку. Старик, чьей обязанностью была уборка площади, всегда встречал меня беззубой улыбкой, и вместе мы сгребали в кучки листья, опавшие за ночь,-- прочий сор убирался в мусорные ящики. Мы сжигали кучки листьев, а остывшую золу сметали в джутовый мешок с шелковой окантовкой. Он утверждал, что водяные феи, живущие в священном ручье в ближних горах, превращают эту золу в золотую пыль. -- А вы тоже знаете о феях, которые превращают золу в золотую пыль? -- спросила я, видя, как понравилась моя история смотрителю. Он не ответил, а только рассмеялся так весело и самозабвенно, что и я не смогла удержаться от смеха. Не успела я глазом моргнуть, как мы добрались до последней кучки золы у сводчатого прохода в углублении стены; узкие деревянные ворота были распахнуты настежь. За зарослями чапарраля, почти скрытый сумерками, стоял другой дом. В окнах его не было ни огонька, и он словно уплывал от меня в даль. Задавшись вопросом, не является ли этот дом плодом моего воображения, местом, запомнившимся в сновидении, я все время моргала и протирала глаза. Что-то здесь не так, решила я, вспомнив, как заходила прошлым вечером в дом ведьм вместе с Исидоро Балтасаром. Меньший дом стоял тогда справа от большего. Как же тогда, спрашивала я себя, могла я видеть это место из ведьминого заднего двора? Пытаясь сориентироваться в пространстве, я перемещалась то туда, то сюда, но не смогла определить, где нахожусь. Я наткнулась на старика, сидевшего на корточках у кучки золы, и упала. С поразительной ловкостью он поднялся и помог мне встать. -- Ты вся в золе, -- сказал он, отирая мне лицо завернутой манжетой своей защитной рубашки. -- Да вот же он! -- закричала я. Резко очерченным силуэтом на фоне неба ускользающий от меня дом показался всего в нескольких шагах. -- Вот он, -- повторяла я, подпрыгивая на месте, словно таким способом могла удержать этот дом на месте и во времени. -- Это настоящий дом ведьм, -- добавила я, остановившись перед стариком, чтобы он смог окончательно стереть золу с моего лица. -- Большой дом -- это всего лишь фасад. -- Дом ведьм, - - медленно сказал старик, смакуя каждое слово. Потом, отчего-то развеселившись, фыркнул. Он смел остатки золы в джутовый мешок и жестом велел мне пройти следом за ним в ворота. По обе стороны ворот, в отдалении от стены росли два апельсиновых дерева. Прохладный ветер шелестел в цветущих ветвях, но цветы были неподвижны; они не опадали на землю. На фоне темной листвы цветы были похожи на вырезанные из молочно-белого кварца. Два эти дерева, словно стражи, стояли на часах над узкой тропой. Тропа эта была белая и совершенно прямая, как линия, проведенная на местности под линейку. Старик передал мне масляную лампу, захватил пригоршню золы из джутового мешка и, прежде чем развеять ее над землей, несколько раз, словно взвешивая, пересыпал ее из ладони в ладонь. -- Не задавай вопросов и делай как я скажу, -- сказал он. Голос его уже не был хриплым; в нем появилась живость; он зазвучал энергично и убедительно. Он слегка нагнулся и, ступая задом наперед, принялся тонкой струйкой высыпать золу из мешка прямо на узкую тропинку. -- Ступай только на полоску золы, -- предостерег он меня. -- Иначе ты никогда не дойдешь до дома. Я закашлялась, чтобы скрыть нервный смешок. Вытянув руки вперед, я балансировала на полоске золы, как на туго натянутом канате. Каждый раз, когда мы останавливались, чтобы старик мог перевести дух, я оглядывалась на дом, из которого мы только что вышли; он, казалось, отдалялся все больше. А тот, что был перед нами, никак не становился ближе. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь оптический обман, но во мне росла смутная уверенность, что одна я ни за что не добралась бы ни до одного из домов. Словно почувствовав мое беспокойство, старик ободряюще похлопал меня по руке. -- Вот поэтому я и готовлю тропу. -- Он заглянул в свой мешок и добавил: -- Еще совсем немного, и мы будем там. Не забывай только ступать на полоску золы. Тогда ты сможешь в любое время безопасно перемещаться и вперед, и назад. Разум подсказывал мне, что этот человек сумасшедший. Однако тело мое знало, что без него и его золы мне конец. Я настолько была поглощена стараниями удержать ступни на этой едва заметной полоске, что страшно удивилась, когда мы наконец очутились перед входной дверью. Старик забрал у меня масляную лампу, прокашлялся и легонько постучал костяшками пальцев по резной панели. Не дожидаясь ответа, он толкнул дверь и вошел в дом. -- Не так быстро! -- крикнула я, боясь, что отстану. Я прошла за ним в узкий вестибюль. Он поставил масляную лампу на низкий столик. Затем, ни слова не говоря и не оглядываясь, он открыл дверь в дальнем конце и скрылся в темноте. Руководствуясь какими-то смутными воспоминаниями, я шагнула в тускло освещенную комнату и подошла прямо к лежащей на полу циновке. У меня не оставалось сомнений, что я уже побывала здесь прошлой ночью и спала на этой самой циновке. В чем, однако, я не была уверена, -- так это каким способом я вообще там оказалась. То, как Мариано Аурелиано нес меня на спине сквозь чапарраль, было еще свежо в моей памяти. Точно так же я была уверена, что проснулась в этой комнате, - - еще до того, как меня нес старый нагваль, -- а рядом со мной на циновке сидела Клара. Преисполнившись уверенности, что тотчас же получу все объяснения, я уселась на циновку. Масляная лампа замигала и погасла. Я скорее почувствовала, чем увидела вокруг себя движение людей и предметов. Из всех углов до меня доносился неясный шум голосов, мимолетные звуки. Из всего этого шума я различила знакомое шуршание юбок и тихий смешок. -- Эсперанса? -- прошептала я. -- Боже! Я так рада тебя видеть! -- Хотя именно ее я и ожидала увидеть, я все же испытала потрясение, когда она села рядом со мной на циновку. Я робко тронула ее за руку. -- Это я, -- заверила она меня. Только услышав ее голос, я окончательно уверилась, что это в самом деле Эсперанса, а не смотритель, успевший сменить штаны и рубашку на шуршащие нижние юбки и белое платье. А когда я почувствовала успокаивающее прикосновение ее ладони на моем лице, всякие мысли о смотрителе пропали. -- Как я сюда попала? -- спросила я. -- Тебя привел сюда смотритель, -- рассмеялась она. -- Ты разве не помнишь? -- Она повернулась к низкому столику и снова зажгла лампу. -- Я говорю о вчерашней ночи, -- пояснила я. -- Я знаю, что была здесь. Я проснулась на этой циновке. Рядом со мной была Клара. А потом здесь была Флоринда и остальные женщины... -- Мой голос замер, когда я вспомнила, что потом еще просыпалась в гостиной другого дома, а потом еще в кровати. Я тряхнула головой, словно это могло навести порядок в моих воспоминаниях. Я потерянно уставилась на Эсперансу, надеясь, что она восполнит эти пробелы. Я рассказала ей, как трудно мне было припомнить все события ночи в правильной последовательности. -- С этим у тебя не должно быть проблем, -- сказала она. -- Ступи на тропу сновидений, ты сейчас сновидишь-наяву. -- Ты хочешь сказать, что вот сейчас, в эту самую минуту, я сплю? -- спросила я насмешливо. И, наклонившись к ней, добавила: -- А ты тоже спишь? -- Мы не спим, -- повторила она, тщательно выговаривая каждое слово. -- Мы с тобой сновидимнаяву. -- И она воздела руки в жесте безнадежности. -- Я говорила тебе, что делать, в прошлом году. Помнишь? Внезапно меня осенила спасительная мысль, словно кто-то шепнул мне ее на ухо: когда сомневаешься, раздели все на две тропы -- тропу обычных, простых событий и тропу сновидений, ибо у каждой из них своя степень осознания. Я воспрянула духом, потому что знала, что первая тропа, которая подлежит проверке, -- это тропа сновидений; если данная ситуация не совпадает с этой тропой, стало быть тебе это не снится. Мой подъем быстро улетучился, когда я попыталась проверить тропу сновидений. У меня не было никакого представления ни о том, как это сделать, ни даже о том, что такое эта тропа сновидений. Хуже того, я не могла вспомнить, кто мне это сказал. -- Я, -- сказала Эсперанса за моей спиной. -- Ты далеко зашла в мир сновидений. Ты почти вспомнила, что я говорила тебе в прошлом году, на другой день после пикника. Тогда я тебе сказала, что когда сомневаешься, находишься ты в сновидении или бодрствуешь, надо проверить тропу, по которой приходят сны, -- то есть осознание, присущее нам в сновидениях, -- ощупав предмет, с которым ты контактируешь. Если ты сновидишь, тогда твое ощущение возвращается к тебе, как эхо. Если оно не возвращается, тогда ты не сновидишь. Она с улыбкой ущипнула меня за бедро и сказала: -- Проделай-ка это с циновкой, на которой ты лежишь. Почувствуй ее ягодицами; если ощущение вернется, тогда ты сновидишь. К моим занемевшим ягодицам не вернулось никакое ощущение. Собственно говоря, я сама настолько занемела, что не чувствовала под собой циновки. Мне показалось, что я лежу на твердых плитах двора. У меня было сильное желание сказать ей, что все должно быть наоборот -- если ощущение вернется, то, стало быть, ты бодрствуешь, -- но я вовремя сдержалась. Ибо я знала вне всякого сомнения, что ее слова о "возвращающемся к нам ощущении" не имели никакого отношения к нашему общепринятому знанию о том, что такое ощущение. Различие между состоянием бодрствования и сновидения-наяву все еще ускользало от меня, и все же я была уверена, что его смысл не имел ничего общего с обычным для нас пониманием осознания. Но в тот момент слова сорвались с моих губ совершенно бесконтрольно. -- Я знаю, что я сновижу-наяву, вот и все. Я чувствовала, что приближаюсь к новому, более глубокому уровню понимания, но все еще не могла постичь его. -- Мне хотелось бы знать, когда это я заснула? -- спросила я. -- Я уже говорила тебе, что ты не спишь. Ты сновидишь наяву. Я непроизвольно рассмеялась тихим нервным смешком. Она не заметила этого либо не придала значения. -- Когда состоялся переход? -- спросила я. -- Когда смотритель помогал тебе пересечь чапарраль, а ты сосредоточилась на том, чтобы ступать по золе. -- Он, должно быть, меня загипнотизировал! -- воскликнула я не слишком вежливым тоном. И тут я что-то бессвязно заговорила, путаясь в словах, неся бессмыслицу, пока наконец не расплакалась, обвиняя их всех. Эсперанса наблюдала за мной молча, приподняв брови и широко раскрыв от удивления глаза. Я тотчас устыдилась собственной вспышки, но в то же время была рада, что выговорилась, потому что на меня короткой волной накатило облегчение, как это бывает после резкого столкновения. -- Твое замешательство, -- продолжила она, -- происходит от твоей способности легко переходить из одной степени осознания в другую. Если бы ты, как все остальные, тяжкими усилиями достигла гладкого перехода, тогда ты бы знала, что сновидение-наяву -- это не гипноз. -- Она немного помолчала и тихо закончила: -- Сновидение-наяву -- это самое утонченное состояние, которого может достигнуть человек. Она отвела взгляд куда-то в комнату, словно более точные объяснения мог дать ей кто-то, скрывающийся в тени. Затем она повернулась ко мне и спросила: -- Ты ела чтонибудь?
      Резкая смена темы застала меня врасплох, и я начала

заикаться. Овладев собой, я рассказала ей, что действительно поела пирожков. -- Я была так голодна, что даже не стала их разогревать; они были такие вкусные. Лениво играя шалью, Эсперанса попросила меня подробно рассказать, что я делала после того, как проснулась в комнате Флоринды. Как если бы мне дали напиток, заставляющий говорить правду, я выболтала гораздо больше, чем собиралась. Но Эсперанса, похоже, ничего не имела против того, что я рыскала по комнатам женщин. Не произвело на нее впечатления и то, что я знала, кому какая комната принадлежит. Однако ее бесконечно заинтересовала моя встреча со смотрителем. С улыбкой откровенного ликования на лице она слушала мой рассказ о том, как я приняла за нее этого человека. Когда же я упомянула, что в какой-то момент готова была попросить его спустить штаны, чтобы проверить его половые органы, она согнулась пополам на циновке, визжа от хохота. Она склонилась надо мной и вызывающе прошептала на ухо: -- Я развею твои опасения. -- В глазах ее сверкнул озорной огонек, и она добавила: -- Я покажу тебе свои. -- В этом нет нужды, Эсперанса, -- пыталась я ее отговорить. -- Я нисколько не сомневаюсь, что ты женщина. -- Никогда нельзя быть уверенным, кто ты на самом деле, -- небрежно отмела она мои уговоры. Невзирая на мое смущение, вызванное не столько ее неминуемым обнажением, сколько мыслью о том, что мне придется смотреть на ее старое морщинистое тело, она улеглась на циновку и с большим изяществом медленно подняла юбки. Мое любопытство взяло верх над смущением. Я уставилась на нее, раскрыв рот. Трусиков на ней не было. Не было и волос на лобке. Ее тело было невероятно юным, плоть крепкой и упругой, с тонко очерченными мускулами. Вся она была одного цвета, ровного розового с оттенком меди. На коже не было ни растяжек, ни разбухших вен: ничто не обезображивало ее гладкого живота и ног. Я протянула руку, чтобы коснуться ее, словно мне нужно было убедиться в том, что ее шелковистая гладкая кожа существует на самом деле, а она раскрыла пальцами половые губы. Я отвернулась, но не столько от смущения, сколько борясь с противоречивыми чувствами. Дело здесь было не в наготе, мужской или женской. В доме я росла довольно свободно; никто особенно не заботился, чтобы не попадаться другим на глаза нагишом. Во время учебы в школе в Англии я однажды летом получила приглашение провести пару недель в Швеции, в доме подруги у моря. Вся семья принадлежала к колонии нудистов, и все они поклонялись солнцу каждой клеточкой своей обнаженной кожи. Вид нагой Эсперансы был для меня чем-то совершенно иным. Меня охватило ни на что не похожее возбуждение. Женские половые органы никогда прежде не привлекали моего особого внимания. Разумеется, я тщательно изучила себя в зеркале со всех мыслимых точек. Приходилось мне видеть и порнографические фильмы, но я их не только невзлюбила, но даже сочла оскорбительными. Столь близкая нагота Эсперансы потрясла меня, потому что я всегда считала свои сексуальные реакции чем-то само собой разумеющимся. До сих пор я полагала, что коль скоро я женщина, то и возбудить меня может только мужчина. Когда Эсперанса вдруг поднялась с циновки и сняла блузку, я громко охнула и уперлась глазами в пол, пока от моего лица и шеи не отхлынуло лихорадочное щекочущее ощущение. -- Посмотри на меня! -- нетерпеливо потребовала Эсперанса. Глаза ее сверкали; щеки горели. Она была совершенно нагая. У нее было хрупкое, изящное тело, но оно казалось больше и крепче, чем в одежде. Ее груди были упруги и остры. -- Потрогай их! -- скомандовала она тихо и маняще. Ее слова эхом прокатились по комнате, как бесплотный звук, гипнотизирующий ритм, наполнивший колебаниями воздух, не звук даже, а пульсация, которую нельзя услышать, но можно только ощутить, которая становилась все мощнее и ускорялась, пока не слилась с ритмом моего сердца. Потом все, что я услышала и почувствовала, -- был смех Эсперансы. -- А может, смотритель все же прячется где-нибудь здесь? -- спросила я, когда оказалась в силах заговорить. Меня внезапно одолела подозрительность и чувство вины за собственную дерзость. -- Надеюсь, нет! -- воскликнула она в таком замешательстве, что я засмеялась. -- Где же он? -- спросила я. Ее глаза широко раскрылись, потом она улыбнулась так, словно собиралась рассмеяться. Но она тотчас стерла с лица веселье и серьезным тоном заявила, что смотритель должен быть где-то в усадьбе и что он присматривает за обоими домами, но в любом случае ни за кем не шпионит. -- Он и в самом деле смотритель? -- спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало скептически. -- Я не хочу злословить на его счет, но с виду он ни за чем не в состоянии присматривать. Эсперанса, хихикнув, сказала, что его тщедушность обманчива. -- Он на многое способен, -- уверила она меня. -- Ты должна держать с ним ухо востро; он любит молоденьких девушек, особенно блондинок. -- Она наклонилась поближе и, словно боясь быть подслушанной, шепнула мне на ухо: -- А к тебе он не приставал? -- О Боже, нет! -- вступилась я за него. -- Он был исключительно вежлив и очень мне помог. Это просто... -- Мой голос замер до шепота, а внимание странным образом переместилось на меблировку комнаты, которую я не могла разглядеть, потому что слабо горящая масляная лампа отбрасывала на окружение больше теней, чем света. Когда же мне наконец удалось снова сосредоточить внимание на ней, смотритель меня больше не волновал. Все, о чем я была в состоянии думать с упорством, которого не в силах была с себя стряхнуть, -- это почему Исидоро Балтасар отправился в горы, не дав мне об этом знать, не оставив даже записки. -- Почему он вот так меня бросил? -- спросила я, повернувшись к Эсперансе. -- Он ведь сказал кому-нибудь, когда вернется. -- И, увидев ее всезнающую ухмылку, я воинственно добавила: -- Я уверена, ты знаешь, что тут происходит. -- Нет, не знаю, -- решительно заявила она, совершенно не желая понять моего состояния. -- Меня такие вещи не волнуют. И тебя тоже не должны волновать. Исидоро Балтасар уехал, и дело с концом. Он вернется через пару дней, через пару недель. Кто знает? Все зависит от того, что произойдет в горах. -- Все зависит? -- взвизгнула я. Отсутствие у нее всякого сочувствия и понимания было мне отвратительно. -- А как же я? -- задала я вопрос. -- Не могу же я сидеть здесь неделями. -- Почему бы и нет? -- невинно поинтересовалась Эсперанса. Я посмотрела на нее как на слабоумную, потом выпалила, что мне нечего надеть, что мне вообще здесь нечего делать. Список моих жалоб был бесконечен, и они лились бурным потоком, пока я не выговорилась. -- Я просто должна отправиться домой, оказаться в привычной для меня обстановке, -- закончила я. Почувствовав, что вот-вот разревусь, я изо всех сил постаралась сдержаться. -- В привычной? -- Эсперанса медленно повторила слово, будто пробуя его на вкус. -- Ты можешь уехать, когда пожелаешь. Никто не станет тебя удерживать. Тебя без особого труда можно будет доставить до границы, где ты сядешь на рейсовый автобус до Лос-Анжелеса. Я кивнула, не решаясь что-либо сказать. Этого я тоже не хотела. Я не знала, чего хотела, но одна мысль об отъезде была для меня невыносимой. Я каким-то образом знала, что если уеду, то никогда больше не отыщу этих людей, не говоря уже об Исидоро Балтасаре в Лос-Анжелесе. И я безудержно разрыдалась. Словами я не могла бы этого выразить, но беспросветность жизни и будущего без них была для меня невыносимой. Я не заметила, как Эсперанса вышла из комнаты, не заметила, как она вернулась. Я вообще ничего бы не заметила, если бы у меня под носом не поплыл божественный аромат горячего шоколада. -- Поев, ты почувствуешь себя лучше, -- заверила она меня, ставя поднос мне на колени. С неспешной ласковой улыбкой она уселась рядом со мной и призналась, что нет лучшего средства от печалей, чем шоколад. Я была с ней совершенно согласна. Я сделала пару неуверенных глотков и съела несколько свернутых трубочкой блинчиков с маслом (tortillas). Я сказала ей, что хотя не знаю ни ее, ни кого-либо из ее друзей, я не могу себе представить, что больше никогда их не увижу. Я признала, что с ней и с ее группой я чувствовала себя так свободно и непринужденно, как никогда прежде. Это было странное чувство, объясняла я, частью физическое, частью психологическое, и совершенно не поддающееся анализу. Я могла описать его только как ощущение благополучия и уверенности, которое я наконец обрела там, где было мое настоящее место. Эсперанса точно знала то, что я пыталась выразить словами. Она сказала, что став частью мира магов даже на короткое время, человек уже не может без него обойтись. Причем главную роль, подчеркнула она, играет здесь не время, проведенное в нем, а насыщенность встреч. -- А твои встречи были очень насыщенными, -- сказала она. -- В самом деле? -- спросила я. Эсперанса с искренним удивлением подняла брови, затем немного театрально потерла подбородок, словно раздумывала над проблемой, не имеющей решения. После долгого молчания она, наконец, произнесла: -- Тебе будет легче идти, как только ты осознаешь, что возврата к твоей прежней жизни больше нет. Ее голос, хотя и тихий, прозвучал с исключительной силой. На какой-то момент ее глаза уперлись в мои, и в это мгновение я поняла, что означают ее слова. -- Ничто больше не будет для меня таким, как прежде, -- тихо промолвила я. Эсперанса кивнула. -- Ты вернешься в мир, но не в твой прежний мир и не в твою прежнюю жизнь, -- сказала она, поднимаясь с циновки неожиданно величественно, как это умеют делать люди маленького роста. Она устремилась было к двери, но тут же резко остановилась. -- Когда делаешь что-нибудь, не зная зачем ты это делаешь, -- это безумно интересно, -- сказала она обернувшись ко мне. -- Но еще интереснее затевать что-нибудь, не зная, что из этого получится. Я была категорически не согласна. -- Я должна знать, что делаю, -- заявила я. -- Я должна знать, к чему это меня приведет. Она вздохнула и развела руки в комическом отчаянии. -- Свобода -- это жутко страшная вещь, -- резко сказала она, и не успела я ей ответить, как она ласково добавила: -- Свобода требует спонтанных действий. Ты не имеешь представления, что значит спонтанно чему-нибудь предаться... -- Спонтанно все, что я делаю, -- перебила я. -- Почему, по-твоему, я здесь очутилась? Ты думаешь, я долго раздумывала, ехать мне сюда или нет? Она вернулась на циновку и довольно долго стояла, глядя на меня сверху вниз, прежде чем сказала: -- Разумеется, ты над этим не раздумывала. Но твои спонтанные действия вызваны скорее отсутствием мысли, чем актом самозабвенного порыва. -- Она топнула ногой, чтобы я снова не перебила ее. -- Истинно спонтанное действие -- это такое, при котором ты всецело отдаешь себя, но только после глубоких раздумий, -- продолжала она. -- Это действие, при котором все за и против были учтены и впоследствии отметены, ибо ты ничего не ждешь, ни о чем не жалеешь. Именно такими актами маги приманивают свободу. -- Я не маг, -- буркнула я вполголоса, потянув за подол ее платья, чтобы она не уходила. Но она ясно дала мне понять, что не заинтересована в продолжении беседы. Я вышла вслед за ней из дома и отправилась через лужайку по тропе, ведущей к другому дому. Как и смотритель, она тоже велела мне ступать только по полоске золы. -- Иначе, -- предостерегла она, -- ты провалишься в бездну. -- В бездну? -- неуверенно переспросила я, оглядываясь на окружающие нас с обеих сторон густые заросли чапарраля. Поднялся легкий ветерок. Из мрачной густоты теней послышались голоса и шепот. Я инстинктивно ухватилась за юбку Эсперансы. -- Ты слышишь их? -- спросила она, обернувшись ко мне. -- Кого я должна слышать? -- хрипло пробормотала я. Эсперанса придвинулась ближе и, словно боясь, что нас услышат, прошептала мне на ухо: -- Сурэмы из иного времени; с помощью ветра они, вечно бодрствуя, бродят по пустыне. -- То есть это призраки? -- Они не призраки, -- сказала она тоном, не допускающим возражений, и пошла дальше. Я очень старалась ступать только на полоску золы и не выпускала из рук ее юбки, пока она резко не остановилась посреди патио в большом доме. Она немного поколебалась, словно не в силах решить, в какую часть дома меня отвести. Затем она отправилась плутать по различным коридорам, то и дело сворачивая, пока мы наконец не вошли в просторную комнату, которую я как-то пропустила при обследовании дома. Стены до потолка были уставлены книгами. В одном конце комнаты стоял крепкий, длинный деревянный стол; в другом ее конце висел белый, с оборками, ручной вязки гамак. -- Какая чудесная комната! -- воскликнула я.-- Чья она? -- Твоя, -- любезно предложила Эсперанса. Она подошла к деревянному комоду у двери и открыла его. -- Ночи холодные, -- предупредила она, передавая мне три толстых шерстяных одеяла. -- То есть я могу здесь спать? -- восхищенно спросила я. Все мое тело затрепетало от наслаждения, когда я, вымостив гамак одеялами, улеглась в него. Ребенком я часто спала в гамаке. Со вздохом удовольствия я покачалась в нем немного, потом подняла ноги в гамак и растянулась во весь рост. -- Уметь спать в гамаке - - это все равно что уметь ездить на велосипеде, этому никогда не разучишься, -- сказала я ей. Но меня никто не слышал. Я и не заметила, как она ушла.

Глава 11 Я выключила свет и совершенно неподвижно лежала в гамаке,

убаюканная звуками большого дома, странным поскрипыванием и журчанием воды, тонкой струйкой вытекавшей из керамического фильтра за дверью. Внезапно, безошибочно различив звук шагов по коридору, я рывком села. Кто это может быть в такой час? На цыпочках я пересекла комнату и прижала ухо к двери. Шаги были тяжелые. По мере того, как они приближались, мое сердце колотилось все сильнее и громче. Они остановились у моей двери. Стук в дверь был резок и, хотя я его ожидала, заставил меня вздрогнуть. Свалив стул, я отскочила назад. -- Тебе привиделся кошмар? -- спросила Флоринда, заходя в комнату. Она оставила дверь полуоткрытой, так что свет из коридора проникал внутрь. -- Я думала, ты будешь рада услышать звук моих шагов, -- сказала она с насмешливой улыбкой. -- Я не хотела подкрадываться к тебе незаметно. -- Она подняла стул и повесила на спинку пару штанов защитного цвета и такую же рубашку. -- С наилучшими пожеланиями от смотрителя. Он сказал, что ты можешь взять их себе. -- Взять себе? -- повторила я, подозрительно разглядывая одежду. Она выглядела чистой и выглаженной. -- А чем плохи мои джинсы? -- Во время долгой поездки за рулем в Лос-Анжелес тебе будет удобнее в этих штанах, -- сказала Флоринда. -- Но я не хочу уезжать! -- встревоженно крикнула я. -- Я останусь здесь, пока не вернется Исидоро Балтасар. Флоринда засмеялась, но потом, увидев, что я готова заплакать, сказала: -- Исидоро Балтасар вернулся, но ты можешь остаться еще, если хочешь. -- О нет, я не хочу! -- воскликнула я. Тревога -- вот все, что я чувствовала последние два дня, все остальное забылось. То же самое случилось и со всеми вопросами, которые я хотела задать Флоринде. Единственное, о чем я могла думать, -- это о возвращении Исидоро Балтасара. -- Можно ли его увидеть сейчас? -- спросила я. -- Боюсь, что нет. Я бросилась из комнаты, но Флоринда остановила меня. С первого раза ее заявление не подействовало на меня. Я пристально смотрела на нее, не понимая, и она повторила, что нет возможности видеть нового нагваля сегодня вечером. -- Почему? -- смущенно спросила я. -- Уверена, что ему бы хотелось меня увидеть. -- Я тоже в этом уверена, -- охотно согласилась она. -- Но он крепко спит, и тебе нельзя его будить. -- Отказ был настолько болезненным, что единственное, что я могла делать, это молча глядеть на нее. Флоринда долго смотрела в пол, потом внимательно взглянула на меня. Она была печальна. На мгновение я поверила, что она смягчится и позволит мне увидеть Исидоро Балтасара. Вместо этого она повторила с резкой окончательностью: -- Боюсь, что ты не сможешь увидеть его сегодня. Поспешно, будто боясь, что все еще возможно изменить решение, она обняла и поцеловала меня, потом вышла из комнаты. Выключив свет в доме, она вернулась из темноты коридора, чтобы взглянуть на меня и сказать: -- А сейчас отправляйся спать. Я провела без сна несколько часов. Ближе к рассвету я наконец встала и надела вещи, которые принесла Флоринда. Одежда пришлась впору, кроме штанов, которые я была вынуждена подвязать на талии куском веревки -- у меня не было с собой ремня. С обувью в руках я прокралась по коридору мимо комнаты смотрителя к заднему выходу. Помня о скрипящих петлях, я осторожно, без единого звука открыла дверь. Снаружи было все еще темно, хотя легкое голубое сияние уже разливалось по небу на востоке. Я побежала к арочному проходу, встроенному в стену остановившись на мгновение у двух деревьев, охранявших снаружи тропинку. Аромат цветущих апельсинов наполнял воздух. Всякие сомнения, которые могли быть у меня по поводу того, пересекать ли чапарраль, рассеялись, когда я обнаружила свежую золу, разбросанную по земле. Больше ни о чем не думая, я помчалась к другому дому. Дверь была приоткрыта. Я вошла не сразу. Присев под окном, я подождала каких-либо звуков. Почти сразу же раздался громкий храп. Я немного послушала и вошла внутрь. Ведомая отчетливым звуком храпа, я прошла прямо в комнату в глубине дома. В темноте я едва могла различить силуэт спящего на соломенной циновке, но уже не сомневалась, что это Исидоро Балтасар. Боясь, что он может испугаться, если его внезапно разбудить, я вернулась в переднюю комнату и села на кушетку. Я была так взволнована, что не могла спокойно сидеть и, будучи вне себя от радости, думала о том, что в любое мгновение он может проснуться. Дважды на цыпочках я возвращалась в комнату и смотрела на него. Он повернулся во сне и больше не храпел. Должно быть, я задремала на кушетке, когда почувствовала сквозь прерывистый сон, что кто-то стоит в комнате и, полупроснувшись, прошептала: -- Я жду, когда проснется Исидоро Балтасар, -- но знала, что не произвела ни звука. Я сделала сознательную попытку сесть, но шаталась от головокружения, пока не сумела сфокусировать глаза на человеке, стоящем рядом со мной. Это был Мариано Аурелиано. -- Исидоро Балтасар все еще спит? -- спросила я его. Старый нагваль долго и пристально смотрел на меня. Проверяя, не сон ли это, я смело потянулась к его руке, чтобы только прикоснуться. Она обожгла меня, как огонь. Он поднял брови, удивляясь моим действиям. -- Ты не сможешь увидеть Исидоро Балтасара до наступления утра. -- Он говорил медленно, как будто произносить слова стоило ему больших усилий. Прежде чем я имела возможность сказать, что уже все равно утро и что я подожду Исидоро Балтасара на кушетке, я почувствовала горящую руку Мариано Аурелиано у себя на спине, выталкивающую меня к порогу. -- Возвращайся в свой гамак. Внезапно поднялся ветер. Я обернулась, чтобы возразить, но Мариано Аурелиано уже не было. Ветер отдавался у меня в голове как низкого звучания гонг. Звук становился все тише и тише, пока не превратился в пустую вибрацию. Я раскрыла рот, чтобы продлить последнее слабеющее эхо. Я проснулась у себя в гамаке, одетая в принесенные Флориндой вещи. Автоматически, почти без мыслей, я вышла из дома и прошла во двор меньшего дома. Дверь была закрыта. Я несколько раз постучало, потом позвала, но никто не ответил. Я попыталась влезть в дом через окно, но окна тоже были на замке. Это так потрясло меня, что слезы навернулись на глаза. Я взбежала на холм на маленькую поляну рядом с дорогой, -- единственное место, где можно запарковать машину. Фургона Исидоро Балтасара здесь не было. Я некоторое время шла вдоль грунтовой дороги, ища свежие следы колес автомобиля. Но их тоже не было. Расстроенная более чем когда бы то ни было, я вернулась в дом. Зная, что бесполезно искать женщин в их комнатах, я остановилась в центре внутреннего дворика и завопила, зовя Флоринду на самых верхних нотах. Не было ни звука, кроме эха моего собственного голоса, разносившегося вокруг меня. Бесчисленное количество раз я припоминала, что сказала Флоринда, но не могла ничего понять. Единственная вещь, в которой я могла быть уверена, -- это то, что Флоринда заходила ко мне в комнату в середине ночи, чтобы принести вещи, которые сейчас на мне. Ее посещение и заявление, что Исидоро Балтасар возвратился, должно быть, вызвали у меня живые сны. Чтобы прекратить свои спекуляции о том, почему я одна в доме -- казалось, не было даже смотрителя, -- я начала мыть полы. Уборка всегда оказывала на меня успокаивающий эффект. Я убрала все комнаты и кухню, когда услышала специфический звук мотора фольксвагена. Я выбежала на холм и так бурно бросилась к Исидоро Балтасару, прежде чем он выбрался из фургона, что повалила его на землю. -- Я все еще не могу ничего понять, -- смеялся он, крепко обнимая меня. -- Ты была единственной, о ком нагваль говорил мне так много. Знаешь ли ты, что я чуть не умер, когда они приветствовали тебя? Он не ждал, пока я что-нибудь скажу, но снова сжал меня в объятиях и, смеясь, опустил на землю. Затем, как будто какой-то ограничивающий барьер разрушился внутри у него, он начал говорить без остановки. Он сказал, что знал обо мне уже год; нагваль говорил, что вверяет ему таинственную девушку. Метафорически он описал ее: "двенадцать часов утра ясного дня, ни ветреного, ни тихого, ни холодного, ни теплого, что-то среднее между всем этим, руководимое лишь безумием". Исидоро Балтасар сознался, что был настоящим ослом, когда немедленно решил, что нагваль так представляет ему его подружку. -- Что это еще за подружка? -- коротко оборвала его я. Он сделал резкое движение рукой, решительно недовольный моими словами. -- Это рассказ не о фактах, -- огрызнулся он. -- Речь идет о представлениях. Ты можешь видеть, какой я идиот. -- Его раздражение быстро сменилось чудесной улыбкой. -- Представляешь, я на самом деле поверил, что сам смогу узнать, кто эта девушка. -- Он остановился на мгновение, потом тихо добавил, -- я даже представлял замужнюю женщину с детьми при этом поиске. Он глубоко вздохнул, затем ухмыльнулся и сказал: -- Мораль этой истории в том, что в мире магов каждый должен свести на нет свое эго, или всем нам конец. Ведь в этом мире нет способа для таких нормальных людей, как мы, предсказывать что-либо. Потом, заметив, что я плачу, он взял меня за плечи и, удерживая на расстоянии длины рук, тревожно и внимательно посмотрел на меня. -- Что с тобой, нибелунга? -- Ничего, на самом деле ничего, -- я смеялась между всхлипами, вытирая слезы. -- У меня нет абстрактного ума, который может беспокоиться о мире абстрактных историй, -- добавила я таким циничным тоном, каким только могла. -- Я беспокоюсь о здесь и теперь. Ты даже не представляешь, что я пережила в этом доме. -- Конечно, я очень хорошо представляю, -- отпарировал он с нарочитой резкостью. -- Я бываю здесь уже в течение многих лет. -- Он осмотрел меня глазами инквизитора и спросил: -- Мне очень хотелось бы знать, почему ты не сказала мне, что ты уже была с ними? -- Я собиралась, но не чувствовала, что это важно, -- прошептала я в смущении. Потом мой голос зазвучал решительно и спокойно, и слова непроизвольно потекли из моих уст. -- Оказывается, встреча с ними была единственной важной вещью из всего, что я когда-либо в жизни делала. Чтобы скрыть удивление, я немедленно начала жаловаться, что меня оставили в доме совсем одну. -- У меня не было возможности сообщить тебе, что я уйду в горы с нагвалем, -- прошептал он с внезапной неудержимой улыбкой. -- Я обо всем этом уже забыла, -- уверила я его. -- Я говорю о сегодняшнем дне. Сегодня утром, проснувшись, я ожидала, что ты будешь здесь. Я была уверена, что ты провел ночь в маленьком доме и спал на соломенном матрасе. Когда же не смогла найти тебя, то запаниковала. Видя его озадаченное лицо, я рассказала о полуночном визите Флоринды, о последующем сне, и о том, как, проснувшись сегодня утром, я оказалась одна в доме. Я говорила бессвязно, так как все мои мысли и слова смешались, однако не могла остановиться. -- Есть так много вещей, которые я не могу принять, -- сказала я, положив конец обличительной речи. -- Я даже не могу опровергнуть их. Исидоро Балтасар не сказал ни слова. Он смотрел на меня внимательно, как будто ожидал, что я продолжу, его брови поднялись от удивления и стали похожи на арку. У него было худое и вытянутое лицо цвета дыма. От его кожи веяло странной прохладой и слабым запахом почвы, словно он провел свою жизнь под землей в пещере. Все мои суматошные мысли исчезли, когда я посмотрела в его зловещий левый глаз с ужасным, безжалостным взглядом. В этот момент больше не имело значения, что было истинной правдой, а что -- иллюзией, сном без сна. Я беззвучно засмеялась, чувствуя себя легкой, как ветер. Потом начала ощущать невыносимую тяжесть, опускавшуюся на мои плечи. Я узнала это. Флоринда, Мариано Аурелиано, Эсперанса и смотритель -- все они имели такой глаз. Предопределенный навсегда быть без чувств, без эмоций, этот глаз отражал пустоту. Как если бы сам глаз был открыт достаточно, но внутри века -- как в глазу ящерицы -- прикрытый слева зрачок. Прежде чем я успела чтонибудь сказать о его глазе мага, Исидоро Балтасар закрыл оба глаза на мгновение. Когда он открыл их снова, это были совсем одинаковые, темные и сияющие от смеха глаза, а магический глаз исчез, словно иллюзия. Он обнял меня одной рукой за плечи, и мы пошли вверх на холм. -- Возьми свои вещи, -- сказал он как раз перед тем, как мы подошли к дому. -- Я подожду тебя в машине. Было странным то, что он не пошел со мной, но я отчего-то не спросила почему. Только когда я собирала свои немногочисленные вещи, мне пришло на ум, что, возможно, он боялся женщин. Это допущение заставило меня беззвучно смеяться: я внезапно знала с уверенностью, которая изумляла, что единственное, чего Исидоро Балтасар не боится, -- это женщины. Я все еще смеялась, когда подошла к фургону у подножия холма. Я раскрыла было рот, чтобы описать Исидоро Балтасару причину своего веселья, но вдруг странные и неистовые эмоции потоком хлынули на меня. Удар был такой силы, что я не могла говорить. То, что я чувствовала, не было сексуальным влечением, не было это и платонической привязанностью. Это не было похоже на чувство, которое я испытывала к моим родителям, братьям и друзьям. Я просто любила его любовью, не запятнанной никакими ожиданиями, сомнениями, страхами. Как будто я сказала обо всем этом без звука, Исидоро Балтасар обнял меня так горячо, что стало трудно дышать. Мы выехали очень медленно. Я выглянула из окна машины, надеясь заметить фигуру смотрителя среди фруктовых деревьев. -- Странно чувствуешь себя, когда так уезжаешь, -- размышляла я, усаживаясь обратно на свое сиденье. -- Конечно, Флоринда попрощалась со мной прошлой ночью. Но я бы хотела поблагодарить Эсперансу и смотрителя. Грунтовая дорога вела вокруг холма, и когда мы достигли крутого поворота, стала видна задняя часть маленького дома. Исидоро Балтасар остановил машину и выключил мотор. Он указал на хрупкого старика, сидящего на деревянном ящике перед домом. Я хотела выскочить из машины и взбежать на холм, но он вернул меня. -- Только помаши ему, -- прошептал он. Смотритель поднялся с ящика. Его свободный жакет и брюки развевались на ветру, словно крылья. Он тихо засмеялся, потом наклонился назад и, слившись с порывом ветра, сделал двойное сальто назад. Мгновение он казался подвешенным высоко в воздухе. Он не приземлился на землю, но исчез, как будто бы ветер унес его прочь. -- Куда он ушел? -- прошептала я в благоговении. -- На другую сторону, -- Исидоро Балтасар смеялся с детским восхищением. -- Это его способ сказать тебе "до свидания". Он сел в машину, и мы снова двинулись. Он подшучивал надо мной, поглядывал на меня время от времени и передразнивал. -- Что тебя беспокоит, нибелунга? -- спросил он наконец. -- Ты знаешь кто он, разве нет? -- произнесла я обвиняюще. -- Он не смотритель, ведь так? Исидоро Балтасар слегка нахмурился, затем после долгого молчания напомнил мне, что для меня нагваль Хуан Матус был Мариано Аурелиано. Он уверил меня, что должны быть очень важные причины в том, что я знаю его под этим именем. -- Я уверен, что у старика есть очень веские основания для того, чтобы не открывать тебе свое имя. Я доказывала, что с тех пор, как я знаю, кто такой Мариано Аурелиано, я не вижу смысла в таком странном поведении старика. -- И еще, -- подчеркнула я самодовольно. -- Я знаю, кто такой смотритель. -- Я мельком взглянула по сторонам, чтобы видеть реакцию Исидоро Балтасара. Его лицо ничего не выражало. -- Как и все люди в мире магов, смотритель -- маг, -- сказал он. -- Но ты не знаешь, кто он. -- Он на мгновение повернулся ко мне, а затем опять сконцентрировался на дороге. -- После всех этих лет я точно не знаю, кем любой из магов является на самом деле, в том числе нагваль Хуан Матус. Так как я с ним уже долго, то, кажется, знаю, кто он. Однако когда он оборачивается спиной, я всегда в проигрыше. Очень увлеченно Исидоро Балтасар продолжал говорить, что в повседневной жизни наши субъективные состояния распределяются между всеми нашими друзьями. Поэтому мы всегда знаем, что наши друзья сделают в данных условиях. -- Ты ошибается, ты смертельно неправ, -- закричала я. -- Не знать о том, что наши друзья сделают в определенных условиях, -- самое захватывающее в жизни. Это одна из многих захватывающих вещей. Не говори мне, что ты хочешь их отбросить. -- Мы не знаем, что наши друзья сделают на самом деле, -- объяснял он терпеливо. -- Но мы можем составить список возможностей, которые окажутся правильными. Уверяю тебя, это очень длинный список, бесконечный перечень. Мы не должны спрашивать наших друзей об их предпочтении в вопросах порядка составления этого списка. Все, что нам нужно делать, это поставить себя на их место и отмечать возможности, подходящие нам. Они будут истинны для всех, потому что мы разделяем их. Наши субъективные состояния распределяются на всех. Он сказал, что наши субъективные знания о мире известны нам как здравый смысл, который может слегка отличаться от группы к группе, от культуры к культуре. Но несмотря на все эти различия, здравый смысл достаточно однороден, чтобы оправдать заявление, что повседневный мир -- мир межсубъектный. -- Маги, однако, приспособились к тому, что здравый смысл вообще не задействуется, -- отметил он. -- У них есть другой вид здравого смысла, потому что у них другие субъективные состояния. -- Ты имеешь в виду, что они как существа с другой планеты? -- спросила я. Исидоро Балтасар засмеялся. -- Да, они как существа с другой планеты. -- И поэтому они так таинственны? -- Я не думаю, что таинственность -- это правильный термин, -- заметил он задумчиво. -- Они по-другому общаются с повседневным миром. Их поведение кажется таинственным нам, потому что мы не разделяем их взглядов. А так как мы не имеем никаких стандартов, чтобы измерить, что есть повседневный мир для них, нам проще верить, что их поведение таинственно. -- Они делают то же, что и мы: они спят, они готовят пищу, они читают, -- вставила я. -- Хотя я никогда не могла поймать их в действии. Поверь мне, они таинственны. Улыбаясь, он покачал головой. -- Ты видела все, что они хотели, чтобы ты видела, -- настаивал он. -- И хотя они ничего не скрывали от тебя, ты не могла видеть. Это все. Я была близка к тому, чтобы возразить, но боялась, что это не понравится ему. Ведь не так важно, прав ли он, кроме того, я действительно не поняла, о чем он говорил, однако почувствовала, что все попытки узнать что-либо не дали мне ключа к тому, кем были эти люди или что они делали. Вздохнув, я закрыла глаза и опустила голову на спинку сидения. Пока мы ехали, я снова начала говорить о своем сне: насколько реальным было видеть его храпящим на соломенном матрасе. Я рассказала ему о диалоге с Мариано Аурелиано, о тепле его руки. Чем больше я говорила, тем больше убеждалась, что это был вовсе не сон. Я пришла в такое возбужденное состояние, что перестала плакать. -- Я не знаю, что они сделали со мной, -- сказала я. -- Я не совсем уверена, во сне я или нет даже сейчас. Флоринда говорила мне, что я сновижу-наяву. Исидоро Балтасар кивнул, потом тихо сказал: -- Нагваль Хуан Матус называет это состоянием повышенного осознания. -- Повышенного осознания, -- повторила я. Слова легко сорвались с моего языка, несмотря на то, что они звучали совсем не так как сновидение-наяву. Я смутно вспомнила, что слышала их раньше. Или Флоринда, или Эсперанса пользовались этим термином, но я не могла вспомнить, в каком контексте. Слова были на грани того, чтобы подсказать мне что-то важное, но мозг уже слишком устал от безуспешных попыток перечислить, что я делала день за днем в доме магов. Как бы я ни старалась, все равно оставались определенные эпизоды, которые невозможно было пересказать. Я нащупывала слова, которые сразу же как-то тускнели и умирали перед самыми моими глазами, так же, как и картины, полуувиденные и полувспомненные. Не то чтобы я забыла что-нибудь, но образы приходили ко мне фрагментарно, как не совсем подходящие куски головоломки. Это забывание было физическим ощущением, как будто туман застилал часть моего мозга. -- Так сновидение-наяву и повышенное осознание -- это одно и то же?! Более чем вопрос, это было заявление, смысл которого выскочил из меня. Я передвинулась на сиденье, поджимая под себя ноги, садясь лицом к Исидоро Балтасару. Солнце подчеркивало его профиль. Черные вьющиеся волосы ниспадали с высокого лба, четкие скулы, крупный нос и подбородок, точеные губы делали его похожим на римлянина. -- Я, наверное, до сих пор в повышенном осознании, -- сказала я. -- Я никогда не замечала тебя раньше. Машина качнулась на дороге, когда Исидоро Балтасар запрокинул голову назад и засмеялся. -- Ты определенно сновидишь-наяву, -- заявил он, хлопнув ладонями по коленям. -- Разве ты не помнишь, что я маленький, смуглый, и выгляжу по-домашнему? Я хихикнула. Не потому, что согласилась с его описанием, но потому, что это было единственное, что я вспомнила о нем: лекция, которую он давал в день, когда мы формально познакомились. Мое веселье сразу же превратилось в страшное беспокойство. Казалось, что прошли месяцы вместо двух только дней, с тех пор, как мы приехали в дом магов. -- Время идет по-другому в мире магов, -- сказал Исидоро Балтасар, как будто он говорил без звука. -- И каждый ощущает его по-разному. Потом он признался, что одним из наиболее сложных аспектов его ученичества было иметь дело с соответствием событий потоку времени. Часто все они смешивались в уме, спутывая образы, опускавшиеся вглубь, когда он пытался на них сфокусироваться. -- Только сейчас с помощью нагваля я вспомнил те аспекты и события обучения, которые произошли несколько лет назад, -- сказал он. -- Как он помогает тебе? -- спросила я. -- Он тебя гипнотизирует? -- Он заставляет меня изменять уровни осознания, и когда это происходит, я не просто вспоминаю прошлые события, я заново переживаю их. -- Как он это делает? -- не унималась я. -- Я имею в виду заставляет тебя изменять уровни. -- До недавнего времени я полагал, что это совершалось резким хлопком по спине между лопатками, -- сказал он. -- Но сейчас я совершенно уверен, что просто его присутствие заставляло меня изменять уровни осознания. -- Значит, он гипнотизировал тебя, -- настаивала я. Он покачал головой и сказал: -- Маги -- мастера изменения уровней осознания. Некоторые из них настолько сильны, что могут изменять уровни осознания у других. Я кивнула. У меня уже имелось множество вопросов, но он жестом попросил терпения. -- Маги, -- продолжал он, - - заставляют увидеть, что природа окружающей реальности отлична от того, какой мы ее воспринимаем, вернее от того, какой нас научили ее воспринимать. На интеллектуальном уровне мы заставляем себя самих убедиться, что культура предопределяет, кто мы есть, как себя вести, что мы должны знать, что мы способны чувствовать. Но мы не желаем воплощать эту идею, приняв ее как конкретное практическое предложение. Причина в том, что мы не принимаем утверждения, что культура также предопределяет и то, что мы способны воспринимать. Магия позволяет нам осознать другие реальности, различные возможности, касающиеся не только окружающего нас мира, но и нас самих, в такой степени, какой мы даже не можем себе представить в самых смелых предположениях о себе самих и о нашем окружении. Меня удивило, что я сумела принять его слова так легко, хотя и не поняла их. -- Маг не только осознает различные реальности, -- продолжал он, --ной использует эти знания на практике. Маги знают -- не только интеллектуально, но и практически, -- что реальность, или мир как мы его знаем, заключается во взятом у каждого из нас согласии в том, каков этот мир. Согласие может быть разрушено, так как это всего лишь социальное явление. И как только оно будет разрушено, весь мир рухнет вместе с ним. Заметив, что я не могу следовать за его мыслью, он попытался представить ее с другой стороны. Он сказал, что социальный мир ограничивает наше восприятие в пределах его пригодности вести нас через путаницу переживаний в повседневной жизни. Социальный мир определяет, что нам воспринимать, то есть ставит рамки нашим способностям восприятия. -- Восприятие мага действует за пределами согласованных рамок, -- отметил он. -- Они построены и поддерживаются словами, языком, мыслями. Это и есть согласование. -- А маги не соглашаются? -- спросила я на всякий случай, пытаясь понять то, что он говорит. -- Они соглашаются, -- сказал Исидоро Балтасар, радостно улыбнувшись. -- Но у них совершенно иное соглашение. Маги отбрасывают обычное соглашение не только интеллектуально, но также и физически, или еще как бы там это ни называть. Маги разрушают рамки социально определенного восприятия, и чтобы понять, что они имеют в виду, надо начать с практики. Поэтому каждый должен быть предан идее, каждый должен расстаться с разумом так же, как и с телом. Это должен быть бесстрашный и сознательный выбор. -- Тело? -- спросила я подозрительно, немедленно заинтересовавшись, какой вид ритуала может предполагаться. -- Что они хотят от моего тела? -- Ничего, нибелунга, -- засмеялся он. Потом уже серьезным добрым тоном добавил, что ни мое тело, ни мой разум не были еще в таком состоянии, чтобы следовать трудному пути магов. Видя, что я готова запротестовать, он быстро признал, что ничего дурного не произошло ни с моим умом, ни с моим телом. -- Одну минутку! -- резко прервала я. Исидоро Балтасар проигнорировал мой порыв и продолжал, что мир магов -- обманчивый мир, и что недостаточно понять его интуитивно. Каждому нужно также усвоить его интеллектуально. -- Вопреки тому, во что верят люди, -- объяснял он, -- маги не практикуют мрачные эзотерические ритуалы, но стоят впереди нашего времени. А суть нашего времени - - это разум. В целом мы разумные люди. Маги, однако, люди разума, что имеет совсем другое значение. Маги романтически относятся к идеям; они развили разум до его пределов, поверив для этого, что только при полном понимании интеллект может включить в себя принципы магии без потерь со стороны его уравновешенности и целостности. Именно в этом маги решительно отличаются от нас. У нас очень мало уравновешенности и еще меньше целостности. Он посмотрел на меня с ясной улыбкой. У меня было неприятное впечатление, что он знает точно, о чем я думаю, или даже о том, о чем я вообще не могу думать. Я поняла его слова, но их значение ускользнуло от меня. Я не знала, что сказать. Я даже не знала, о чем спросить. Впервые в жизни я чувствовала себя крайне глупо. Это состояние не заставляло чувствовать себя неадекватно, хотя я ясно понимала, что он прав. Я всегда очень поверхностно и неглубоко относилась к интеллекту. Быть романтичной в идеях -- это абсолютно чуждая для меня концепция. Через несколько часов мы были на границе США в Аризоне. Было очень трудно вести машину, так как начала сказываться усталость. Я хотела поговорить, но не знала, что сказать, -- даже не так: -- я не могла найти слов, чтобы выразить себя. Во мне был какой-то испуг после всего, что случилось. Это было новое ощущение! Чувствуя мою неуверенность и дискомфорт, Исидоро Балтасар начал говорить. Он искренне согласился, что мир магов часто ставит его в тупик даже сейчас, после стольких лет обучения и сотрудничества с ними. -- И когда я говорю "обучение", я действительно имею в виду обучение. -- Он засмеялся и хлопнул по коленям, чтобы подчеркнуть свое заявление. -- Только сегодня утром я был полностью разгромлен миром магов совершенно неописуемым способом. Он говорил тоном, в котором звучало наполовину утверждение, наполовину недовольство, еще в его голосе была такая восторженная энергия, прекрасная внутренняя сила, что я почувствовала себя приподнято. Создалось впечатление, что он может делать, выносить, воспринимать все что угодно, даже не имеющее смысла. Я почувствовала в нем волю преодолеть все препятствия. -- Представь, я действительно думал, что уехал с нагвалем только на два дня. -- Смеясь, он повернулся и встряхнул меня свободной рукой. Я была так поглощена звуком и живостью его голоса, что совсем не понимала, о чем он говорит. Я попросила его повторить то, что он сказал. Он повторил, и я опять упустила, что он имел в виду. -- Я не уловила, что тебя так сильно волнует, -- сказала я наконец, внезапно раздражаясь из-за своей неспособности понять то, что он пытается мне сказать. -- Ты уезжал на два дня. Ну и что из этого? -- Что?! -- Его громкое восклицание заставило меня подпрыгнуть на сиденье, и я ударилась головой о крышу фургона. Он посмотрел прямо мне в глаза, но не сказал ни слова. Я знала, что он не обвиняет меня, еще я чувствовала, что он пытается развлечься моей угрюмостью, моими изменениями настроения, моим отсутствием внимания. Он остановил машину у края дороги, выключил мотор, затем повернулся на своем месте лицом ко мне. -- А сейчас я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что ты можешь, о своем опыте. В его голосе было нервное волнение, нетерпеливость, энергия. Он уверил меня, что согласование событий не имеет значения. Его неотразимая обязывающая улыбка так успокаивала, что я рассказала очень легко все, что помнила. Он слушал внимательно, посмеиваясь время от времени, подгоняя меня движением подбородка всякий раз, когда я запиналась. -- Значит, все это случилось с тобой за... -- он сделал паузу, смотря на меня сияющими глазами, затем добавил: -- два дня? -- Да, -- сказала я твердо. Он широким жестом провел руками по груди. -- Ну, тогда у меня для тебя есть новость, -- сказал он. Веселье в его глазах изобличало серьезность тона, придавая особое выражение его четко очерченному рту. -- Я уезжал на двенадцать дней. Но я думал, что их было только два. Я думал, что ты собираешься принять во внимание иронию этой ситуации, потому что ты лучше сохраняешь счет времени. Однако это не так. Ты совсем такая же, как и я. Мы потеряли десять дней. -- Десять дней, -- пробормотала я, смутившись, потом отвернулась, чтобы посмотреть в окно. За оставшуюся часть путешествия я не сказала ни слова. Это не значит, что я не поверила ему. Это не значит, что я не хотела говорить. Мне нечего было сказать даже когда я купила в ЛосАнжелесе "Тайме" в первом же киоске, и когда подтвердилось, что я потеряла десять дней. Но где они действительно потеряны? Я задавала себе этот вопрос и не жаждала ответа. Глава 12 Офис-студия Исидоро Балтасара представляла собой прямоугольную комнату, выходящую окнами на стоянку автомобилей. Еще там была маленькая кухня и розовокафельная ванная. Он привез меня туда ночью, когда мы вернулись из Соноры. Слишком измученная, чтобы обращать на что-либо внимание, я тащилась за ним два лестничных пролета, потом по устланному темным ковром коридору к квартире номер восемь. В момент, когда моя голова коснулась подушки, я уже спала, и мне снилось, что мы все еще в пути. Дело в том, что мы ехали без остановки всю дорогу от Соноры, сменяя друг друга за рулем и останавливаясь только чтобы поесть или наполнить бак горючим. Квартира была обставлена беспорядочно. Кроме двуспальной кровати там был еще раскладной журнальный столик, служивший письменным столом, складной стул и два металлических бюро, в которых он хранил свои полевые заметки. Несколько костюмов и полдюжины рубашек висели в двух больших стенных шкафах в коридоре. Остальное пространство занимали сложенные в стопки книги. Книжных шкафов вообще не было. Казалось, к книгам никогда никто не притрагивался, тем более -- не читал. Шкафчики на кухне тоже были набиты книгами, и только на одной полке оставалось место для тарелки, кружки, ножа, вилки и ложки. На газовой плите стояли чайник и кастрюля. В течение трех недель я нашла для себя новую квартиру примерно в миле от кампуса УКЛА, совсем рядом с офисом-студией Исидоро Балтасара. Однако я продолжала проводить большую часть времени у него. Он поставил вторую кровать для меня, ломберный столик и бюро -- такое же как и у него -- в другом конце комнаты. Через шесть месяцев Сонора стала для меня чем-то вроде мифа. Не желая больше прятать все это в потаенные уголки памяти, я сопоставила воспоминания о двух моих поездках туда. Но как ни старалась, я не могла ничего вспомнить о потерянных одиннадцати днях: одном -- при первом путешествии, десяти -- при втором. Исидоро Балтасар отказался даже упоминать о потере этих дней. Временами я была полностью согласна с ним; мне была ясна абсурдность обдумывания тех потерянных дней, потому что я просто ничего не могла вспомнить о них и была благодарна ему за то, что он не придавал значения случившемуся. Было понятно, что Исидоро Балтасар бережет меня. Но временами я без всякой причины испытывала сильнейшее негодование. Помочь мне -- это его долг, повторяла я себе, так как была убеждена, что он преднамеренно что-то скрывает. -- Ты ведешь себя по-идиотски, когда твердишь одно и то же, -- наконец сказал он однажды. -- И вся эта суета бессмысленна, потому что она ни к чему не приведет. Мгновение он колебался, будто сопротивляясь голосу, готовому что-то произнести, потом пожал плечами и добавил требовательным тоном: -- Почему ты не используешь ту же энергию в более полезных целях, таких, например, как отслеживание и контроль своих плохих привычек? Вместо того, чтобы принять такую точку зрения, я немедленно контратаковала с еще одной кипевшей во мне обидой. Я все еще не познакомилась с другими молодыми женщинами, которые были вверены Исидоро Балтасару старым нагвалем. Он так много говорил о них, что казалось, я их уже знаю. Когда бы я ни спросила о них, он всегда отвечал очень обстоятельно. О них он говорил восторженно и с глубоким, явно неподдельным восхищением утверждал, что любой описал бы их как привлекательных, умных и совершенных женщин -- у них у всех были университетские дипломы, -- самоуверенных и воинственно независимых. Для него, однако, они были более чем все это; они были магическими существами, которые разделяли его судьбу. Их соединяли узы привязанности и обязательств, которые ничего общего не имели с социальным порядком. Говоря проще, они разделяли общий поиск свободы. Однажды я даже поставила ему ультиматум: -- Ты возьмешь меня к ним или нет? Исидоро Балтасар весело рассмеялся глубоким, сдавленным смехом. -- Я могу сказать тебе только то, что на самом деле все не так, как ты себе представляешь, -- сказал он. -- И нет способа сказать, когда ты наконец встретишься с ними. Тебе нужно только ждать. -- Я уже достаточно долго жду! -- закричала я и, увидев, что он никак не реагирует, добавила насмешливо: -- Если ты думаешь, что я могу найти группу женщин в Лос-Анжелесе, то ты заблуждаешься. Я даже не знаю, где начать искать. -- Ты найдешь их тем же способом, что и меня, -- ответил он. -- Так же, как ты нашла Мариано Аурелиано. Я подозрительно посмотрела на него. Мне показалось, что у него были какие-то тайные умыслы. -- Я не искала тебя, -- капризно заметила я. -- Так же, как я не искала Мариано Аурелиано. Поверь мне, встреча с тобой и с ним -- это совершенная случайность. -- Нет случайных встреч в мире магов, - - проговорил он. Я была на грани того, чтобы сказать, что не нуждаюсь в добрых советах, когда он добавил серьезным тоном: -- Ты встретишь их в свое время. Их не нужно искать. Отвернувшись к стене, я сосчитала до десяти, потом повернулась к нему, улыбаясь, и сказала приветливо: -- Проблема в общении с тобой состоит в том, что у тебя характер типично латинского склада. Для тебя завтра всегда достаточно хорошее. Тебе не нужно, чтобы вещи были более или менее определенными. -- Я повысила голос, чтобы он не прервал меня. -- Я настаиваю на встрече с твоими друзьями, чтобы все ускорить. -- Все ускорить? -- повторил он, не понимая, о чем речь. -- Что ускорить? -- Ты говорил мне на днях, что осталось так мало времени, -- напомнила я. -- Ты всегда говоришь о том, как важно для меня встретить их, а сам ведешь себя так, как будто у тебя впереди вечность. -- Я непрерывно говорю тебе это потому, что хочу, чтобы ты спешила очистить свое собственное существование, а не потому, что я хочу бессмысленных действий, выполненных так быстро, как тебе заблагорассудится, -- сказал он раздраженно. -- Не мое дело -- представлять их тебе. Если бы это было в моей власти, я бы не сидел здесь, слушая твои глупости. Он закрыл глаза и вздохнул с преувеличенно фальшивым смирением. Затем улыбнулся и пробормотал тихо: -- Ты слишком глупа, чтобы понять, что происходит. -- Ничего не происходит, -- вспылила я, выведенная из себя его оскорблением. -- Я не так глупа, как ты думаешь. Я заметила атмосферу двойственности в твоих реакциях на меня. Иногда у меня создается отчетливое впечатление, что ты не знаешь, что со мной делать. -- Я знаю, конечно, что делать, -- возразил он. -- Тогда почему ты всегда проявляешь нерешительность, если я что-нибудь предлагаю? -- слова вырвались у меня одним аккордом. Исидоро Балтасар внимательно посмотрел на меня. В какой-то момент я ожидала, что он набросится на меня со всеми злыми и грубыми словами, какие он только знает, и разгромит меня резкой критикой. Но его голос был на удивление вежливым, когда он сказал, что я абсолютно права в оценках. -- Я всегда жду, пока события совершат выбор за меня, -- подтвердил он. -- И тогда действую со всей скоростью и решительностью. Я оставлю тебя позади, если ты не будешь начеку. -- Я и так уже далеко позади, -- произнесла я обиженным голосом. -- С тех пор как ты не помог мне найти этих женщин, я обречена оставаться позади. -- Но это действительно не самый неотложный вопрос, -- сказал он. -- Ты все еще не приняла решения -- вот в чем проблема. Он поднял брови, как будто ждал, что я снова вспылю. -- Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Что именно я должна решить? -- Ты не решила, присоединиться ли к миру магов. Ты стоишь на пороге, заглядываешь внутрь, наблюдая за тем, что же случится. Ты ожидаешь какой-то практической пользы, которая бы сделала этот мир заслуживающим твоего времени. Слова протеста поднимались во мне. Но еще раньше, чем я позволила выплеснуться своему глубокому возмущению, он сказал, что у меня сложилось ошибочное впечатление, что переезд в новую квартиру и то, что я отказалась от старого образа жизни, -- это на самом деле перемены. -- А что же это тогда? -- саркастически спросила я. -- Ты ничего не оставила позади, кроме своих вещей, -- произнес он, не обращая внимания на мой тон. -- Для некоторых людей это гигантский шаг. Для тебя -- это ничто. Ты не связана имуществом. -- Да, это так, -- согласилась я, а потом стала настаивать, что что бы он ни думал по этому поводу, я приняла решение вступить в мир магов уже давно. -- Как ты думаешь, почему я сижу здесь, если я еще не вступила в этот мир? -- Конечно же ты вступила -- телом, но не духом. Сейчас ты ждешь чего-то вроде карты, какого-то поддерживающего плана, чтобы принять окончательное решение. А пока ты будешь продолжать приспосабливаться к нему. Главная твоя проблема в том, что ты хочешь убедиться, что у мира магов есть что тебе предложить. -- А разве нет? -- воскликнула я. Исидоро Балтасар повернулся и с восторгом взглянул на меня. -- Да, у него есть нечто такое, что он может предложить. Это свобода. Однако нет никакой гарантии, что в достижении ее ты добьешься успеха. То же можно сказать и о любом из нас. Я кивнула задумчиво, а потом спросила, что же нужно сделать, чтобы убедить его, что я согласна вступить в мир магов. -- Тебе не надо убеждать меня. Ты должна убедить дух. Ты должна закрыть дверь за собой. -- Какую дверь? -- Ту, которую ты все еще держишь открытой. Дверь, которая позволит выйти в случае, если тебе что-либо не понравится или не удовлетворит твои ожидания. -- Уж не считаешь ли ты, что я могу уйти? Он посмотрел на меня с таинственным выражением, потом пожал плечами и голосом, который был ближе к шепоту, сказал: -- Это между тобой и духом. -- Но если ты сам веришь, что... -- Я не верю ни во что, -- коротко оборвал он. -- Ты пришла в этот мир тем же путем, что и любой другой. Это не есть действие какого-нибудь конкретного лица. И не будет чьим-либо действием, если ты или кто-нибудь другой решит покинуть его. Я сконфуженно посмотрела на него: -- Но, конечно, ты попытаешься меня убедить... если я... -- я запнулась. Он тряхнул головой, прежде чем я закончила говорить. -- Я не стану убеждать тебя или кого-то другого. Не будет никакой силы в твоем решении, если тебя нужно поддерживать всякий раз, когда ты споткнешься или засомневаешься. -- Но кто поможет мне? -- спросила я в растерянности. -- Я. Я твой слуга. -- Он улыбнулся, но не цинично, а застенчиво и мило. -- Но прежде всего я служу духу. Разница в том, чтобы быть не рабом, но слугой духа. Рабы не имеют выбора, у слуг он есть. Их выбор -- служить безупречно. -- Моя помощь не в счет, -- продолжал он.--Яне могу убедить тебя, и конечно же ты не можешь убедить меня или мир магов. Главная предпосылка этого мира: не делается ничего такого, что может быть расценено как полезное; разрешаются только стратегические действия. Именно этому учил меня нагваль Хуан Матус, и это способ, которым я живу: маг практикует то, что проповедует. И еще: ничего не делается в практических целях. Когда ты станешь понимать и практиковать все это, ты закроешь за собой дверь. Между нами установилось долгое неподвижное молчание. Я крутилась на своей кровати. Мысли вертелись у меня в голове. Возможно, никто из магов не поверит мне, но я действительно изменилась, это изменение было почти незаметным вначале. Я обратила на него внимание, потому что оно произошло с наиболее сложной вещью, с которой сталкиваются почти все женщины: ревностью и потребностью все знать. Мои приступы ревности были притворными, -- не всегда осознанные, они были все-таки чем-то вроде позы. Что-то во мне требовало, чтобы я ревновала ко всем другим женщинам в жизни Исидоро Балтасара. Но одновременно что-то во мне остро осознавало, что жизнь нового нагваля не была жизнью обычного мужчины, не была она и жизнью мужчины, который может иметь много жен. Наши отношения, если это можно так назвать, не походили на какие бы то ни было обычные формальные отношения, и не имело значения, какую форму я пыталась им придать. Для ощущения обладания и для того, чтобы ревновать, необходимо, чтобы эти чувства выражались, и не только у тебя самого, но и у партнера. А Исидоро Балтасар вообще не проявлял стремлений, желаний, чувств и эмоций обычного мужчины. Мое желание знать все о жизни Исидоро Балтасара было непреодолимой потребностью; меня просто терзало то, что он никогда не позволял мне действительно проникнуть в его личную жизнь. А еще, -- я ничего не делала для этого. Часто я напоминала себе, что было бы очень просто последить за ним или покопаться в его бумагах, чтобы понять раз и навсегда, кто же он на самом деле. Но я не могла. Что-то во мне знало, что я не смогу продолжать общаться с ним как раньше, если сделаю это. То, что меня останавливало, -- было более чем уважение чужой собственности, это было доверие, которым он облек меня. Он предоставил мне полный доступ ко всему, что ему принадлежало, и это сделало его не только на деле, но даже в моих мыслях неприкосновенным. Я беззвучно рассмеялась. Я поняла, что это стратегическое действие воина. Исидоро Балтасар ошибся. Он принял мои врожденные привычки -- замкнутость и германскую ограниченность -- за недостаток воинственности. Это уже не имело значения. Я знала, что наконец начала понимать и практиковать стратегию воина, хотя бы тогда, когда он был -- не обязательно в студии, но был в Лос-Анжелесе. Однако в его отсутствие я часто начинала сомневаться, и когда это происходило, я обычно приходила спать в его студию. Однажды ночью, когда я сунула свой ключ в замок, я вдруг ощутила, что чья-то рука схватила меня и втащила вовнутрь. Я завопила в ужасе. -- Что... что это... -- произнесла я, заикаясь, когда рука, которая держала меня, резко отпустила. Пытаясь сохранить равновесие, я удержалась за стену. Сердце вырывалось из груди. -- Флоринда! -- Я ошеломленно уставилась на нее. На ней был длинный халат, собранный на талии. Ее волосы свободно ниспадали по бокам и сзади. Мне стало интересно, реальна она, или просто призрачное видение, обрамленное тусклым светом, падающим из-за плеч. Я двинулась к ней и исподтишка дотронулась до ее рукава. -- Это ты, Флоринда? Или, может быть, я сновижу? -- Нет, это реальность, милая. Это действительно я. -- Как ты добралась сюда? Ты здесь одна? -- Я хорошо понимала, что бесполезно спрашивать ее об этом. -- Если бы я знала, что ты придешь, я бы раньше начала уборку, -- произнесла я, пытаясь улыбнуться. Губы прилипли к зубам. - - Я люблю убирать студию Исидоро Балтасара ночью. Я всегда убираю ночью. Вместо того, чтобы что-нибудь сказать, Флоринда повернулась в профиль, так что свет бил ей в лицо. Опасная искра появилась в ее глазах. -- Я говорила тебе никогда не следовать ни за кем из нас и никогда не приходить без приглашения. Ты везучая, -- сказала она. -- Ты должна быть счастлива, что я, а не кто-нибудь другой втащил тебя сюда сегодня ночью. -- А кто еще мог втащить меня? -- спросила я с показной храбростью, которой совершенно не ощущала. Флоринда пристально посмотрела на меня еще мгновение, потом повернулась и, пожав плечами, сказала: -- Кто-нибудь, кто бы не обратил внимания, если бы ты умерла от испуга. -- Она слегка повернула голову, так что ее профиль был подчеркнут призрачным светом. Она тихо смеялась и, взмахивая рукой в воздухе, как будто вытирая произнесенные только что слова, прошла через всю комнату на маленькую кухню. Казалось, она не шла, а скользила в каком-то замысловатом танце. От этого длинные черные волосы рассыпались у нее по спине, мерцая в неопределенном свете, как серебряная завеса. Пытаясь имитировать ее изящную походку, я последовала за ней. -- У меня есть ключ, ты знаешь, -- сказала я. -- Я прихожу сюда в любой день и в любое время с тех пор, как мы вернулись из Соноры. На самом деле я практически живу здесь. -- Разве Исидоро Балтасар не говорил тебе не приходить сюда, когда он в Мексике? -- Флоринда говорила ровным тоном. Она не обвиняла меня, я это чувствовала. -- Может быть, он и упоминал что-нибудь в этом роде, -- заметила я с показным безразличием. Видя, что она нахмурилась, я почувствовала необходимость защититься. Я сказала ей, что часто бываю здесь сама и мне кажется, что не существует особенного различия, в пяти ли милях отсюда Исидоро Балтасар или в ста. Ободряемая ее повторяющимися кивками, я сообщила по секрету, что кроме того, что выполняю здесь школьные задания, я часами разбираю книги в стопках. Я распределила их по авторам и по тематике. -- Некоторые книги совсем новые, и страницы в них все еще не разрезаны, -- рассказывала я. -- Я отложила их. Фактически это то, зачем я пришла сюда сегодня. -- В три часа утра? -- удивилась Флоринда. Заливаясь краской от смущения, я кивнула. -- Нужно разрезать еще очень много страниц. Такую работу можно делать целую вечность, так как нужно быть очень внимательной, чтобы не повредить страницы. Однако эта работа успокаивает и помогает мне уснуть. -- Удивительно, -- тихо проговорила Флоринда. Воодушевленная ее явным одобрением, я продолжала: -- Я уверена, ты можешь понять, что дает мне пребывание здесь, -- сказала я. -- В этой квартире я чувствую себя обособленной от моей старой жизни, от всего и всех, кроме Исидоро Балтасара и его магического мира. Даже сам воздух наполняет меня ощущением полной изолированности. -- Я вздохнула длинно и громко. -- Здесь я никогда не чувствую себя одиноко. Что-то в атмосфере этого дома напоминает мне дом магов. Та самая прохлада и недостаток чувств, которые тогда впервые я нашла такими тревожными, исходящими от стен. Но это именно то отсутствие тепла, та изолированность, которую я ищу и днем, и ночью. Мне кажется, именно она меня чудесно успокаивает. Она дает мне силу. -- Невероятно, -- прошептала Флоринда как бы в неверии и поставила чайник в раковину. Она что-то сказала, но что, я не расслышала из-за шума воды, потом поставила наполненный чайник на плиту. -- Я счастлива, что ты именно так чувствуешь себя в этом доме, -- сказала она, драматически вздыхая. -- Ты, должно быть, ощущаешь безопасность в этом маленьком гнезде от знания того, что у тебя есть партнер. -- Она добавила самым шутливым тоном, что мне нужно делать все, чтобы Исидоро Балтасар был счастлив, включая занятия любовью, которые она описала с устрашающей прямотой. Я уставилась на нее, разинув рот, ошеломленная тем, что слышу такие вещи. С уверенностью и сноровкой того, кто хорошо знаком со странной обстановкой кухни, она достала две кружки, мой личный чайник для заварки и пакет шоколадного печенья, который я прятала в кухонном шкафчике за толстыми томами немецкого и французского словарей. Улыбаясь, Флоринда повернулась ко мне и неожиданно спросила: -- Кого ты надеялась встретить здесь сегодня? -- Не тебя! -- выкрикнула я, слишком поздно понимая, что такой ответ выдает меня с головой. Я пустилась в длительные и подробные разъяснения, почему я верила, что могла найти здесь если не всех, то хотя бы одну из молодых женщин. -- Они пересекут твой путь, когда наступит время, -- сказала Флоринда. -- Тебе не нужно ускорять встречу с ними. Прежде чем понять, что говорю, я обнаружила, что обвиняю ее, Мариано Аурелиано и Исидоро Балтасара в моей неосведомленности. Я сказала ей, что непрактично -- скорее даже невозможно -- полагать, что мне нужно ждать, пока какие-то неизвестные женщины пересекут мой путь, и верить, что я смогу узнать их по чему-то такому непостижимому, как их внутренний свет. Как обычно, чем больше я жаловалась, тем лучше себя чувствовала. Флоринда не обращала на меня внимания. -- Одна, две полных ложки и одна для чайника, -- произнесла она нараспев с преувеличенным британским акцентом, как будто распределяла чай. Затем самым небрежным тоном она заметила, что очень своенравно и непрактично было для меня относиться к Исидоро Балтасару как к мужчине, и даже думать об этом. -- Что ты имеешь в виду, я не понимаю, -- сказала я, защищаясь. Она пристально смотрела на меня, пока я не покраснела. -- Ты точно знаешь, что я имею в виду, -- заметила она, потом налила чай в кружки. Быстрым движением подбородка она указала, какую из двух я должна взять. С пакетом печенья в руке она села на кровать Исидоро Балтасара, ту, которая была ближе всего к кухне. Медленно, маленькими глотками она пила чай. Я села рядом с ней и делала то же. -- Ты не изменилась совсем, -- внезапно сказала она. -- Об этом уже очень много раз говорил мне Исидоро Балтасар несколько дней назад, -- резко ответила я. -- Я же все равно знаю, что очень изменилась. Я сказала ей, что мой мир вывернулся наизнанку после возвращения из Соноры. Очень длинно я описала ей то, как нашла новую квартиру, как переехала, оставив все, что имела. Она ничего не говорила, только кивала, но сидела тихо и была неподвижна, как статуя. -- На самом деле не очень большая заслуга то, что я отказалась от рутины или стала сдержанной, -- уступила я, нервно смеясь и запинаясь из-за ее молчания. -- Любой в близком контакте с Исидоро Балтасаром забудет, что существуют границы между ночью и днем, между буднями и праздниками. -- Я взглянула в ее сторону, довольная своими словами. -- Время только протекает и дает путь... -- Пораженная странной мыслью, я не смогла закончить предложение. Никто на моей памяти никогда не говорил мне об отказе от рутины или о том, чтобы стать сдержанной. Я внимательно посмотрела на Флоринду, потом мой взгляд невольно отпрянул. Она ли это сделала? -- спросила себя я. Откуда у меня взялись эти мысли? И еще сильнее озадачивало то, что я знала смысл этих слов. -- Должно быть, это знак: что-то в тебе близко к тому, чтобы вырваться, -- сказала Флоринда, как если бы она следовала за ходом моих мыслей. Она продолжала говорить, что все, что бы я ни делала так успешно в сновидении, не наполняло мои часы бодрствования необходимой твердостью, необходимой самодисциплиной, нужной для жизни в мире магов. -- Я никогда не делала ничего подобного в своей жизни, -- сказала я. -- Дай мне отдых. Для меня это все очень ново. -- Конечно, -- с готовностью согласилась она. Положив голову на подушку, Флоринда закрыла глаза. Она молчала очень долго, и мне казалось, что она уснула, поэтому я вздрогнула, когда услышала: -- Настоящее изменение -- это не изменение настроения или отношения, или внешности. Настоящее изменение заключается в полной трансформации себя. Видя, что я готова возразить ей, она прижала пальцы к моим губам и прибавила: -- То изменение, о котором я говорю, не может произойти в три месяца или за год, или за десять лет. Оно требует всей жизни. -- Она сказала, что чрезвычайно трудно стать чем-то другим, чем уже сформировавшийся человек. -- Мир магов -- это сон, миф, но он реален, как и повседневный мир, -- продолжала Флоринда. -- В порядке постижения и функционирования в мире магов мы должны сбросить повседневную маску, которая надета на наши лица со дня рождения, и надеть другую маску, маску, которая позволит нам видеть себя и свое окружение таким, каким оно действительно является: захватывающие дух события, которые освещают наше мимолетное существование лишь однажды и никогда больше не повторяются. -- Ты сама должна будешь создать эту маску. -- Она поудобнее устроилась на кровати и, обхватив ладонями кружку, которую я наполнила снова, делала шумные маленькие глотки. -- Как я могу сделать эту маску? -- спросила я. -- Насновидев свое второе я, -- пробормотала она. -- И конечно же, не только приобретением нового адреса, новой одежды, новых книг. -- Она посмотрела внимательно в мою сторону и улыбнулась с издевкой. -- И конечно же, не верой в то, что у тебя появился новый мужчина. Прежде чем я смогла отвергнуть ее грубое обвинение, она сказала, что внешне я текучее существо, способное двигаться с большой скоростью. Но внутри я неподатливая и застывшая. Как и Исидоро Балтасар, она тоже напомнила о том, что для меня было ошибкой верить, что переезд в новую квартиру и обязательный отказ от всего, что я имела, был изменением. Я наклонила голову, соглашаясь с ее критикой. У меня всегда было стремление избавиться от вещей. И, как она подчеркнула, это было, по существу, внутреннее побуждение. К огромному огорчению моих родителей, я периодически избавлялась от одежды и игрушек с самого раннего детства. Радость при виде комнаты и шкафов, аккуратно убранных и практически пустых, для меня превышала радость обладания вещами. Иногда мое побуждение было таким всеобъемлющим, что я прореживала даже одежду моих родителей и братьев. Едва ли кто-нибудь в детстве обсуждал со мной эти вопросы, но я всегда была убеждена, что нужно избавляться от вещей, которые некоторое время не носишь. Несколько раз вся моя семья оказывалась во внезапном и полном замешательстве, когда отец ходил из комнаты в комнату, открывая шкафы и вопя в поиске нужной ему рубашки и пары брюк. Флоринда засмеялась, затем встала и подошла к окну, выходящему на аллею. Она смотрела на черные шторы, как если бы могла видеть сквозь них. Взглянув назад через плечо, она сказана, что для женщины намного проще, чем для мужчины, разорвать связь с семьей и с прошлым. -- Женщина, -- напомнила она, -- обычно не в счет. Это дает женщине прекрасную возможность быть текучей. К сожалению, женщины очень редко используют это преимущество. -- Она прошлась по комнате, ее рука коснулась большого металлического бюро и моего столика. -- Самая сложная вещь, которую нужно понять о мире магов, это то, что он предлагает полную свободу. -- Она повернулась, чтобы видеть меня, и тихо добавила: -- Но свобода не дается даром. -- Чего же стоит свобода? -- Свобода будет стоить тебе твоей маски, -- сказала она. -- Маски, ощущать которую так удобно, и ее так трудно снять не потому, что она идет тебе так уж хорошо, но потому, что она на тебе очень долгое время. -- Она перестала шагать по комнате и остановилась перед моим маленьким столом. -- Знаешь ли ты, что такое свобода? -- риторически спросила она. -- Свобода -- это полное отсутствие интереса. к себе, -- произнесла она, садясь рядом со мной на кровати. -- И лучший способ перестать быть озабоченной самой собой -- это заботиться о других. -- Я забочусь, -- уверила я ее.--Я постоянно думаю об Исидоро Балтасаре и о его женщинах. -- Я уверена, что это так, -- охотно согласилась Флоринда. Она встряхнула головой и зевнула. -- Сейчас самое время для тебя начать создавать новую маску. Маску, которая не будет иметь ничьего отпечатка, кроме твоего собственного. Она должна быть высечена в одиночестве. Иначе она не подойдет тебе. Иначе всегда будут времена, когда маска будет казаться слишком тесной, слишком свободной, слишком теплой, слишком холодной... -- Ее голос звучал так, как будто она продолжала перечисление самых невиданных неудобств. Последовало длительное молчание, и тогда тем же сонным голосом она сказала: -- Выбрать мир магов -- это не в смысле разговоров, как у тебя. Нужно действовать в этом мире. В твоем случае ты должна сновидеть. Занималась ли ты сновидением после возвращения? Будучи в очень мрачном настроении, я призналась, что не делала этого. -- Тогда ты еще не приняла своего решения, -- строго произнесла она. -- Ты не высекаешь новую маску. Ты не сновидишь свое второе я. Маги окружают свой мир своей исключительной безупречностью. -- Ясный блеск появился в ее глазах, когда она добавила, -- Маги не заинтересованы обращать кого-либо на свои пути. Среди магов нет гуру или мудрецов, -- только нагвали. Они лидеры не потому, что знают больше или каким-то образом лучшие маги, но просто потому, что у них больше энергии. Я имею в виду не обязательно физическую силу, -- смягчилась она, -- но особую конфигурацию их сущности, которая позволяет им помогать другим изменять уровни осознания. -- Если маги не заинтересованы в обращении кого бы то ни было на свои пути, почему тогда Исидоро Балтасар -- ученик старого нагваля? -- прервала я ее. -- Исидоро Балтасар вступил в мир магов тем же путем, что и ты, -- сказала она. -- Что бы там ни было, но он попал в ситуацию, когда Мариано Аурелиано не мог его проигнорировать. Его долгом было учить Исидоро Балтасара всему, что он знает о мире магов. -- Она сообщила, что никто не искал ни Исидоро Балтасара, ни меня. Что бы ни привело нас в их мир, -- это не имело ничего общего с чьим-либо действием или желанием. -- Никто из нас ничего не станет делать, чтобы удерживать тебя против твоей воли в этом волшебном мире, -- сказала она, улыбаясь. -- И все же мы будем делать различные вообразимые и невообразимые вещи, чтобы помочь тебе остаться в нем. Флоринда отвернулась в сторону, как будто хотела спрятать от меня свое лицо. Мгновение спустя она посмотрела через плечо. Что-то холодное и беспристрастное появилось в ее глазах, и смена выражения была настолько заметной, что я испугалась. Инстинктивно я отодвинулась от нее. -- Единственная вещь, которую я не могу и не желаю делать, так же, как и Исидоро Балтасар, это помогать тебе быть старой уродкой, алчной, во всем потакающей себе. Это было бы искажением. Чтобы смягчить обиду, она крепко обняла меня за плечи. -- Я скажу, что тебе нужно, -- прошептала она, когда молчание затянулось так надолго, что казалось, она забыла, что собиралась сказать. -- Тебе нужен хороший ночной сон, -- наконец пробормотала она. -- Я совсем не устала, -- возразила я. Я ответила автоматически и сразу ощутила, что большинство моих ответов противоречили тому, о чем шла речь. Считать себя правой было для меня вопросом принципа. Флоринда мягко засмеялась, затем снова обняла меня. -- Не будь такой немкой, -- пробормотала она. -- И не надейся, что все будет для тебя расшифровано понятно и точно. -- Она добавила, что в мире магов нет ничего понятного и точного; наоборот, вещи раскрывают свою сущность медленно и неопределенно. -- Исидоро Балтасар поможет тебе, -- уверила она меня. -- Но запомни: он не будет помогать тебе таким способом, какого ты от него ожидаешь. -- Что ты хочешь этим сказать? -- спросила я, высвобождаясь из ее рук, чтобы можно было видеть ее лицо. -- Он не скажет тебе то, что ты хочешь услышать. Он не скажет тебе, как себя вести, потому что, как ты уже знаешь, не существует ни правил, ни руководств в магическом мире. -- Она радостно смеялась, кажется, получая удовольствие от моего растущего разочарования. -- Всегда помни, существует только импровизация, -- добавила она, потом, широко зевнув, растянулась на кровати во весь рост и взяла одно из одеял, сложенных аккуратной стопкой на полу. Прежде чем укрыться, она приподнялась на локте и приблизила ко мне лицо. Что-то гипнотическое было в ее сонном голосе, когда она советовала мне всегда иметь в виду, что я следую тому же пути воина, что и Исидоро Балтасар. Она закрыла глаза и слабым, еле слышным голосом сказала: -- Никогда не теряй мысли о нем. Его действия поведут тебя так искусно, что ты даже не заметишь этого. Он несравненный и безупречный воин. Я быстро схватила ее за руку, боясь, что она уснет прежде, чем закончит говорить. Не открывая глаз, Флоринда сказала: - Если ты посмотришь внимательно, то увидишь, что Исидоро Балтасар не ищет любви или одобрения. Ты увидишь, что он сохраняет безмятежность в любых условиях. Он не требует ничего, и еще он желает отдать всего себя. Он жадно ищет указания духа в форме доброго слова, подходящего жеста, и когда он получает его, то выражает благодарность удвоением усилий. Исидоро Балтасар не выносит приговоры. Он неистово уменьшает себя до бесконечно малого, чтобы слышать и видеть. Так он может победить и покориться своей победе, или быть побежденным и получить силу от своего поражения. Если ты будешь внимательна, то увидишь, что Исидоро Балтасар никогда не сдается. Он может быть побежден, но он никогда не бывает разгромленным. И прежде всего -- Исидоро Балтасар свободен. Я умирала от желания прервать ее, закричать, что она уже говорила мне все это, но Флоринда уснула раньше, чем я успела спросить у нее что-то еще. Боясь, что не найду ее утром, если вернусь к себе домой, я уселась на другую кровать. В голове у меня проносились странные мысли. Я расслабилась и позволила им полностью овладеть мной. Новые ощущения отличались от того, какими были обычные мысли. Я видела их, как лучи света, вспыхивающие из подсознания. Во время одного из таких всплесков интуиции я решила почувствовать кровать, на которой сижу. И к ошеломляющему удивлению мои ягодицы ощутили, как они сами погружаются в кровать. Некоторое время я была кроватью, которая достигала моих ягодиц, касаясь их. Это ощущение доставляло мне некоторое удовольствие. Теперь я уже знала, что нахожусь в сновидении, и понимала с полной ясностью, что я только что ощутила то, что Эсперанса описывала как "мои ощущения выходят из меня". Все мое существо расплылось, или, еще лучше, -- оно взорвалось. Хотелось рассмеяться от чистой радости этого ощущения, но я боялась разбудить Флоринду. Я все вспомнила! Сейчас не составило бы никакого труда перечислить все, что я делала в доме магов в течение тех десяти дней. Я сновидела! Под бдительным присмотром Эсперансы я все дальше и дальше углублялась в свое сновидение, просыпаясь в доме магов, или рядом с Эсперансой, или иногда в других местах, которые я не могла рассмотреть в то мгновение. Клара говорила, что прежде чем какой-то отдельный предмет, замеченный в сновидении, сможет зафиксироваться в моей памяти, мне нужно увидеть его дважды. Я видела всех женщин более двух раз; они оставили неизгладимый след в моей памяти. Сидя здесь на кровати и наблюдая, как спит Флоринда, я вспомнила других женщин из партии магов, с которыми я взаимодействовала в сноподобном состоянии в течение тех забытых дней. Я видела их так ясно, как будто они проходили передо мной, или как если бы я возвратилась телесно к тем событиям. Больше других меня поражала Нелида, которая была так похожа на Флоринду, что вначале я приняла их за близнецов. Она не только была такой же высокой и тонкой, как Флоринда, но у нее был тот же цвет глаз, волос, та же комплекция; даже выражения у них были одинаковые. По темпераменту они тоже были похожи, только Нелида казалась более мягкой, менее воинственной. И еще, в Нелиде был особый покой и тихая сила, которые очень успокаивали. Хермелинда могла легко сойти за младшую сестру Кармелы. Она была тонкая, небольшого роста, всего пять футов и два дюйма и имела просто исключительные манеры, а также очень следила за своим телом. Она казалась менее самоуверенной, чем Кармела. Говорила Хермелинда тихо и двигалась быстрыми рывками, которые как-то сцеплялись в грациозность, изящество. Ее компаньоны сказали мне, что осторожность и спокойствие делают ее лучшей среди других и что она не может общаться с группой или даже двумя людьми одновременно. Клара и Делия составляли изумительную команду проказниц. На самом деле они не были такими большими, как казались. Их здоровье, их сила и энергия заставляли других думать, что они крупные и деструктивные женщины. Они играли в самые восхитительные состязательные игры, демонстрируя свое необычайно эксцентричное снаряжение при первой же возможности. Обе очень хорошо играли на гитаре и имели прекрасные голоса; они пели, стараясь превзойти друг друга не только на испанском, но и на английском, немецком, французском и итальянском. Их репертуар включал баллады, народные песни, всевозможные популярные песни, даже самые последние поп-хиты. Достаточно было только напеть или повторить вслух первую строчку почти любой песни, и сразу же Клара и Делия заканчивали ее всю. Ко всему прочему они писали стихи, тоже состязаясь, часто к определенным случаям. Они написали стихи для меня и протолкнули под дверь, не подписав. Я должна была определить, кто именно написал стихотворение. Каждая утверждала, что если я искренна в своих чувствах к ним, люблю их, то интуитивно буду знать автора. В этом соперничестве не было перевеса, и поэтому оно было особенно трогательным. Ведь подразумевалось развлечение, а не намерение поразить друг друга. Излишне говорить, что Клара и Делия получали такое же удовольствие, как и их зрители. Если им кто-то нравился, как это, кажется, случилось со мной, не было предела их расположению и преданности. Обе они охраняли меня с удивительным упорством, даже когда я была неправа. В их глазах я была безупречна и не могла поступить неправильно. От них я научилась тому, что такое доверие требует двойной ответственности. Неверно было бы сказать, что я боялась разочаровать их и пыталась подтвердить ожидания, однако наиболее естественной вещью для меня в этой ситуации было верить, что я безупречна и вести себя с ними безупречным образом. Самой странной из всех женщин-магов была моя учительница сновидения, Зулейка, которая никогда ничему меня не учила. Она даже никогда со мной не разговаривала или, возможно, не замечала, что я существую. Зулейка была, как и Флоринда, очень красива; возможно, не так замечательна, но она отличалась какой-то неземной красотой. Она была маленького роста, с темными глазами и крылатыми бровями, маленьким правильным носом и ртом, прекрасными вьющимися темными волосами, которые отливали серым. Это придавало ей тончайший оттенок поглощенности другими, неземными интересами. Эта необычная, но величественная красота имела характер неослабевающего самоконтроля. Зулейка тонко ощущала комические моменты того, что она красива и привлекательна в глазах других. Научившись распознавать это и использовать как свое преимущество, она была, однако, совершенно безразлична к чему- или кому-либо. Зулейка научилась чревовещать, и это стало превосходным искусством. Она считала, что слова, которые произносились движениями губ, становились более запутанными, чем они были на самом деле. Меня восхищала ее манера говорить как чревовещательницы со стенами, столами, посудой или любым другим предметом перед ней, и я могла часами следовать за ней, что бы она ни делала. Она ходила по дому, казалось, не касаясь земли и не производя движения воздуха. Когда я спросила других магов, не иллюзия ли это, они объяснили, что Зулейка ненавидит оставлять следы. После того как я уже повстречалась и взаимодействовала со всеми женщинами, они объяснили мне разницу между сновидящими и сталкерами. Они называли это двумя планетами. Флоринда, Кармела, Зойла и Делия были сталкерами: сильными существами с большим количеством физической энергии, проводниками, неистощимыми работниками, специалистами в особом состоянии осознания, которое называется сновидение. Другая планета -- сновидящие -- состояла из других четырех женщин: Зулейки, Нелиды, Хермелинды и Клары. Они имели более тонкую сущность. Не то чтобы они были менее сильными или менее энергичными; просто их энергия была менее явной. Они воплощали смысл отрешенности от этого мира, даже когда занимались самыми земными делами. Они были специалистами в другом особом состоянии осознания, которое они называли "сновидение в мирах, отличных от этого мира". Мне сказали, что это было наиболее сложное состояние осознания, которого может достичь женщина. Когда сновидящие и сталкеры работали вместе, сталкеры были защитниками, сильным наружным слоем, который охранял глубинную сущность, ядро. Сновидящие были этим ядром; они были как бы глубинной основой, которая спрятана за сильным внешним слоем. В те дни в доме магов за мной следили, как будто я была их единственной и наиболее важной заботой; они ласкали и заботились обо мне, как о ребенке. Они готовили мои любимые блюда, шили самую элегантную и подходящую одежду, которая когда-либо у меня была, осыпали меня подарками, совершенно бесполезными вещами и дорогими украшениями, которые, как мне сказали, были спрятаны в ожидании дня, когда я проснусь. В партии магов были еще две женщины. Обе были сталкерами: две толстые девушки. Марта и Тереза, которые были очень милы и имели потрясающий аппетит. Не то чтобы они обманывали кого-нибудь, но они хранили запас печенья, шоколада и разнообразных варений, спрятанный в укромном месте в кладовой. К моему большому удовольствию они с самого начала посвятили меня в свой секрет, рассказав о запасе, и подстрекали воспользоваться им, что собственно я и делала. Марта была старшей из двух. Ей было около двадцати пяти лет, и у нее была экзотическая смесь германской и индейской крови. Цвет кожи у нее был не то чтобы белым, но бледным. Прекрасные черные волосы, мягкие и вьющиеся, обрамляли ее розовощекое полное лицо. У нее были косящие глаза чудесного зелено-голубого цвета и маленькие, тонкие уши, розовые и почти прозрачные, как у кошки. У Марты был долгий и печальный взгляд -- германский, утверждала она, -- и грустная молчаливость, наследство ее индейской души. Недавно она начала брать уроки игры на скрипке, которые практиковала в любое время дня. Вместо того, чтобы кто-нибудь раздражался или злился на нее, все единодушно соглашались, что у Марты прекрасный слух для занятий музыкой. Тереза была чуть больше пяти футов ростом, но ее объем создавал видимость того, что она куда выше. Вместо того, чтобы выглядеть мексиканкой, она была похожа на уроженку Индии. У нее была превосходная кожа богатого кофейного оттенка. Ее миндалевидные глаза, влажные и темные, казалось, были обрамлены изогнутыми плетьми, такие тяжелые и низкие были у нее веки, придававшие внешности сонно-отстраненное впечатление. Ее доброта и мягкий характер заставляли каждого оберегать ее. Тереза тоже имела способности к искусству. По вечерам она рисовала акварелью. С мольбертом перед собой, кистями, красками и водой она сидела часами во дворе и ждала освещения и теней, которые бы ей подошли. Потом с дзэновским контролем и быстротой она проводила по листу своей кистью. Все, что было потеряно моей памятью, всплыло на поверхность. Я была истощена. Ритм слабого храпа Флоринды, поднимающегося и опускающегося волнами по комнате, как далекое эхо, гипнотизировал. Проснувшись, я сразу же позвала Флоринду. Она не ответила. Кровать была пуста. На желтой простыне, опрятно подвернутой под матрас, не было никаких следов того, что кто-нибудь сидел или спал на ней. Две подушки сложены в их обычное положение -- прижаты к стене, -- и одеяло, которым она укрывалась, тоже сложено вместе с другими на полу. Я напряженно осмотрела квартиру, ища доказательства того, что Флоринда действительно была здесь. И не нашла ничего, даже ни одного длинного серого волоса в ванной. Глава 13 Всякий раз, проснувшись окончательно, я ничего не помнила о тех потерянных днях, кроме того, что знала с абсолютной уверенностью, что они не были просто потеряны. Что-то произошло со мной за это время, что-то с очень непростым внутренним смыслом, ускользавшим от меня. Я не делала сознательных усилий, чтобы вернуть эти смутные воспоминания. Я просто знала, что они есть -- наполовину скрытые, похожие на встречу с человеком, с которым ты вроде бы знаком, но чье имя никак не можешь вспомнить. Я никогда не страдала сонливостью, но с той ночи, когда Флоринда появилась в студии Исидоро Балтасара, мне все время хотелось только спать, чтобы сновидеть, Я просто умирала каждый раз, когда ложилась, спала непомерно долго и даже прибавила в весе, что, к сожалению, не пошло мне на пользу. Но у меня все еще не было магических сновидений. Однажды утром я вдруг проснулась от сильного шума -- Исидоро Балтасар гремел посудой в мойке. Голова ныла, в глазах стояла пелена, все тело было в поту. Я была еще во власти кошмарных сновидений и каждое мгновение могла провалиться обратно. -- Это ты во всем виноват, -- закричала я. -- Если бы ты только помог мне, я бы не просыпала всю свою жизнь. Мне так и хотелось выругаться, выплеснуть все свое раздражение и нетерпение. Но вдруг мое сознание пронзила мысль, что я не могу этого сделать: мне просто больше не нравится ныть, как обычно. Его лицо засияло от удовольствия, будто он прочел все мои мысли. Схватив свой стул и усевшись на него верхом, он сказал: -- Ты же знаешь, что я не могу тебе помочь. Путь сновидений у женщин совсем другой. Я даже не представляю себе, что они делают, чтобы стать сновидящими. -- Вокруг тебя столько женщин, что ты должен это знать, -- настаивала я. Он рассмеялся. Казалось, ничто не может лишить его доброго расположения духа. -- Я не имею ни малейшего представления о том, что с вами происходит, -- продолжал он. -- Мужчины должны непрерывно сражаться, чтобы удерживать внимание в сновидениях. Женщины не сражаются, но они должны достичь внутренней дисциплины. С ясной улыбкой он добавил: -- Есть одна штука, которая может помочь тебе. Не принуждай себя к сновидениям, как ты обычно это делаешь. Позволь им самим прийти к тебе. Я не могла вымолвить ни слова в ответ. Изумление быстро сменилось злостью. Не в силах сдерживаться, я натянула туфли и с яростью бросилась вон из комнаты, хлопнув за собой дверью. Его смех преследовал меня всю дорогу до площадки, где стояла моя машина. Удрученная, чувствуя себя совершенно покинутой и одинокой, сожалея прежде всего о себе самой, я вела машину к берегу. Там было пустынно, шел дождь, прямой и тихий. Совсем не было ветра, и капли дождя ложились мягко и ровно. Было что-то умиротворяющее в приглушенных звуках плеска волн и дождя, падающего на воду. Я сбросила туфли, закатала брюки и бродила до тех пор, пока полностью не очистилась от тревоги и индульгирования. Я знала, что избавилась от них, потому что сквозь шуршание и плеск волн услышала голос Флоринды: -- Ты должна бороться в одиночку. Мне не было страшно. Я просто осознала себя в самом деле одинокой. И это принесло мне ощущение вины за то, что я собралась было сделать. Но я уже не могла ждать, и начала действовать немедленно. Оставив записку в дверях Исидоро Балтасара -- мне не хотелось, чтобы он отговаривал меня, -- я отправилась к дому магов. Я вела машину всю ночь, и под утро добралась до Тусона. Сняв комнату в мотеле, я проспала большую половину дня и после обеда снова отправилась в путь, выехав на дорогу, по которой мы возвращались с Исидоро Балтасаром. Обычно я очень плохо ориентируюсь, но маршрут уже был запечатлен где-то в глубине моего сознания. С отрешенной уверенностью я точно знала, какую дорогу выбрать, где сворачивать, и даже не заметила, как добралась до дома магов. Я не смотрела на часы, мне не хотелось терять ощущение того, что время остановилось еще когда я выехала из Тусона. В доме не было ничего, что причиняло бы мне хоть какое-то беспокойство. Я понимала, что никто не приглашал меня сюда, но отчетливо помнила слова Нелиды о том, что она спрятала в выдвижном ящике маленькую корзинку с подарками от всех женщин и что я могу вернуться когда захочу. -- Когда бы ты ни приехала, днем или ночью, эта корзинка будет на месте, -- звучали в ушах ее слова. С уверенностью постоянного обитателя я направилась прямо в комнату, оставленную для меня Эсперансой. Белый с оборками гамак был готов, как будто меня на самом деле ожидали. Смутное беспокойство овладело мной, но я вовсе не была испугана. Стремясь успокоиться, я опустилась в гамак и принялась раскачиваться туда-сюда. -- К черту все страхи! -- воскликнула я и, как кошка, с наслаждением потянулась до хруста в суставах. -- О, ты благополучно вернулась! -- раздался голос из коридора. Я еще не видела ее, но не успела вновь воцариться тишина, как я уже знала, что это Нелида. Я ждала, когда она войдет, но ее не было. -- Твоя еда на кухне, -- донеслось до меня, и шаги удалились в конец коридора. Я вскочила и бросилась за ней, умоляя подождать. Но никого не было ни в холле ни в комнатах, и я продолжала свой путь на кухню. Как оказалось, никого не было во всем доме. Но я все-таки была уверена, что они были здесь. Ведь я слышала их голоса, их смех, звон посуды. Следующие несколько дней прошли в бесконечном ожидании чего-то значительного. Я не представляла себе, что именно должно произойти, но была уверена, что это будет связано с женщинами. По какой-то непостижимой причине они не желали показываться мне на глаза. Их поразительная скрытность все время держала меня в напряжении, заставляя двигаться по коридорам бесшумно, как тень. Невзирая на всевозможные хитроумные планы, которые я строила, пытаясь застать их врасплох, мне никогда не удавалось увидеть их более чем мельком. Они проскальзывали в дом и из дома, в комнаты и из комнат, как будто между мирами, оставляя за собой лишь отзвуки голосов и смеха. Иногда я сомневалась, есть ли здесь женщины на самом деле, и не был ли звук их шагов, шепота и смешков лишь плодом моего воображения. Но всякий раз, когда я уже была готова поверить в то, что все это -- моя фантазия, я слышала, как одна из них возится в патио. Тогда, охваченная новой страстью, ожиданием и волнением, я бежала за дом -- только для того, чтобы убедиться, что меня снова перехитрили. Тогда я поверила, что женщины, будучи настоящими магами, имеют, как летучие мыши, какую-то внутреннюю систему, вроде эхолокации, которая предупреждает их о моем появлении. Моя досада на их таинственность исчезала лишь на кухне, при виде экзотических продуктов, которые они оставляли для меня. Изысканность блюд вполне компенсировала их небольшое количество. Я все время была голодна и с большим удовольствием ела их удивительную пищу. В один из дней, как раз перед наступлением сумерек, я услышала мужской голос, мягко зовущий меня по имени из-за дома. Я выбежала в коридор и так обрадовалась, увидев смотрителя, что чуть не запрыгала вокруг него, как собака. Не в состоянии сдержаться, я расцеловала его в обе щеки. -- Осторожно, нибелунга! -- Он произнес это голосом и тоном Исидоро Балтасара. Я отпрянула, широко раскрыв глаза от удивления. Он подмигнул мне и добавил: -- Не увлекайся. То, что ты узнаешь, даст тебе преимущество передо мной. Мгновение я не знала, как реагировать на его слова. Но когда он рассмеялся и успокаивающе похлопал меня по спине, я окончательно расслабилась. -- Как хорошо, что мы встретились, -- сказал он мягко. -- Эго просто удивительно, что мы встретились, -- неловко улыбнулась я и спросила его, где все остальные. -- Они вокруг, -- сказал он неопределенно. -- Сейчас они таинственны и недоступны, но присутствуют всегда. И, заметив мою растерянность, добавил: -- Потерпи. -- Я знаю, что они где-то рядом, -- прошептала я. -- Они оставляют мне пищу. Я оглянулась через плечо и призналась: -- Но я все время голодна, этого слишком мало. Если верить смотрителю, это естественно для пищи силы -- никто никогда не получает ее достаточно. Он сказал, что готовит себе сам -- рис и бобы с толстыми ломтями мяса или курицей -- и ест один раз в день, но всегда в разное время. Потом он повел меня к себе. Он жил позади кухни в большой комнате, беспорядочно загроможденной разрозненными скульптурами из дерева и железа. Воздух, наполненный тяжелым ароматом жасмина и эвкалипта, с трудом проникал сюда из-за плотно задернутых занавесок. Смотритель спал на раскладной койке, которую держал сложенной в кладовке, когда не пользовался ею, и ел за маленьким, с тонкими ножками, столиком старинной английской работы. Он признался, что, как и таинственные женщины, не выносит распорядка. Ему было все равно -- день на дворе или ночь, утро или полдень. Он подметал дворики и сгребал листья на поляне, когда чувствовал, что ему хочется это делать; были ли в это время цветы или листья на земле -- не имело значения. Следующие несколько дней я провела отвратительно, пытаясь приспособиться к этому, казалось, беспорядочному образу жизни. Скорее вынужденно, чем из желания быть полезной, я помогала смотрителю в его работе по дому. Кроме того, я неизменно получала приглашение разделить с ним трапезу. Блюда были так же изысканны, как и его общество. Я была уверена, что на самом деле он больше чем просто смотритель, и делала все возможное, чтобы своими расспросами застать его врасплох. Бесполезный прием, -- я никогда не получала нужных ответов. -- Откуда ты? -- внезапно спросила я его за столом в один из дней. Он оторвал глаза от тарелки и с таким видом, будто ждал этого вопроса, покорно показал на горы на востоке, выглядевшие как картина за распахнутым окном. -- С гор Бакатете? -- голос выдавал мое недоверие. -- Но ведь ты не индеец. -- Мне кажется, только нагваль Мариано Аурелиано, Делия и Хенаро Флорес -- индейцы, -- заметила я смущенно. И, ободренная выражением удивления и интереса, появившимся на его лице, добавила, что, по-моему, Эсперанса вообще находится выше расовых отличий. Перегнувшись через стол, я таинственным тоном поведала ему то, о чем уже говорила Флоринде: -- Эсперанса родилась не как человек, она была создана силами тьмы. Она -- настоящий дьявол. Откинувшись на спинку своего стула, смотритель весело воскликнул: -- А что ты можешь сказать насчет Флоринды? Ты знаешь, что она француженка? Точнее, ее родители были французы. Они вышли из тех семей, что приехали в Мексику с Максимилианом и Шарлоттой. -- Она очень красива, -- ответила я негромко, пытаясь вспомнить, когда именно в девятнадцатом веке Наполеон отправил в Мексику австрийского принца. -- Ты еще не видела ее совсем разодетой, -- оживился смотритель. -- Она -- нечто особенное. Возраст не имеет для нее никакого значения. -- Кармела говорила мне, что я похожа на Флоринду, -- сказала я, в порыве тщеславия выдавая желаемое за действительное. Не в силах удержаться от смеха, смотритель вскочил со стула. -- Ну и денек, -- произнес он без всякого выражения, будто его нисколько не заботило, как эти слова будут восприняты. Задетая этим равнодушным замечанием, я следила за ним с плохо скрываемым раздражением. Затем, стремясь сменить тему, спросила о нагвале Мариано Аурелиано: -- Откуда он на самом деле появился? -- Кто знает, откуда появляются нагвали? -- проворчал смотритель, подходя к окну. Он долго молчал, пристально глядя на горы, видневшиеся вдали, затем снова повернулся ко мне и сказал: -- Некоторые говорят, что нагвали сами поднимаются из преисподней. Я верю этому. Другие говорят, что нагвали -- совсем не люди. Он снова замолчал, и я удивилась долгой паузе, которая опять повторилась. Словно уловив мое нетерпение, он подошел и сел рядом. -- Если хочешь знать, я думаю, что нагвали -- сверхлюди. В этом кроется причина того, что они знают все о человеческой природе. Нагваля невозможно обмануть. Они видят тебя насквозь. Они видят насквозь все что угодно. Они могут смотреть сквозь пространство на другие миры в нашем мире и за его пределами. Я беспокойно заерзала на стуле, не зная, как остановить его. Я уже жалела о том, что начала этот разговор. У меня не осталось ни малейшего сомнения в его безумии. -- Я не безумец: -- Он так неожиданно откликнулся на мои мысли, что я громко вскрикнула. -- Я просто говорю то, о чем ты никогда раньше не слышала, вот и все. Я растерянно заморгала, вынужденная защищаться. Но тревога придала мне уверенности, и я перешла в наступление: -- Почему все они скрываются от меня? -- Это очевидно, -- бросил он, но, заметив, что это вовсе не очевидно для меня, продолжал: -- Ты должна это знать. Все здесь, кроме меня, -- одна компания. Я всего лишь смотритель и не принадлежу к таким, как они. Я лишь как смазка для этой машины. -- Ты сбиваешь меня с толку еще больше -- рассердилась я. Но тут меня поразила внезапная догадка. -- А что это за компания, о которой ты говоришь? -- Все женщины, которых ты встретила, когда была здесь в последний раз -- сновидящие и сталкеры. Они сказали мне, что ты -- сталкер, такой же, как они. Он налил себе стакан воды и подошел к окну. Сделав несколько маленьких глотков, он рассказал мне, что нагваль Мариано Аурелиано уже испытывал мои способности сталкера в Тусоне, когда послал меня в кофейню подсунуть таракана в мою тарелку. Смотритель повернулся спиной к окну, взглянул мне прямо в лицо и добавил: -- Ты не справилась. -- Не хочу больше слушать этот вздор! -- оборвала я его. У меня не было никакого желания слушать продолжение этой истории. На его лице появилось озорное выражение. -- Но, потерпев неудачу, ты оправдалась тем, что без всякого уважения, с пинками и бранью накинулась на нагваля Мариано Аурелиано. Сталкеры, -- подчеркнул он, -- обладают большой сноровкой в обращении с другими людьми. Я открыла было рот, чтобы сказать, что не понимаю ни слова из того, что он говорит, но он продолжал: -- Вся беда в том, что ты -- незаурядная сновидящая. Если бы не это, ты была бы похожа на Флоринду -- не ростом и внешностью, разумеется. Ядовито улыбаясь, я проклинала про себя старого колдуна. - - Помнишь ли ты, сколько женщин было тогда на пикнике? -- вдруг спросил смотритель. Я прикрыла глаза, чтобы лучше представить себе тот день, и отчетливо увидела шестерых женщин, сидящих на парусиновых подстилках, расстеленных под эвкалиптами. Там были Кармела, Зойла, Делия и Флоринда, не было только Эсперансы. -- А кто эти две? -- спросила я, озадаченная более, чем обычно. -- Ага -- оценил он, и лучезарная улыбка появилась на его лице. -- Это были сновидящие из другого мира. Ты видела их отчетливо, но потом они исчезли, причем твой разум даже не заметил этого. -- Просто потому, что это было слишком необычно. Я рассеянно закивала головой, не в силах понять, почему помню только четырех женщин, хотя на самом деле знала, что их должно быть шесть. Видимо, мои мысли просто просачивались наружу, поскольку он тут же сказал, что вполне естественно, если мое внимание сосредоточено только на четырех из них. -- Две другие -- это твой источник энергии. Они бестелесны и не принадлежат к нашему миру. Растерянная и сбитая с толку, я была способна только изумленно уставиться на него. У меня больше не было вопросов. -- С тех пор, как ты покинула планету сновидящих, -- пояснил он, -- твои сновидения превратились в кошмары, и перемещения между сновидениями и реальностью стали нестабильны и опасны для тебя и других сновидящих. Впрочем, Флоринда взялась сама защищать и прикрывать тебя. Я вскочила так стремительно, что опрокинула стул. -- Не хочу больше ничего знать! -- закричала я, еле удержавшись, чтобы не сболтнуть, что было бы лучше, если б я вообще ничего не знала об этих сумасбродных путях и реальностях. Смотритель взял меня за руку и повел наружу, через пустырь, сквозь заросли чапарраля, на задворки маленького домика. -- Мне нужно закрепить генератор, -- сказал он. -- Я хочу, чтобы ты мне помогла. Громко рассмеявшись, я сказала ему, что не имею ни малейшего представления о генераторах. И только когда он открыл люк в бетонной обшивке, я поняла, что электрический ток для освещения дома вырабатывается именно здесь. Я не сомневалась, что электрические лампы и приборы деревенской Мексики похожи на эти. С ними я была знакома. С того дня я старалась задавать поменьше вопросов, чувствуя себя неподготовленной к его ответам. Наши встречи приобрели характер ритуалов, в которых я делала все возможное, чтобы быть под стать старику в его изысканном испанском. Я часами сидела в своей комнате, перерывая всевозможные словари в поисках новых или устаревших слов, которые произвели бы на него впечатление. Однажды утром, ожидая, пока смотритель принесет завтрак, я впервые оказалась в его комнате одна. Мне попалось на глаза странное старое зеркало и я принялась тщательно исследовать его мутную пятнистую поверхность. -- Это зеркало поймает тебя в ловушку, если будешь смотреться в него слишком долго, -- произнес голос у меня за спиной. Ожидая увидеть смотрителя, я обернулась, но обнаружила, что в комнате никого нет. Охваченная страстным желанием поскорее добраться до двери, я чуть не опрокинула одну из скульптур, стоявших возле меня, и машинально протянула руку, чтобы поправить ее, но не успела дотронуться, как мне почудилось, будто неопределенным круговым движением фигура отдалилась от меня, а затем с поразительно человеческим вздохом заняла первоначальное положение. -- Что случилось? -- спросил смотритель, входя в комнату. Он поставил большой поднос на свой шаткий столик и, глядя на мое помертвевшее от ужаса лицо, снова спросил, что же произошло. -- Иногда у меня появляется ощущение, что эти монстры живые и наблюдают за мной, -- произнесла я, кивая в сторону ближайшей скульптуры. Увидев его серьезное лицо, на котором не было и тени улыбки, я поспешила заверить, что назвала их монстрами, имея в виду не уродство, а скорее их громадные размеры. Сделав несколько судорожных вдохов, я повторила, что эти скульптуры кажутся мне живыми. Украдкой оглядевшись и понизив голос до еле слышного шепота, он произнес: -- Они живые. Я была так поражена, что начала лепетать что-то о том, как однажды вечером впервые обнаружила его комнату, привлеченная мрачным шепотом ветра, шевелившего занавеску у разбитого окна. -- Еще тогда они показались мне монстрами, -- призналась я с нервным смешком, -- чужими духами, наполняющими сумеречные тени. Пошевелив губами, смотритель пристально поглядел на меня, затем медленно обвел взглядом комнату. -- Давай-ка лучше обедать, -- сказал он в конце концов, -- иначе все остынет. Он придвинул мне стул и, когда я удобно уселась, добавил дрогнувшим голосом: -- Ты права, когда называешь их духами. Ведь они -- не скульптуры, они -- измышления. Их представил себе из образов, промелькнувших в других мирах, один великий нагваль, -- пояснил он таинственным тоном. -- Мариано Аурелиано? -- спросила я. Он покачал головой и ответил: -- Нет, его звали Элиас. Он гораздо старше. -- А почему эти измышления стоят в твоей комнате? Разве этот великий нагваль сделал их для тебя? -- Нет, я только присматриваю за ними. Поднявшись, он сунул руку в карман, достал аккуратно сложенный белый носовой платок и принялся смахивать пыль с ближайшей скульптуры. -- С тех пор, как я стал смотрителем, следить за ними -- моя обязанность. Когда-нибудь с помощью всех этих чародеев, которых ты здесь видела, я должен буду вернуть их обратно. -- А куда именно? -- В никуда, в пространство, в вакуум. -- И как ты собираешься это сделать? -- С помощью той же силы, которая доставила их сюда в первый раз. Силы сновидения-наяву. -- Если ты умеешь сновидеть так же, как все эти маги, - - начала я осторожно, изо всех сил пытаясь скрыть нотки торжества в голосе, -- значит, ты и сам должен быть магом! -- Да, но я не такой, как другие. Его искреннее признание привело меня в замешательство. -- А в чем же разница? -- А, -- отмахнулся он -- абсолютно во всем. Но сейчас я не могу объяснить этого. Если я расскажу, ты только разозлишься, станешь еще более замкнутой. Когда-нибудь, однако, ты поймешь все сама, без посторонней помощи. Я отчаянно пыталась спросить что-нибудь еще, но почувствовала, что все смешалось у меня в голове. -- А ты можешь сказать, откуда нагваль Элиас взял эти измышления? -- Он увидел их в сновидениях и захватил, -- ответил смотритель. -- Некоторые из них -- только копии, которые он снял с тех, что не смог забрать с собой. Остальные -- настоящие, привезены отовсюду этим великим нагвалем. Я не верила его словам, но продолжала: -- А зачем нагваль Элиас принес их? -- Они сами его об этом попросили. -- Зачем? Разведя руками, смотритель прервал мои исследования и пригласил меня заняться обедом. Его нежелание удовлетворить мое любопытство только усилило мой интерес. Я не могла понять, почему он не хочет говорить об этих хитроумных штуках, а только уклоняется от ответов. Ведь он запросто мог все мне рассказать. Мы быстро покончили с обедом и он попросил меня достать его раскладную койку из кладовки. Зная его вкусы, я разложила ее перед занавешенной французской дверью. Удовлетворенно вздохнув, он лег, откинув голову на маленькую квадратную подушку, наполненную сушеными бобами и маисовыми зернами, которая была пришита в изголовье. Он утверждал, что она приносит сладкие сны. -- Теперь я готов немного вздремнуть, -- сказал он, отпуская ремень на своих штанах. Это был вежливый способ отделаться от меня. Раздосадованная его отказом говорить о скульптурах, я свалила нашу посуду на поднос и вылетела из комнаты. Его храп провожал меня всю дорогу до кухни. Из патио слышался звон гитарных струн. Я машинально потянулась за фонариком, который держала возле гамака, и посмотрела на часы. Было немногим за полночь. Завернувшись потуже в одеяло, я на цыпочках вышла в коридор, ведущий в патио. Посреди дворика какой-то мужчина, сидя на тростниковом стуле, играл на гитаре. Я не могла видеть его лица, но знала, что это все тот же Исидоро Балтасар, и я уже видела и слышала его, когда попала сюда впервые. Как и тогда, заметив меня, мужчина сразу перестал играть, поднялся со стула и вошел в дом. Едва я вернулась в свою комнату, как он снова начал перебирать струны. Я уже задремала, когда услышала его чистый сильный голос. Он пел, обращаясь к ветру, маня его из глубины молчания и пустоты. И, словно откликаясь на его печальный зов, ветер набирал силу. Он свистел в ветвях чапарраля, срывал сухие листья с деревьев и, шурша, сметал их в кучи напротив дома. Рывком я открыла дверь в патио. Ветер заполнил комнату невыразимой печалью. В ней не было слез, но лишь меланхолия одиночества и пустоты, праха и древних теней. Ветер с легкостью кружил по комнате. Я ловила его каждым движением легких. Он оседал у меня в груди, и чем глубже я дышала, тем легче себя чувствовала. Я вышла наружу и, пробираясь между высокими кустами, направилась за дом. Луна ярко освещала выбеленные стены домика и широкую открытую лужайку, расчищенную от леса. Опасаясь, что меня могут заметить, я перебегала от дерева к дереву и, прячась в густой, тени крон, наконец добралась до двух цветущих апельсинов за стеной, прикрывающей дорожку к домику. Из-за чапарраля ветер доносил звуки легкого смеха и неясные обрывки разговора. Собрав все свое мужество, я дерзко ринулась вдоль дорожки и очутилась перед дверью маленького темного дома. Дрожа от волнения, я пробралась к открытому окну и узнала голоса Делии и Флоринды. Но край окна был слишком высоко, и мне не было видно, что они делают. Я ожидала услышать что-нибудь значительное, откровение, которое поразило бы мой разум, привело бы меня в восторг и помогло бы мне в том, ради чего я была здесь -- победить мою неспособность к сновидению. Но они только сплетничали, и я настолько увлеклась их злорадными перешептываниями, что несколько раз рассмеялась вслух, забыв об осторожности. Сначала я думала, что они болтают о ком-то постороннем, однако, прислушавшись, поняла, что речь идет о женщинах -- сновидящих и наиболее язвительные замечания направлены против Нелиды. Они говорили, что после стольких лет она все еще неспособна уйти из объятий этого мира. Она не только полна самодовольства -- они утверждали, что она целыми днями торчит перед зеркалом -- но еще и похотлива. Она делает все, что в ее силах, чтобы быть сексуально привлекательной и соблазнить нагваля Мариано Аурелиано. Одна из женщин злорадно заметила, что, в конце концов, она единственная, кто может пристроить его чудовищный возбужденный член. Затем они заговорили о Кларе. Они назвали ее важной слонихой, считающей своей обязанностью одарить каждого благодеянием. Объектом ее внимания в данный момент был нагваль Исидоро Балтасар, и она собиралась преподнести ему свое обнаженное тело. Не для того, чтобы отдаваться, а лишь только чтобы демонстрировать: один раз утром и один раз в сумерках. Она была убеждена, что таким образом познает сексуальную удаль молодого нагваля. Дальше речь пошла о Зулейке. Они сказали, что у нее мания считать себя святой, девой Марией. Ее так называемая духовность -- не что иное, как безумие. Время от времени разум покидает ее и, когда бы ни случился такой припадок помешательства, она начинает мыть весь дом снизу доверху, даже камни в патио и на поляне. Затем настала очередь Хермелинды. Ее изобразили как очень рассудительную, очень правильную -- настоящую представительницу средних классов. Как и Нелида, она спустя столько лет не могла удержаться от стремления быть идеальной женщиной и безупречной домохозяйкой. Хотя она совсем не умела готовить и шить, занимать гостей беседой или игрой на фортепиано, она хотела, -- говорили они смеясь, -- чтобы ее считали образцом женственности, как Нелида хотела выглядеть капризной и озорной. -- Если хотя бы две из них объединят свои способности, -- заметил чей-то голос, -- то получится женщина, идеальная для своего господина: безукоризненная на кухне или в гостиной, одетая в передник или вечернее платье, и безупречная в спальне, задирающая юбку, когда бы хозяин ни захотел этого. Когда наступила тишина, я бегом вернулась в дом, в свою комнату и бросилась в гамак. Однако, сколько ни пыталась, заснуть больше не смогла. Мне казалось, будто какая-то защитная оболочка вокруг меня разорвалась, уничтожив все наслаждение, все очарование пребывания в доме магов. Мне оставалось лишь думать о том, что вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в Лос-Анжелесе, я проторчала здесь, в Соноре, в компании выживших из ума старух, занятых только болтовней. Я пришла сюда за советом. Но на меня не обращали внимания, принудив к обществу дряхлого старика, которого я к тому же считала женщиной. К тому времени, когда мы со смотрителем сели завтракать, я привела себя в такое состояние праведного гнева, что не могла проглотить ни кусочка. -- Что случилось? -- спросил старик, внимательно глядя на меня. Обычно он избегал смотреть прямо в глаза. -- Ты не хочешь есть? Я в бешенстве подняла глаза и, отбросив все попытки удержать себя в руках, обрушила на него всю тяжесть накопившегося во мне гнева и несбывшихся надежд. Продолжая причитать, я внезапно ощутила проблеск рассудительности и попыталась убедить себя в том, что старик ни в чем не виноват, что он не делал мне ничего плохого, и я должна быть только благодарна ему. Но меня уже невозможно было остановить. Мои мелкие обиды обрели свою собственную жизнь, а голос становился все более пронзительным по мере того, как я все больше преувеличивала и искажала события последних дней. С чувством злорадного удовлетворения я рассказала ему, как подслушивала этой ночью. -- Они ни в чем не хотят помогать мне, -- самоуверенно утверждала я. -- Они заняты только сплетнями и говорят ужасные вещи о женщинах-сновидицах. -- Что же такое ты услышала? С огромным удовольствием, удивляясь своей необычной способности припомнить каждую деталь их злобных замечаний, я рассказала ему все. -- Очевидно, они говорили о тебе, -- заявил он, когда я кончила говорить, -- образно, разумеется. Он подождал, пока его слова дойдут до меня, и не дожидаясь, когда я начну возражать, невинно спросил: -- А разве ты хоть немного не похожа на всех тех, о ком они говорили? -- На черта я похожа! -- взорвалась я. -- Мне надоел этот шизофренический бред. Я не хочу этого слышать даже от образованного человека, и меньше всего -- от тебя, проклятый пеон! От неожиданности он широко раскрыл глаза, его худощавые плечи опустились. Я не чувствовала ни малейшего сострадания к нему, мне было только жаль себя и своего времени, потраченного на то, чтобы рассказать ему все это. Я уже была готова признать, что зря проделала этот длинный и трудный путь ночью, когда заметила его взгляд, полный такого презрения, что мне стало стыдно за свою несдержанность. -- Если ты будешь держать себя в руках, то поймешь, что маги ничего не делают только для собственного развлечения, чтобы произвести на кого-то впечатление или просто дать выход своей магической силе, -- сказал он с подчеркнутым спокойствием. -- Все их поступки имеют свою цель и причину. Он внимательно посмотрел на меня с таким выражением, что мне захотелось убраться прочь. -- И перестань ходить с таким видом, будто у тебя каникулы, -- отметил он. -- Для магов ты -- у них в плену, а не на празднике. -- Что ты пытаешься объяснить мне? Говори сразу, не тяни! -- гневно потребовала я. -- Как можно сказать еще понятней? -- обманчивая мягкость его голоса скрывала от меня истинный смысл слов. -- Маги все сказали тебе прошлой ночью. В образе четырех женщин планеты сновидящих они показали тебе, кто ты есть на самом деле: шлюха с манией величия. Я была настолько ошеломлена, что на мгновение застыла. Затем гнев, горячий, как лава, мгновенно заполнил все мое тело. -- Ты -- жалкий ничтожный кусок дерьма! -- завизжала я и двинула его ногой в пах. И еще не коснувшись его, я уже видела маленького старого ублюдка извивающимся от боли на земле. Однако мой пинок так и не достиг цели: с проворством призового борца смотритель отскочил в сторону. Продолжая широко улыбаться, он смотрел на меня, тяжело дышащую и стонущую, -- жестко и холодно. -- Ты пытаешься проделать с нагвалем Исидоро Балтасаром все те штуки, о которых они говорили. Ты так воспитана. Подумай об этом вместо того, чтобы злиться. Я хотела заговорить, но не могла произнести ни слова. Меня поразило не столько то, что он говорил, сколько его отрешенно безразличный, холодный тон. Я бы предпочла, чтобы он накричал на меня. По крайней мере, я бы знала, что мне делать: кричала бы еще громче. Сопротивляться не имело смысла. Я убеждала себя, что он не прав, что он просто злой и дряхлый старик. Я уже не сердилась на него, но и не собиралась воспринимать всерьез. -- Я надеюсь, ты не собираешься лить слезы, -- предупредил он, прежде чем я оправилась от шока. Несмотря на свою решимость не сердиться на старого ублюдка, я покраснела от злости. -- Конечно, нет, -- бросила я и, желая достать его ногой еще раз, закричала, что он всего лишь уборщик куриного дерьма и заслужил, чтобы его поколотили за наглость; но его тяжелый безжалостный взгляд лишил меня энергии. Все тем же учтивым невыразительным тоном он каким-то образом сумел убедить меня в том, что я должна попросить у него прощения. -- Мне очень жаль, -- извинилась я искренне. -- Мое плохое настроение и ужасные манеры всегда берут верх. -- Я знаю. Они предупредили меня об этом, -- сказал он серьезно и добавил уже улыбаясь: -- Ешь. Весь завтрак я чувствовала себя не в своей тарелке. Я медленно жевала, незаметно наблюдая за ним, и видела, что он не злится на меня, хоть и не делает ни малейшего усилия, чтобы продемонстрировать это. Я пыталась утешить себя этой мыслью, но не нашла в ней ничего успокаивающего. Я чувствовала, что его безразличие не было ни умышленным ни надуманным. Он не был зол на меня, просто все, что я говорила и делала, не произвело на него никакого впечатления. Я проглотила последний кусок и, удивляясь собственной уверенности, сказала первое, что пришло мне в голову: -- Ты не смотритель. Он посмотрел на меня и спросил: -- А кто, по-твоему? Его лицо расплылось в забавной усмешке. Глядя на его улыбку, я забыла о всякой осторожности. Потрясающее безрассудство овладело мной. -- Ты -- женщина, ты -- Эсперанса! -- выпалила я. Облегчив душу этим признанием, я успокоилась и, громко вздохнув, добавила: -- Вот почему ты единственная, у кого есть зеркало. Тебе необходимо смотреться в него, чтобы помнить, мужчина ты или женщина. -- Должно быть, на тебя подействовал воздух Соноры. -- Он задумчиво посмотрел на меня. -- Известно, что разреженный воздух очень своеобразно влияет на человека. Он потянулся к моему запястью и, крепко сжав его, добавил: - - Или, возможно, у тебя такой скверный и тяжелый характер, что ты абсолютно уверенно болтаешь все, что придет в голову. Посмеиваясь, смотритель наклонился ко мне и предложил: -- Давай ляжем вместе отдохнем. Это будет нам полезно. У нас обоих тяжелый характер. -- О, да! -- воскликнула я, не зная, обидеться или рассмеяться в ответ на его предложение. -- Ты хочешь, чтобы я спала с тобой? -- и добавила, что Эсперанса предупреждала меня об этом. -- Почему ты отказываешься, если считаешь меня Эсперансой? -- спросил он, растирая мне затылок. Его рука была мягкой и теплой. -- Я не отказываюсь, -- слабо защищалась я, -- просто я терпеть не могу спать днем и никогда не делаю этого. Мне говорили, что даже ребенком я ненавидела дневной сон. Я говорила быстро и нервно, путая слова и повторяясь. Мне хотелось встать и уйти, но едва заметное прикосновение его руки удерживало меня на месте. -- Я знаю, что ты -- Эсперанса, -- настаивала я скороговоркой. -- Я узнаю ее прикосновение -- оно такое же успокаивающее. Я почувствовала, как моя голова клонится вниз, глаза сами закрываются. -- Так и есть, -- согласился он мягко. -- Я лучше уложу тебя, хоть ненадолго. Приняв мое молчание за согласие, он вытянул из кладовки свою койку и два одеяла, и протянул одно мне. Я не переставала удивляться. Не знаю почему, но я легла без возражений. Из-под полуприкрытых век я наблюдала, как он потянулся до хруста в суставах, сбросил ботинки, расстегнул ремень и наконец улегся рядом со мной. Уже под одеялом он выскользнул из своих штанов и небрежно уронил их рядом с ботинками. Он поднял одеяло. Краснея, я уставилась на него со смешанным чувством любопытства и удивления. Его обнаженное тело было совсем не таким, каким я его представляла -- гибкое, гладкое, как у Эсперансы, совсем без волос. Он был тонок, как тростник, но мускулист. И, определенно, он был мужчиной. Причем -- молодым. Не задумываясь ни на мгновение, но затаив дыхание, я робко подняла свое одеяло... Приглушенный звук женского смеха заставил меня закрыть глаза и притвориться спящей. Но зная, что никто не собирается входить в комнату, я расслабилась. Я положила руки за голову и меня поглотило сверхъестественное ощущение того, что смотритель и этот тихий смех, доносящийся из коридора, восстановили равновесие, вернули магическую оболочку, окутывавшую меня. Я не понимала, что со мной происходит, но чем больше расслаблялось мое тело, тем ближе я продвигалась к ответу.

Глава 14 После возвращения из дома ведьм я совсем перестала

нуждаться в каком бы то ни было участии или поддержке. Женщины-маги помогли мне обрести удивительную ясность и какую-то эмоциональную устойчивость, которой прежде у меня никогда не было. И причиной было не внезапное изменение моей личности, а то, что у моего существования появилась ясная цель. Судьба определилась: я должна бороться за освобождение своей энергии. Только и всего. Проще некуда. Но мне не удавалось четко или хотя бы смутно вспомнить все то, что произошло за три месяца, проведенные мной в их доме. У меня ушли годы на решение этой задачи, выполнять которую я ринулась со всей своей энергией и решимостью. Однако нагваль Исидоро Балтасар предостерег меня от ошибочности ясно очерченных целей и окрашенного эмоциями осознания. Он сказал, что они бесполезны, поскольку действительной ареной борьбы мага является повседневная жизнь, где поверхностные доводы рациональности не выдерживают давления. Примерно то же самое говорили женщины-маги, но делали они это в более гармоничной форме. Поскольку обычно, объясняли они, сознание женщин подвергается манипуляциям, их легко склонить к соглашению, являющемуся лишь бессмысленной реакцией на давление. Но если действительно удается убедить женщин в необходимости изменения их выбора в жизни, то битва уже наполовину выиграна. И даже если они не соглашаются, их осознание является намного более надежным, чем у мужчин. Я могла сравнивать две точки зрения. Мне казалось, что обе правильны. Время от времени под натиском обыденного мира все мои логические обоснования магии рушились, но мое первоначальное обязательство перед миром магов никогда не требовало пересмотра. Понемногу я начала приобретать энергию, достаточную для сновидения. Это в конце концов дало мне возможность понять сказанное женщинами: Исидоро Балтасар -- новый нагваль. И теперь он больше не человек. Осознание этого также дало мне достаточно энергии для того, чтобы периодически возвращаться в дом ведьм. Эта усадьба, известная как дом ведьм, принадлежала всем магам группы нагваля Мариано Аурелиано. Большой и массивный снаружи, дом был неотличим от других построек поблизости и почти незаметен, несмотря на буйно разросшуюся цветущую бугенвиллею, свисающую со стены, которая окружала участок. По словам магов, люди проходили мимо дома, не замечая его, потому что он был покрыт разреженным туманом, подобным тонкой вуали, которая видима для глаза, но не осознается умом. Однако внутри дом производил сильное и неизгладимое впечатление. Возникало ощущение, что попадаешь в другой мир. Три патио, затененные фруктовыми деревьями, создавали в темных коридорах и выходящих в них комнатах призрачное освещение. Но более всего в этом доме поражали кирпичные и кафельные полы, выложенные в виде причудливых узоров. Дом ведьм не был уютным местом, хотя в нем царила атмосфера дружелюбия. Однако никто не осмелился бы назвать его жилищем, ибо в нем чувствовалось нечто безличное и строго аскетическое. Он был местом, где старый нагваль Мариано Аурелиано и его маги постигали свои сны и реализовывали свое намерение. Поскольку заботы этих магов не имели отношения к повседневности, то и дом отражал их поглощенность другим миром. В его облике действительно проявлялись их индивидуальности, но не как личностей, а как магов. В доме ведьм я общалась со всеми магами из группы нагваля Мариано Аурелиано. Они не учили меня магии или хотя бы сновидению. По их мнению, учиться мне было незачем. Они говорили, что моя задача состоит в вспоминании того, что произошло между всеми ими и мной в то первое время, когда мы были вместе, и, в особенности, я должна была помнить все то, что делали или говорили для меня Флоринда с Зулейкой. Когда бы я ни обращалась к ним за помощью, они неизменно отказывались делать для меня чтолибо. Все они были убеждены, что без необходимой мне энергии все, что они будут делать, является для них самоповторением, а на это у них нет времени. Вначале я воспринимала их отказы как невеликодушные и невежливые. Однако спустя некоторое время я перестала донимать их вопросами и просто радовалась их присутствию и их компании. Я осознала, что они, конечно же, совершенно правы, отказываясь играть в нашу излюбленную интеллектуальную игру, суть которой в разыгрывании роли интересующегося человека, задающего так называемые душеспасительные вопросы, которые обычно не имеют для нас абсолютно никакого значения. И причина их бессмысленности заключена в отсутствии у нас энергии для того, чтобы последовать услышанному. В ответ на такие вопросы мы можем только соглашаться или не соглашаться. Тем не менее в связи с нашим ежедневным общением я кое-что поняла в их мире. Сновидящие и сталкеры воплощали среди женщин два настолько разных способа поведения, насколько это было возможно. Сначала я удивлялась тому, что в группу сновидящих -- Нелида, Эрмелинда и Клара -- входили самые настоящие сталкеры. Ибо, насколько я смогла убедиться, мое общение с ними происходило строго на повседневном земном уровне. И лишь позднее я все-таки полностью осознала, что даже просто их присутствие безо всякого нажима вызывало новую модальность моего поведения. То есть, в их присутствии я не ощущала никакой необходимости самоутверждения. Не было никаких сомнений, никаких вопросов с моей стороны, когда бы я ни находилась с ними. Они обладали удивительной способностью без всяких слов заставлять меня видеть абсурдность моего существования. И еще, я не чувствовала никакой необходимости в своей самозащите. Возможно, именно этот недостаток убежденности и ясности, делавший меня уступчивой, позволял мне воспринимать их безо всякого сопротивления. Не потребовалось много времени, чтобы я поняла, что женщинысновидящие,
      общаясь со мной на земном уровне, давали мне модель

поведения, необходимую для переориентации моей энергии в новое русло. Они хотели, чтобы изменился сам способ, при помощи которого я сосредоточивалась на мирских делах, таких как приготовление пищи, уборка, стирка, пребывание в колледже, зарабатывание на жизнь. Эти дела, говорили они, должны выполняться при условии добрых предзнаменований; они должны быть не случайными делами, а искусными попытками, каждая из которых имеет свое значение. Прежде всего именно их общение между собой и с женщинами-сталкерами заставило меня осознать, насколько особенными они были. В своей человечности, своей простоте они были лишены обычных человеческих слабостей. Всеобщее знание у них легко уживалось с индивидуальными чертами характера, такими как вспыльчивость, мрачность, грубая сила, ярость или слащавость. Находясь рядом с любым из этих магов, я испытывала совершенно особое ощущение присутствия на вечном празднике. Но это был только мираж. Они шли по бесконечной тропе войны. И врагом была идея собственной личности. В доме ведьм я встретила также Висенте и Сильвио Мануэля, двух других магов из группы нагваля Мариано Аурелиано. Висенте был явно испанского происхождения. Я узнала, что его родители прибыли из Каталонии. Это был худой, аристократического вида мужчина с обманчиво слабыми руками и ногами. Он любил ходить в шлепанцах и предпочитал сорочкам пижамные рубахи, одетые поверх брюк цвета хаки. Румяные щеки у него странно сочетались с общей бледностью. Красивая ухоженная бородка дополняла характерным штрихом отличающую его рассеянную манеру поведения. Он не только выглядел как ученый, но и был таковым. Книги в комнате, где я спала, были его, или вернее, именно он собирал и читал их, занимался ими. Его эрудиция, -- не было ничего такого, о чем бы он не знал -- была привлекательна еще и тем, что он всегда вел себя как ученик. Я была уверена, что вряд ли это случайно, поскольку было очевидно, что он знает значительно больше, чем остальные. Именно благородство духа позволяло ему с удивительной естественностью и без каких-либо нареканий делиться своими знаниями с теми, кто знал меньше. Кроме того, я познакомилась с Сильвио Мануэлем. Это был среднего роста, полный, смуглый и безбородый индеец. В моем представлении именно так, загадочно и зловеще, должен был выглядеть злой брухо. Его явная угрюмость пугала меня, а его редкие ответы безжалостно раскрывали природу того, во что я верила. Только узнав его, я на самом деле поняла, как он веселился в душе, создавая этот образ. Он был самым открытым, а для меня еще и самым очаровательным из всех магов. Тайны и слухи были его страстью, независимо от того, какая доля правды или лжи в них содержалась. Именно в его пересказе они приобретали для меня и для других абсурдное звучание. Он обладал также неисчерпаемым запасом шуток, по большей части неприличных. Лишь он любил смотреть телевизор и, таким образом, всегда был в курсе событий в мире. Обычно он рассказывал их с большими преувеличениями, для пикантности приправляя их изрядной долей злой иронии. Сильвио Мануэль был замечательным танцором. Его знание индейских магических танцев было просто феноменальным. Он двигался с восхитительной непринужденностью и часто просил меня потанцевать с ним. Что бы это ни было, венесуэльский ли джоропо, камбия, самба, танго, твист, рок-н-ролл или томное болеро, он все их знал. Я также поддерживала отношения с Джоном, индейцем, с которым меня познакомил нагваль Мариано Аурелиано в Тусоне, штат Аризона. Его круглое, добродушное, общительное лицо на самом деле было лишь маской. Он оказался самым необщительным из всех магов. Выполняя различные поручения, он разъезжал по окрестностям на своем пикапе. В его обязанности входил также мелкий ремонт в самом доме и на участке. Если я не докучала ему вопросами или разговорами, храня молчание, то он частенько брал меня с собой по своим делам и показывал мне, как приводить в порядок вещи. От него я узнала, как заменить прокладки и отрегулировать текущий кран или туалетный бачок; как починить утюг; выключатель; как заменить масло и свечи зажигания в моей машине. Под его руководством я вполне овладела навыками правильной работы с молотком, отверткой, пилой и электродрелью. Единственное, что они отказывались делать для меня, это -- отвечать на мои вопросы и просьбы, касающиеся их мира. Когда бы я ни пыталась завязать об этом разговор, они отсылали меня к нагвалю Исидоро Балтасару. Обычно их резкий отказ выражался словами: -- Он -- новый нагваль, и это его обязанность -- иметь дело с тобой. Мы -- не более, чем твои тетушки и дядюшки. С самого начала нагваль Исидоро Балтасар был для меня больше чем тайной. Мне не ясно было, где в действительности он живет. Забывающий планы и не обращающий внимания на заведенный порядок, он появлялся в студии и исчезал из нее в любое время суток. Для него не было различия между днем и ночью. Он спал, когда чувствовал себя уставшим, другими словами, почти никогда, и ел, когда был голоден, то есть почти всегда. В промежутках между своими шальными приходами и уходами он работал с концентрацией, которая была просто поразительной. Его способность растягивать или сжимать время для меня была непостижима. Я бывала уверена, что провела с ним часы, и даже целые сутки, а на самом деле это были лишь какие-то мгновения, которые он урвал то там, то здесь, в течение дня или ночи, занимаясь при этом всем чем угодно. Мне всегда казалось, что я -- энергичная личность. Тем не менее, я не могла тягаться с ним. Он всегда был в движении -- или так это выглядело -- проворный и активный, всегда готовый выполнять какие-то проекты. Его энергия была просто невероятной. Значительно позже я полностью поняла, что источником неограниченной энергии Исидоро Балтасара было отсутствие у него интереса к своей личности. Именно его постоянная поддержка, его незаметные, но тем не менее искусные интриги помогли мне остаться на правильном пути. Его беззаботность и бесхитростная восторженность оказали на меня тонкое, но тем не менее действенное влияние, заставившее меня измениться. Я не замечала, что меня ведут по новому пути, -- пути, на котором я больше не буду участвовать в играх, не буду притворяться или пользоваться женскими уловками, чтобы добиться своего. У него не было никаких скрытых мотивов -- вот в чем причина потрясающей силы его руководства. Он ни в малейшей степени не был собственником и, обучая меня, никогда не прибегал ни к обещаниям, ни к сентиментальности. Он не подталкивал меня в каком-то конкретном направлении. То есть, не советовал мне, какой курс я должна выбрать или какие книги мне нужно читать. Все это я решала совершенно самостоятельно. Было только одно условие, на котором он настаивал. Я должна была работать лишь на одну конкретную цель -- обучающий и доставляющий наслаждение процесс мышления. Потрясающее предложение! Я никогда не рассматривала процесс мышления в таких или каких-то других понятиях. И хотя я не питала отвращения к колледжу, -- конечно же, я никогда не думала об учебе как об особо приятном занятии. Это было просто то, что я должна делать, обычно второпях и с минимально возможными усилиями. Я не могла не согласиться с тем, на что в довольно резкой форме указывали мне Флоринда и ее друзья в первое время, когда мы встретились: целью моих посещений университета было не получение знаний, а желание хорошо проводить время. Мои неплохие оценки были скорее делом случая и моего умения говорить, а не результатом занятий. У меня была прекрасная память. Я знала, как рассказывать и как убеждать других. Когда у меня прошло первое замешательство от признания и принятия того факта, что мои интеллектуальные претензии были лишь притворством, что я не знаю, как мыслить, за исключением самого поверхностного способа, я испытала облегчение. У меня созрела готовность отдать себя под опеку магов и придерживаться плана обучения, предложенного Исидоро Балтасаром. Но к моему глубочайшему разочарованию, такой план отсутствовал. Единственное, на чем он настаивал, было требование прекратить изучение и чтение на улице. Он верил, что процесс мышления носит характер личного, почти тайного ритуала и невозможен вне дома, на виду у публики. Он сравнивал процесс мышления с дрожжевым тестом. Оба могут развиваться лишь внутри помещения. -- Лучше всего о чем-либо думать, конечно же, в постели, -- сказал он мне однажды. Растянувшись на своей кровати, он положил голову на несколько подушек, закинул правую ногу на левую, так что лодыжка оперлась на поднятое колено левой ноги. Я много не думала над этой нелепой позой для чтения, но пробовала ее всякий раз, когда бывала одна. С книгой, опирающейся на грудь, я обычно погружалась в глубочайший сон. Остро ощущая свою склонность к бессоннице, я больше радовалась сну, чем знаниям. Однако временами, как раз перед моментом отключения сознания, у меня возникало ощущение, как если бы руки совершали круговые движения вокруг моей головы, очень легко надавливая на виски. Мои глаза автоматически пробегали открытую страницу, прежде чем я успевала сообразить это, и просматривали целые параграфы статей. Слова выплясывали перед моими глазами до тех пор, пока целые группы их значений не озаряли мой мозг как откровение. Стремясь воспользоваться открывшейся новой возможностью, я продвигалась вперед, как будто подстегиваемая каким-то безжалостным надсмотрщиком. Однако бывало, что такое развитие разума и метода доводило меня до физического и умственного изнеможения. В то время я спрашивала Исидоро Балтасара об интуитивном знании, о внезапном интуитивном прозрении и понимании, о том, что маги считали необходимым развивать прежде всего. Он всегда говорил мне о бессмысленности только интуитивного знания. Озарения интуиции нужно перевести в какую-то ясную мысль, иначе они бесполезны. Он сравнивал озарения интуиции с наблюдением за непонятным явлением. В обоих случаях исчезновение образа происходит так же быстро, как и его появление. Если не происходит постоянного усиления образа, то сомнение и забвение берут верх, ибо разум поставлен в условия испытания практикой и воспринимает лишь то, что может быть подтверждено и рассчитано. Он объяснял, что маги -- это люди знания, а не разума. По существу, они на шаг опережают интеллектуалов Запада, предполагающих, что реальность, часто отождествляемая с истиной, познаваема посредством разума. Маг утверждает, что познаваемое нами посредством разума является мыслительным процессом, но только с помощью понимания нашего тотального бытия на его наиболее тонком и сложном уровне мы сможем стереть границы, которыми разум определяет реальность. Исидоро Балтасар объяснял мне, что маги культивируют тотальность своего бытия. Другими словами, маги совершенно не делают различия между нашей рациональной и интуитивной стороной. Они используют обе для достижения области сознания, называемой ими безмолвное знание, которое лежит вне языка и вне мышления. Чтобы заглушить рациональную сторону какого-то человека, не уставал подчеркивать Исидоро Балтасар, необходимо понять его процесс мышления на самом тонком и сложном уровне. Он был убежден, что философия, начиная с классической мысли Греции, обеспечивала наилучший способ освещения этого процесса мышления. Ученые мы или нет, постоянно повторял Исидоро Балтасар, тем не менее, мы все -- участники и последователи интеллектуальной традиции Запада. А это означает, что независимо от нашего уровня образования и опыта, мы являемся пленниками этой интеллектуальной традиции и способа интерпретации того, что есть реальность. И лишь поверхностно, заявлял Исидоро Балтасар, мы воспринимаем тот факт, что называемое нами реальностью является детерминируемой в культуре конструкцией. А нам необходимо воспринять на максимально глубоком уровне, что культура является продуктом длительного, совместного, чрезвычайно избирательного, чрезвычайно развитого и, последнее, но не менее важное, -- чрезвычайно принудительного процесса, который в качестве своей высшей точки имеет соглашение, отгораживающее нас от других возможностей. Маги активно стремятся разоблачить тот факт, что реальность навязывается и поддерживается нашим разумом, что идеи и мысли, проистекающие из него, создают системы управления знанием, которые предписывают, как нам видеть мир и как действовать в нем. И это невероятное давление оказывается на всех нас, чтобы обеспечить нашу восприимчивость к определенным идеям. Он подчеркивал, что маги занимаются культурно недетерминированными способами восприятия мира. Культура детерминирует наши личностные переживания и общественное соглашение, по которому наши органы чувств, способные к восприятию, навязывают нам образ воспринимаемого. Все, что находится вне этой обусловленной области восприятия, нашим рациональным умом автоматически капсулируется и отбрасывается. Маги утверждают, что восприятие происходит вне нашего тела, вне наших органов чувств. Но недостаточно просто прочитать или услышать об этом от кого-нибудь еще. Для осуществления такого восприятия его необходимо пережить. Исидоро Балтасар говорил, что маги всю свою жизнь стремятся разорвать густой туман человеческих допущений. Тем не менее, они слепо не бросаются во тьму. Маги готовят себя. Им известно, что когда бы они ни попали в неизвестное, им понадобится хорошо развитая рациональная сторона. Только при этом условии они будут способны объяснить и осмыслить то, что они смогут вынести из своих путешествий в неизвестное. Он добавил, что я не должна постигать магию через чтение работ философов. Скорее я должна увидеть, что философия и магия являются очень сложными формами абстрактного знания. Как для мага, так и для философа истина о нашем бытии-в-мире до некоторой степени является приоткрытой. Маг, однако, находится на шаг впереди. Он действует в соответствии с полученными им знаниями, которые по определению находятся уже вне признанных в культуре возможностей. Исидоро Балтасар полагал, что философы являются интеллектуальными магами. Однако их исследования и стремления всегда остаются лишь ментальными попытками. Философы не могут воздействовать на мир, который они так хорошо понимают и объясняют, способом, отличающимся от культурно обусловленного. Они дополняют уже существующее ядро знания. Они истолковывают и перетолковывают имеющиеся философские тексты. Новые мысли и идеи, возникающие в результате таких интенсивных исследований, не изменяют их, исключая, быть может, психологический план. Они могут стать более добрыми, более понимающими людьми или, возможно, наоборот. Однако с философских позиций они не могут сделать ничего такого, что изменило бы их чувственное восприятие мира, ибо философы действуют в рамках социального порядка. Они поддерживают социальный порядок, даже если не согласны с ним интеллектуально. Философы -- это плохие маги. Маги также достраивают существующее ядро знания. Однако они делают это отнюдь не принятием того, что было установлено и доказано другими магами. Они должны заново доказывать самим себе, что принятое до них действительно существует, действительно поддается восприятию. Для выполнения такой грандиозной задачи маги нуждаются в огромной энергии, которую они получают в результате своего отторжения от социального порядка, происходящего без ухода из мира. Не ослабляя себя, маги разрушают соглашение, определяющее реальность.

Глава 15 Как только мы пересекли границу Мексики, меня охватила

неуверенность. Казавшийся таким замечательным повод для поездки в Мексику с Исидоро Балтасаром теперь выглядел предлогом для того, чтобы он взял меня с собой. Я уже сомневалась, что смогу выполнить обещание и заниматься социологией в доме ведьм. Ведь там я снова буду делать все то, что делала во всех предыдущих случаях: подолгу спать, видеть загадочные сны и безнадежно пытаться понять, чего же хотят от меня маги. -- Сожаления? -- голос Исидоро Балтасара заставил меня вздрогнуть. Он смотрел искоса и, должно быть, какое-то время уже наблюдал за мной. -- Нет, конечно, -- поспешила я его заверить, промямлив что-то о жаре, и уставилась в окно, размышляя, что он имел в виду -- общее мое состояние или молчаливость. Молчала я потому, что была напугана и расстроена. По спине мурашками полз страх. А Исидоро Балтасар пребывал в состоянии радостного возбуждения: пел, глупо шутил, читал стихи на английском, испанском и португальском. Но даже пикантные подробности сплетен о наших общих знакомых по УКЛА не могли развеять моего уныния. Он даже не замечал, что рядом неблагодарный слушатель, и оставался в хорошем настроении, несмотря на рявканье и просьбы оставить меня в покое. -- Если бы люди посмотрели на нас, они подумали бы, что мы женаты, -- заметил он между взрывами смеха. Если бы маги посмотрели на нас, подавленно подумала я, они бы поняли, что что-то не так. Они бы поняли, что мы с Исидоро Балтасаром не равны. Я реалистка и конкретна в своих действиях и решениях. Для него же действия и решения непостоянны, каков бы ни был их результат, и их окончательность определяется тем, что он принимает на себя всю ответственность за них, независимо от того, важны они или нет. Мы ехали на юг и не петляли, как обычно, а направлялись сразу к дому ведьм. Когда выехали из Гуаймаса, -- никогда еще прежде мы не заезжали так далеко на юг по дороге к дому ведьм, -- я спросила: -- Куда ты меня везешь? Он равнодушно ответил: - - Мы едем дальней дорогой. Не волнуйся. То же самое прозвучало, когда я его еще раз спросила за обедом в Навохоа. Мы оставили Навохоа позади и поехали на юг, направляясь в Масатлан. Я не находила себе места от волнения. Около полуночи Исидоро Балтасар свернул с шоссе на узкую проселочную дорогу. Автофургон трясло, он дребезжал на ухабах и камнях, по которым мы ехали. Шоссе позади нас угадывалось только изредка, по мигающим огонькам, потом оно и вовсе исчезло, поглощенное зарослями, обрамлявшими дорогу. После утомительно долгой езды мы внезапно остановились, и он выключил свет. -- Где мы? -- спросила я, оглядываясь вокруг. Сначала ничего не было видно, но когда глаза привыкли к темноте, прямо перед собой я увидела крохотные белые пятнышки. Эти звездочки, казалось, упали с неба. Меньше всего я ожидала ощутить пьянящий аромат кустов жасмина, взбирающихся на крышу и ниспадающих с рамады, и, неожиданно узнав его, я почувствовала себя так, словно лишь во сне вдыхала подобное благоуханье. Я глупо хихикнула. Все это вызвало почти детское чувство удивления и восторга. Мы были у дома Эсперансы. -- Первый раз мы приезжали сюда с Делией Флорес,-- пробормотала я про себя и, тронув Исидоро Балтасара за руку, спросила: -- Разве это возможно? -- На мгновенье я чуть не задохнулась от страха. -- Что? -- переспросил он озадаченно. Он был взволнован и раздражен; его рука, обычно теплая, была холодна как лед. -- Этот дом на окраине Сьюдад Обрегона, более ста миль севернее! -- вскрикнула я. -- Сама ездила туда. И никогда не сворачивала с асфальта. -- Осмотревшись в темноте, я вспомнила, что ездила из этого дома в Тусон, что никогда в жизни не была в Навохоа или в его окрестностях. Исидоро Балтасар некоторое время молчал; казалось, он был занят поиском ответа. Ни один из них не удовлетворил бы меня. Пожав плечами, он повернулся ко мне лицом. В нем была какая-то сила и некое преимущество -- как в нагвале Мариано Аурелиано, -- он говорил, что нет сомнений, я сновидела-наяву, когда мы вдвоем с Делией поехали из Эрмосильо в дом целительницы. -- Предлагаю, чтобы ты воспринимала это как есть, -- предостерег он. -- По себе знаю, как может блуждать разум, пытаясь совместить несовместимое. Я попыталась было протестовать, но он прервал меня, указав на приближающийся огонек, и, выжидающе улыбнулся, будто знал, кому принадлежит эта громадная, колышущаяся на земле тень. -- Это же смотритель! -- пробормотала я в изумлении, как только он предстал перед нами, инстинктивно обняв и расцеловав его в обе щеки. -- Никогда бы не подумала, что встречу тебя здесь, -- прошептала я. Ничего не сказав, он застенчиво улыбнулся. Обнявшись с Исидоро Балтасаром и похлопав его несколько раз по спине, как это обычно делают при встрече латиноамериканцы, он что-то шепнул ему. При всем своем старании я не расслышала ни единого слова. Он повел нас к дому. Что-то зловещее было в массивной парадной двери. Она была закрыта. Окна с решетками также были закрыты. Ни света, ни звука за толстыми стенами. Мы обошли дом со стороны заднего двора, обнесенного высокой изгородью, и вошли в дверь, ведущую прямо в квадратную комнату. Я почувствовала себя уверенней, узнав эти четыре двери. Это была та же комната, куда меня приводила Делия Флорес. Она была почти без мебели, какой я ее и запомнила, -- в ней были только узкая кровать, стол и несколько стульев. Смотритель поставил керосиновую лампу на стол и заставил меня сесть. Повернувшись к Исидоро Балтасару, он обнял его за плечи и они вышли в темный коридор. Неожиданность их ухода ошеломила меня. Я даже не успела прийти в себя и решить, стоит ли идти за ними, как смотритель вернулся. Он дал мне одеяло, подушку, фонарик и ночной горшок. - - Лучше я выйду во двор, -- сказала я, поджав губы. Смотритель пожал плечами и задвинул ночной горшок под кровать. -- Это на всякий случай, если тебе понадобится выйти ночью. -- Его глаза откровенно смеялись, когда он говорил, что Эсперанса держит во дворе большого черного сторожевого пса. -- Ему не нравятся посторонние, которые по ночам расхаживают по двору. И как предупреждение, я услышала громкий лай. -- Я не посторонняя, -- заметила я между прочим, стараясь не придавать значения собачьему лаю, в котором угадывалась угроза. -- Я бывала здесь и знаю эту собаку. Смотритель удивленно поднял брови и спросил: -- И собака тебя знает? Я выразительно посмотрела на него. Он вздохнул и потянулся за лампой на столе, направляясь к двери. -- Не уноси ее, -- сказала я, быстро преградив ему дорогу. Я хотела улыбнуться, но губы мне не повиновались. -- Где все? -- смогла я наконец выдавить из себя. -- Где Эсперанса и Флоринда? -- Сейчас я один. -- А где Исидоро Балтасар? -- спросила я в панике. -- Он же обещал привезти меня в дом ведьм. Мне нужно писать статью. Я рассказывала смотрителю, чуть не плача, почему поехала с Исидоро Балтасаром в Мексику и как важно для меня закончить работу, но мысли и слова путались и сбивались. Он ободряюще похлопал меня по спине, как будто успокаивал ребенка. -- Исидоро Балтасар спит. Ты же знаешь его. Стоит ему только прикоснуться к подушке, и он засыпает как убитый. -- Он едва заметно улыбнулся и добавил: -- Я оставлю свою дверь открытой, вдруг понадоблюсь. Позовешь, если приснится кошмар или еще что, я сразу приду. Не успела я ему сказать, что после того последнего кошмара в Соноре не было больше ни одного, как он исчез в темном коридоре. Лампа на столе начала шипеть и вскоре погасла. Наступила кромешная тьма. Я легла не раздеваясь и закрыла глаза. Кроме равномерного хриплого дыхания, доносившегося издалека, ничего не было слышно. Слыша это дыхание и ощущая, как тверда и узка кровать, я вскоре оставила попытки заснуть. С фонариком в руке, крадучись, я неслышными шагами брела по коридору в надежде найти Исидоро Балтасара или смотрителя. Я тихонько стучалась в каждую дверь. Но никто не отвечал. Из комнат не доносилось ни звука. Странная, почти гнетущая тишина охватила весь дом. Прекратились даже шорохи и щебет снаружи. Как я и предполагала, меня оставили в доме одну. Чтобы не расстраиваться из-за этого, я решила осмотреть комнаты. Это были спальни, всего восемь: одинаковые по размеру, довольно маленькие, абсолютно квадратные, в которых из мебели были только кровать и ночной столик. Стены и два окна в каждой комнате были выкрашены в белый цвет, а полы были выложены замысловатым узором из плитки. Я открывала раздвижные двери стенных шкафов, осторожно нажимая ногой на левый нижний угол двери, зная, но не понимая, откуда мне это известно, что легкий удар или пинок в это место приводит в действие механизм, открывающий двери. В одном из шкафов я отодвинула сложенные внизу в стопку одеяла, оказалась перед маленькой потайной дверцей и отвернула скрытую задвижку, замаскированную под стенную розетку. Поскольку меня ничто не удивляло, я принимала свое знание об этих потайных дверях, -- знание, которое мой бодрствующий разум, конечно же, не воспринимал. Я открыла эту маленькую потайную дверцу, вползла через узкий проем, и оказалась в стеном шкафу соседней комнаты. Без особенного удивления -- поскольку об этом уже знала -- я обнаружила, что пролезая в эти потайные проемы, можно попасть из одной комнаты в каждую из семи других. Когда фонарик погас, я чертыхнулась. В надежде оживить батарейки я их вынула и вставила обратно. Это было бесполезно: батарейки сели. Темнота в этих комнатах была такая, что не было видно даже собственных рук. Боясь удариться о дверь или стенку, я наощупь медленно выбиралась в коридор. Это было так трудно сделать, что выпрямившись и прислонившись к стене, я тяжело дышала, меня трясло. Я долго простояла в коридоре, соображая, в какую же сторону идти к себе в комнату. Откуда-то издалека донеслись голоса, но нельзя было определить, из дома или снаружи. Я пошла на звук. Он привел меня в патио. Я отчетливо вспомнила зеленый, почти тропический патио позади каменной арки, заросший папоротником и густой листвой, наполненный ароматом цветущих апельсинов и вьющейся жимолости. Но не успела я сделать и нескольких шагов, как я увидела на стене огромную тень собаки. Зверь зарычал. Свет его сверкающих глаз леденил душу. Вместо того, чтобы поддаться страху, а, возможно, из-за него, я почувствовала: происходит чтото крайне странное. Как будто я всегда была сложена наподобие японского веера или бумажной фигурки и неожиданно развернулась. Физическое ощущение этого было почти болезненным. Собака в замешательстве смотрела на меня. Она начала скулить как щенок, опустила уши и свернулась клубком на земле. Я же стояла как вкопанная, но не от страха, просто не могла пошевелиться. Потом, как будто это было чем-то совершенно естественным, я снова сложилась, повернулась и ушла. На этот раз я без труда нашла свою комнату. Проснувшись с головной болью и ощущением, что совсем не спала, которое мне, как человеку, страдающему бессонницей, было хорошо знакомо, я была разбита. Громко и тяжело вздохнув, услышала, как открылась дверь, и яркий свет ударил мне в лицо. Я осторожно попыталась перевернуться на другой бок, чтобы не свалиться с узкой кровати. -- Доброе утро, -- воскликнула Эсперанса, войдя в комнату в волнах верхних и нижних юбок. -- Вообще-то, добрый день, -- поправилась она, указывая на солнце через открытую дверь. Ее голос звучал с удивительной живостью и восхитительной силой, когда она говорила, что именно ей пришла в голову мысль забрать мои книги и бумаги из микроавтобуса до того, как уехали Исидоро Балтасар и старый нагваль. Я резко села. Сон тут же улетучился. -- Почему же нагваль Мариано Аурелиано не зашел со мной поздороваться? И почему Исидоро Балтасар не сказал мне, что уезжает? -- выпалила я. -- Теперь никогда не смогу закончить свою работу и поступить в аспирантуру. Она как-то странно взглянула и сказала, что если написание моей статьи -- такая уж корыстная задача, мне никогда не закончить ее. Я не успела сказать ей, что лично мне все равно, поступлю я в аспирантуру или нет, потому что она продолжала: -- Ты пишешь не для того, чтобы поступить в аспирантуру. Ты пишешь просто потому, что тебе это нравится. Потому что сейчас нет ничего такого, чем бы тебе хотелось заняться. -- Да полно такого, чем бы я предпочла заняться. -- Например? -- с вызовом спросила она. Немного подумав, я не смогла сказать ничего определенного и вынуждена была признаться, и не только себе, что еще ни одну работу я не писала с таким удовольствием. Впервые я начала читать и собирать материалы в самом начале семестра, а не ждала, как обычно, когда останется лишь несколько дней до сдачи рукописи. И только мысль о том, что эта работа -- пропуск в аспирантуру, портила все удовольствие. Эсперанса, как будто снова подслушав мои мысли, сказала, что мне нужно забыть об аспирантуре и думать только о том, чтобы написать хорошую работу. -- Как только станешь частью мира магов и начнешь постигать природу сновидений, ты начнешь понимать, что такое магия. И это понимание освободит тебя. Я смотрела на нее в замешательстве и не могла понять, о чем это она. -- Это освободит тебя от желания чего бы то ни было. -- Эсперанса провозгласила эту фразу так четко, как будто я туга на ухо. Она посмотрела на меня задумчиво и добавила: -- Алчность -- твое второе имя, и все же тебе ничего не нужно и ты ничего не хочешь... Ее голос стал тише, когда она стала раскладывать на столе мои книги, записи и стопки каталожных карточек. С сияющим лицом она повернулась ко мне, держа в руках несколько карандашей. -- Я подточила их для тебя бритвой и подточу снова, когда они затупятся. -- Она положила карандаши рядом с блокнотом и широко развела руки в стороны, как бы пытаясь охватить всю комнату. -- Прекрасное место для работы. Здесь тебя никто не потревожит. -- Я в этом уверена. Видя, что она собирается уходить, я поинтересовалась, где спал Исидоро Балтасар этой ночью. -- На своей соломенной циновке, где же еще? -- засмеявшись, она подхватила все свои юбки и вышла во двор. Я провожала ее глазами, пока она не скрылась за каменной аркой. Глаза заболели от яркого света. Немного спустя в одну из тех дверей, что выходили в коридор, громко постучали. -- Ты одета? -- спросил смотритель, открывая дверь еще до того, как я успела сказать да. -- Пища твоим мозгам, -- объявил он, ставя на стол бамбуковый поднос. Он налил мне прозрачного мясного бульона и заставил съесть мачаку по-сонорански. -- Сам приготовил, -- заметил он. Смесь из взбитых яиц, нарезанного мяса, лука и красного жгучего перца была просто восхитительной. -- Когда ты закончишь, я свожу тебя в кино. - - Когда я поем? -- взволнованно спросила я, запихнув в рот тортилью. -- Когда закончишь писать, -- пояснил он. После того, как я разделалась с едой, он сказал, что мне нужно познакомиться с собакой. -- Иначе ты не сможешь никуда выйти. Даже просто в туалет. Я хотела сказать, что, в общем-то, уже видела собаку и выходила ночью из дома, но он быстрым движением головы позвал меня за собой во двор. Большая черная собака, свернувшись, лежала в тени высокой изгороди, сплетенной из тростника. Смотритель присел на корточки рядом с псом и почесал его за ушами. Наклонившись еще ниже, он шепнул что-то зверю на ухо. Неожиданно смотритель встал. Испугавшись, я отпрянула назад и приземлилась на мягкое место. Собака заскулила, а смотритель одним невероятным прыжком перепрыгнул через высокую изгородь. Я вскочила на ноги и собралась было бежать, но собака вытянула свои передние лапы и положила их мне на ноги. Сквозь туфли чувствовалась их тяжесть. Собака посмотрела на меня и разинула свою пасть, широко зевнув. Язык и челюсти у нее были иссиня-черными. -- Это признак превосходной родословной. Я так испугалась, услышав голос смотрителя за спиной, что повернулась кругом, снова потеряла равновесие и свалилась на собаку. Сначала я не осмеливалась пошевелиться, а потом медленно повернула голову. На меня уставились ее янтарные глаза. Собака обнажила зубы, но не с рычанием, а с самой дружелюбной собачьей улыбкой. -- Вы стали друзьями, -- произнес смотритель, помогая мне подняться. -- Теперь тебе пора начать писать свою работу. Я горела желанием выполнить свою задачу. Я писала долгие часы, как-то не замечая времени. Не то чтобы я была настолько поглощена своей работой, что потеряла счет времени. Скорее время, казалось, трансформировалось в пространство. То есть я начала ощущать время как промежутки -- промежутки между появлениями Эсперансы. Каждый день гдето в середине утра, когда я завтракала -- тем, что было оставлено на кухне, -- неожиданно появлялась она, казалось, бесшумно материализуясь из вечной голубоватой дымки, которая висела в кухне, точно облако. Она неизменно расчесывала мои волосы грубой деревянной расческой, не произнося ни слова. Я тоже молчала. Во второй половине дня я снова встречала ее. Так же бесшумно она возникала во дворе под аркой, сидя в своем кресле-качалке. Часами она смотрела в пространство, как будто видела что-то за пределами человеческого зрения. В это время между нами не было никакого контакта, кроме кивка головы или улыбки. Тем не менее я знала, что нахожусь под защитой ее молчания. Собака всегда была рядом со мной, как будто смотритель приказал ей это. Она сопровождала меня днем и ночью, даже в туалет. Особенно я ждала наших прогулок в конце дня, когда мы вдвоем с собакой мчались через поля к деревьям, разделяющим земельные участки. Там мы обычно сидели в тени, глядя в пространство, как Эсперанса. Иногда мне казалось, что можно протянуть руку и потрогать горы, поднимающиеся вдалеке. Я слушала, как ветерок шелестит ветвями и ждала, когда желтый свет заходящего солнца превратит листочки в золотые колокольчики; ждала, когда листья станут синими и, наконец, черными. Тогда мы с собакой мчались назад к дому, чтобы не слышать тихого голоса ветра, рассказывающего об одиночестве этой сухой земли. На четвертый день я проснулась от испуга. Из-за двери, ведущей во двор, послышался голос. -- Пора вставать, лентяйка. -- В голосе смотрителя было вялое безразличие. -- Почему ты не заходишь? Где ты все это время пропадал? -- Ответа не последовало. Я села, укутавшись в одеяло, в ожидании, что он появится, слишком напряженная и сонная, чтобы самой выйти и посмотреть, что это он прячется. Через некоторое время я поднялась и вышла во двор. Никого. Чтобы окончательно проснуться, я вылила несколько черпаков холодной воды себе на голову. Мой завтрак этим утром был иным: Эсперанса не появилась. Приступив к работе, я поняла, что и собака исчезла. Я равнодушно листала книги. Для работы не было ни сил, ни желания. Я подолгу просто сидела за столом, уставясь через дверь на далекие горы. Прозрачная послеполуденная тишина время от времени нарушалась негромким кудахтаньем кур, ищущих в земле зерна, да звонким стрекотанием цикад, звеневшем в синем безоблачном небе, как будто все еще был полдень. Я почти задремала, как вдруг услышала во дворе какой-то шум. Я быстро подняла глаза. Смотритель и собака лежали бок о бок на соломенной циновке в тени ограды. Что-то необычное было в том, как они лежали, растянувшись на циновке. Они были настолько неподвижны, что казались мертвыми. Охваченная беспокойством и любопытством, я на цыпочках подошла к ним. Смотритель заметил мое присутствие раньше собаки. Он нарочито широко открыл глаза, затем одним движением быстро сел, скрестив ноги, и спросил: -- Соскучилась? -- Конечно! -- воскликнула я, нервно засмеявшись. С его стороны это был странный вопрос. - - Почему ты не зашел ко мне утром? -- Поглядев на его ничего не выражающее лицо, я добавила: -- Где ты пропадал три дня? Вместо ответа он строго спросил: -- Как продвигается работа? Я была настолько ошарашена его прямотой, что не знала, что и сказать: то ли надо было ответить, что это не его дело, то ли стоило признаться, что я застряла. -- Не ищи объяснений. Просто скажи мне честно. Скажи, что тебе нужна моя компетентная оценка статьи. Боясь рассмеяться, я присела рядом с собакой и почесала ее за ушами. -- Ну? Не можешь признаться, что без меня ты беспомощна? -- настаивал смотритель. Не зная его настроения, я подумала, что лучше не буду с ним спорить, и сказала, что за весь день не написала ни строчки, а ждала его, зная, что только он может меня спасти. Я заверила его, что не мои профессора, а он должен решать мою судьбу, как аспиранта. Смотритель просиял улыбкой и попросил принести ему мою рукопись. -- Она на английском, -- специально сказала я. -- Ты не сможешь прочесть ее. Уверенность в том, что я не настолько плохо воспитана, помешала мне сказать, что он все равно бы ничего не понял, даже если бы она была на испанском. Он настаивал на своем. Я принесла работу. Он разложил листы вокруг себя, некоторые на циновке, некоторые на пыльной земле, потом достал из кармана рубашки очки в металлической оправе и надел их. -- Очень важно выглядеть ученым, -- прошептал он, наклонившись к собаке. Пес поднял одно ухо, потом глухо заворчал, как бы соглашаясь с ним. Собака поменяла позу, и смотритель жестом велел мне сесть между ними. Сосредоточенно изучая отдельные листы на земле, он напоминал начитанную строгую сову. Он неодобрительно цокал языком, почесывал затылок, складывал и перекладывал листы, как бы пытаясь отыскать связь, ускользающую от него. От сидения в одном положении у меня заболели шея и плечи. Вздыхая от нетерпения, я прислонилась к изгороди и закрыла глаза. Несмотря на возрастающее раздражение, должно быть, я задремала, потому что вдруг испугалась внезапного навязчивого звона. Я открыла глаза. Рядом, лицом ко мне, сидела высокая, роскошно одетая красивая женщина. Она что-то сказала, но я не расслышала. Звон в моих ушах усилился. Эта женщина наклонилась ко мне и громким чистым голосом спросила: -- Ты что же, не хочешь поздороваться со мной? -- Нелида! Когда ты пришла? Я просто пыталась избавиться от звона в ушах. Она кивнула и, подтянув под себя длинные красивые ноги, обняла руками колени. -- Приятно тебя видеть, -- мечтательно произнесла она. Хмуря брови, смотритель что-то бормотал про себя, изучая лежащие перед ним страницы. Через некоторое время он произнес: -- Твои каракули не только трудно разобрать, в них и смысла мало. Прищурившись, Нелида осуждающе посмотрела на меня, словно призывая возразить. Я заерзала, чтобы подняться, желая уйти от этого нервирующего меня пристального и изучающего взгляда. Но она наклонилась и неожиданно схватила меня за руку, будто взяла ее в тиски. Смотритель начал читать вслух раздражающе медленно. То, что он читал, казалось знакомым, но я не могла определить, действительно ли он воспроизводит текст, так как не могла сосредоточиться. Кроме того, меня выводила из себя та показушная манера, с какой он кромсал предложения, фразы и изредка даже слова. -- И наконец, -- заявил он, заканчивая чтение последней страницы,-- это просто плохо написанная работа. -- Он сложил эти разрозненные листы в стопку и облокотился на изгородь, не спеша согнув колени в то самое положение, которому меня научил Исидоро Балтасар -- согнув правую ногу так, чтобы ее щиколотка лежала на левом бедре -- и закрыл глаза. Он молчал так долго, что я подумала, что он уснул, и даже вздрогнула, когда медленно и размеренно он начал говорить об антропологии, истории и философии. Его мысли, казалось, облекались в форму, слова были ясными и точными. Он говорил просто, было легко следить за ходом его речи и легко ее понимать. Я внимательно слушала и в то же время не могла отделаться от вопросов. Как он может столько знать о западноевропейских интеллектуальных течениях? Где он учился? Кто же он на самом деле? Как только он закончил говорить, я сразу же попросила: -- Не мог бы ты все повторить сначала? Я бы хотела кое-что записать. -- Все, о чем я говорил, есть в твоей работе, -- заверил меня смотритель. -- Все это похоронено под множеством сносок, цитат и сырых идей. -- Он наклонился, почти прислонив голову к моей. -- Недостаточно цитировать работы, пытаясь придать правдивость тому, что написано тобой. Ошеломленная, я тупо смотрела на него. -- Помоги мне, пожалуйста, написать статью. -- Нет, этого я сделать не могу, -- произнес он с мрачным блеском в глазах. -- Это ты должна сделать самостоятельно. -- Но я же не могу, -- запротестовала я. -- Ты же только что показал, как плохо написана моя работа. Поверь, это лучшее, на что я способна. -- Нет! -- уверенно возразил он, посмотрев на меня в изумлении, к которому примешивалось дружеское участие. -- Я уверен, твои профессора примут работу, как только она будет отпечатана. Но не я. В ней нет ничего оригинального. Я была слишком ошеломлена, чтобы расстраиваться. -- Ты только другими словами пересказываешь то, что прочитала, -- продолжал смотритель. -- А я требую, чтобы ты больше полагалась на свое собственное мнение, даже если оно противоречит тому, чего от тебя ждут. -- Но это ведь только реферат, -- защищалась я. -- Знаю, он еще сырой, но мне нужно, чтобы и профессора были довольны. Согласна я или нет со всем этим - - к делу не относится. Мне нужно, чтобы меня приняли в аспирантуру, а это отчасти зависит от того, довольны ли будут профессора. -- Если ты хочешь черпать силу из мира магов, ты больше не можешь работать, имея это в голове. Скрытые цели неприемлемы в нашем магическом мире. Если хочешь стать аспирантом, значит должна вести себя как воин, а не как женщина, которую научили всем угождать. Даже когда тебе смертельно плохо, ты все равно стараешься угодить. А когда ты пишешь, тебя ведь этому не учили, значит, ты можешь принять настроение воина. -- Что ты называешь настроением воина? Мне что же, с профессорами воевать? -- Не с профессорами, а с собой. За каждый миллиметр. И делать это настолько искусно и умно, чтобы никто и не догадывался о твоей борьбе. Я не совсем поняла, что он имеет в виду, да и не хотела понимать. Воспользовавшись паузой, я спросила, откуда он знает столько об антропологии, истории и философии. Улыбнувшись, он покачал головой. -- А ты что, не заметила? -- и сам ответил на вопрос. - - Я собрал эти мысли из ниоткуда. Я просто разбросал свои энергетические волокна и подцепил их, как рыбак ловит рыбу, из необъятного океана мыслей и идей.-- И он развел руками, обнимая все пространство вокруг себя. -- Исидоро Балтасар говорил мне: для того, чтобы собирать мысли, нужно уметь распознать, какие именно могут быть полезны. Поэтому ты, должно быть, изучал историю, философию и антропологию. -- Может, когда-то и изучал, -- неопределенно произнес он, в задумчивости почесывая затылок. -- Наверное. -- Просто должен был, -- назидательно произнесла я, будто совершила открытие. Глубоко вздохнув, он снова откинулся на изгородь и закрыл глаза. -- И почему ты хочешь всегда быть права? -- спросила Нелида. Это прозвучало так неожиданно, что я уставилась на нее, открыв рот. В уголках ее губ притаилась озорная затаенная улыбка. Она показала мне на мой открытый рот. Меня так поглотила речь смотрителя о реферате, что я напрочь забыла о присутствии Нелиды, хотя она и сидела напротив меня. Или не сидела? Мысль о том, что она могла незаметно уйти и вернуться, меня испугала. -- Не думай об этом, -- тихо сказала Нелида, словно я кричала от страха. -- Мы обычно приходим и уходим так, что нас никто не замечает. Ее тон сглаживал леденящее впечатление от ее слов. Переводя взгляд с одного из них на другого, я думала, действительно ли они незаметно исчезнут прямо у меня на глазах. Потянувшись как кошка, я легла на соломенную циновку на спину, медленно подвинув ногу к подолу платья Нелиды, опускавшемуся до земли, а моя рука двинулась к одежде смотрителя. Он, должно быть, почувствовал, что его тронули за рукав, потому что резко сел и уставился на меня. Я закрыла глаза, но продолжала смотреть на них сквозь ресницы. Они сидели, не шелохнувшись. В их прямых позах не было ни следа усталости, а у меня слипались глаза. Налетел прохладный ветерок, наполненный ароматом эвкалипта. Вереницы разноцветных облаков бежали по небу. Глубокое и прозрачное, оно медленно растворялось и таяло так незаметно, что невозможно было различить, где облака и где небо, где день и где ночь. Положив ногу на кайму платья Нелиды и вцепившись в рукав смотрителя, точно от этого зависела жизнь, я уснула. Показалось, что прошло лишь мгновенье, как чья-то рука прикоснулась к лицу. -- Флоринда? --- прошептала я, инстинктивно чувствуя, что рядом сидит другая женщина. Она говорила что-то очень тихо. Было ощущение, что она говорила уже давно, и я проснулась, чтобы это услышать. Я попыталась сесть. Легким, но твердым прикосновением к плечу она остановила меня. Маленький огонек мерцал где-то в темноте, проливая бледный дрожащий свет на ее лицо. Это делало ее похожей на привидение. Казалось, она увеличивается в размерах, приближаясь ко мне. Ее глаза казались больше от этого приводящего в замешательство взгляда. Ее словно подведенные черным брови хмурились. -- Нелида! -- вздохнула я с облегчением. Едва улыбнувшись, она кивнула. Я хотела спросить ее о смотрителе и о реферате, но она приложила свои пальцы к моим губам и продолжала что-то нашептывать. Звуки становились тише и тише. Казалось, они доносятся издалека, и наконец они исчезли совсем. Нелида встала и жестом пригласила сделать то же самое. Я встала и увидела, что мы не во дворе, а в одной из спален, выходящих в коридор. -- А где же моя работа? -- спросила я, беспокоясь, что ветер мог расшвырять страницы по двору. Мысль о том, что мне придется начинать все с самого начала, привела меня в трепет. Нелида по-королевски кивнула, чтобы я следовала за ней. Она была гораздо выше меня и очень походила на Флоринду. Если бы не ее хрупкость, я бы ни за что не смогла их различать. Сейчас она казалась незавершенной копией Флоринды -- такой, скорее всего, та была в юности. В Нелиде было что-то воздушное, хрупкое, обаятельное. Мы часто шутили с Исидоро Балтасаром, что будь я мужчиной я, потеряла бы из-за нее голову. Он остроумно замечал, -- в шутку, конечно, -- что потому-то она со мной почти не разговаривает. Мы направились к моей комнате. Рядом с собой я слышала шаги. Это не Нелида, подумала я, потому что она шла так тихо, что, казалось, не касалась земли. Нелепая идея, что слышны мои собственные шаги, заставила меня идти на цыпочках, как кошка. Тем не менее я продолжала слышать шаги. Чьи-то ноги двигались как мои, тихим эхом отдаваясь на плиточном полу. Я несколько раз оборачивалась, но, конечно же, никто не шел за мной. В надежде развеять страх я громко хихикнула. Нелида внезапно повернулась. Я думала, она одернет меня, но она тоже начала смеяться. Она обняла меня за плечи. Ее прикосновение было не слишком теплым или нежным. Но мне было все равно. Она мне нравилась, а ее прикосновение успокаивало меня. Продолжая смеяться, в окружении звуков шагов, мы вошли ко мне в комнату. Стены странно светились, как будто через все четыре двери в комнату сочился туман, ее невозможно было рассмотреть. Туман изменил форму комнаты, придав ей странные очертания. Как я ни моргала и ни прищуривалась, я разглядела только стол, за которым писала последние три дня. Я подошла ближе. К своей радости, я увидела бумаги, сложенные в аккуратную стопку. Рядом лежали все мои карандаши: они были хорошо наточены. -- Нелида! -- взволнованно воскликнула я, поворачиваясь. Но ее уже не было. Туман сгущался. Он плотнее окутывал меня с каждым вздохом. Он проникал в меня, наполняя глубоким, волнующим чувством легкости и ясности. Направляемая из невидимого источника, я села за стол и разложила перед собой страницы. Прямо перед глазами возникла вся структура реферата, наложенная на мои первые наброски, точно двойная экспозиция на фотопленке. В восхищении я увлеклась искусным развитием темы. Как будто подчиняясь невидимой руке того, кто писал и думал, абзацы начали менять свои места, выстраиваясь в новом порядке. Все это было так прекрасно и просто, что от радости я засмеялась. -- Запиши это. Слова прозвучали в комнате тихим эхом. Я с любопытством оглянулась, но никого не увидела. Сознавая, что то, что я переживала в эти минуты, определенно не было обыкновенным сном, я схватила бумагу, карандаш и с бешеной скоростью начала писать. Удивительно легко и ясно возникали идеи. Они пульсировали в висках и в теле, словно звуковые волны. Одновременно с этим я слышала и видела слова. Но то, что было передо мной, различали не слух и не зрение. Это были какие-то нити внутри меня, которые вытягивались и всасывали слова, светящиеся передо мной, как какой-нибудь бесшумный пылесос всасывает пылинки. Через некоторое время то, что наложилось на мои бумаги, стало расплываться. Строчки исчезали одна за другой. Я отчаянно хваталась за эту превосходную структуру, зная, что все это исчезнет безо всякого следа. Останется только память моего осознания этой величественной ясности. Но исчезнет и это, словно пламя погасшей свечи. Колечко тумана, тонкое, как нить, задержалось в комнате и превратилось в мелкую рябь. Гнетущая темнота окружила меня. Я была настолько опустошена, что теряла сознание. -- Ложись! Я даже не пыталась поднять глаза, зная, что все равно никого не увижу. Невероятным усилием встав со стула и шатаясь, я направилась к кровати.

Глава 16 Мгновенье я просто лежала в кровати, смутно припоминая свой

невероятный, поразительный сон, столь непохожий на все остальные. Однако впервые я сознавала все, что сделала. -- Нелида? -- прошептала я, когда тихое хрипловатое бормотание, доносившееся из другого конца комнаты, вторглось в мои грезы. Едва успев сесть, я тут же плюхнулась назад, потому что комната начала вращаться вокруг меня. Подождав немного, я снова попробовала подняться, встала, сделала несколько нерешительных шагов, но упала на пол и головой ударилась о стену. -- Дерьмо! -- воскликнула я, когда комната снова завертелась. -- Падаю в обморок. -- Не преувеличивай, -- сказала Флоринда и улыбнулась, увидев мое смущенное лицо. Она потрогала сначала мой лоб, потом шею, как будто проверяла, нет ли у меня температуры. -- Ты не падаешь в обморок. Тебе просто нужно восполнить энергию. -- Где Нелида? -- А разве меня ты не рада видеть? -- Она взяла меня под руку и помогла вернуться в кровать. -- Ты падаешь от голода. -- Вовсе нет, -- возразила я скорее по привычке. Хотя я и не чувствовала голода, но понимала, что головокружение от него. Весь день я ничего не ела, если не считать завтрака. -- Мы и удивлялись, ведь тебе приготовили такое вкусное тушеное мясо, -- словно читая мысли, сказала Флоринда. -- Когда ты приехала сюда? Я все время звала тебя мысленно. Закрыв глаза, Флоринда мурлыкнула, будто это помогало ей вспоминать. -- Мы здесь уже несколько дней, -- сказала она наконец. -- Не может быть! -- Я была настолько поражена, что просто потеряла дар речи, однако быстро оправилась. -- Почему же ты не дала знать, что ты здесь? -- Я не была задета, но расстроилась, что не заметила ее присутствия. -- И как же я не почувствовала? -- пробормотала я про себя. В глазах Флоринды мелькнуло любопытство. Казалось, она была удивлена моим огорчением. - - Если бы мы дали тебе знать, ты бы не смогла сосредоточиться на своей работе, -- справедливо заметила она. -- Ты же прекрасно знаешь: вместо того, чтобы писать, ты бы попала в зависимость от наших приходов и уходов. Ты бы всю энергию потратила на то, чтобы узнать, чем мы занимаемся, так ведь? -- Ее голос был низким и хриплым, а странный взволнованный свет в ее глазах делал их еще более сверкающими, чем всегда. -- Мы намеренно поступили так, чтобы ты могла работать не отвлекаясь. Потом она рассказала мне, что смотритель только тогда помог мне с выполнением работы, когда был доволен тем, что я уже сделала. Она утверждала, что в сновидении он обнаружил присущую моей работе логику. -- И я увидела присущую моей работе логику. И тоже во сновидении, -- сказала я самодовольно. Флоринда с готовностью согласилась. -- Конечно же. Мы втянули тебя в сновидение, чтобы ты закончила работу. -- Вы втянули меня в сновидение? -- переспросила я. Было что-то ужасно обыкновенное в этой ее фразе, но в тоже время настораживающее. У меня появилось странное чувство, что наконец-то я приблизилась к пониманию сновидения-наяву, но почему-то до конца этого не осознавала. Стараясь разобраться во всем, я рассказала Флоринде все по порядку, начиная с того момента, как увидела смотрителя с собакой во дворе. Мой рассказ был бессвязным, потому что я сама не знала, что было наяву, а что в сновидении. Особенно удивляло то, что я помнила четкий план своей работы, наложенный на первоначальные записи. -- Моя сосредоточенность была настолько обостренной, что это не могло быть в сновидении. -- Это как раз и есть сновидение-наяву, -- прервала мой рассказ Флоринда. -- Поэтому ты так хорошо это помнишь. -- Она напоминала нетерпеливого учителя, объясняющего простую, но фундаментальную истину отстающему ученику. -- Я ведь говорила тебе, что сновидение-наяву не имеет ничего общего с обыкновенным засыпанием и сном. -- Я писала, -- изрекла я так, как будто этот факт мог опровергнуть ее слова. Она кивнула, а я спросила, останутся ли записи того, что я видела в сновидении-наяву, в моем блокноте. -- Разумеется, ты их посмотришь, но сначала тебе придется поесть. -- Она поднялась и, подав руку, помогла мне встать. Она заправила рубашку мне в джинсы, стряхнула соломинки со свитера и, немного отстранясь, оценивающе посмотрела на меня. Недовольная моим видом, она стала наспех приводить в порядок мои волосы, расправляя непослушные пряди. -- Ты выглядишь ужасно, волосы торчат во все стороны. -- Обычно я залезаю под горячий душ, когда просыпаюсь. Я последовала за ней в коридор и, поскольку она направлялась к кухне, сказала, что сначала мне нужно выйти во двор. -- Я иду с тобой. -- Видя, что мне это не по душе, она добавила, что только проследит, чтобы у меня не закружилась голова и я не провалилась в выгребную яму. Вообще-то я была рада, что опиралась на ее руку: когда мы вышли во двор, я чуть не упала. И не слабость была тому виной, а шок -- день заканчивался. -- Что такое? Ты падаешь? Я показала на небо, где догорал последний солнечный луч. -- Не может быть, уже конец дня! Мой голос почти пропал, трудно было смириться с мыслью, что прошли целые сутки, разум не постигал этого. Сбивало с толку, что невозможно было воспринимать время как обычно. Слова Флоринды прозвучали ответом на мои мысли: -- Маги прерывают течение времени. Время в обычном понимании не существует, если сновидишь как маг. Маги по желанию растягивают или сжимают время, для них оно не является материей, состоящей из дней, часов и минут, это совсем иная материя. Она говорила спокойным ровным тоном: -- Во время сновидения наяву наши способности к восприятию повышены. Однако с восприятием времени происходит нечто совсем другое. Оно не усиливается, а полностью блокируется. К этому она добавила, что время всегда является фактором сознания, то есть чувство времени является психологическим состоянием, которое мы автоматически переводим в физические измерения. Это настолько глубоко заложено в нас, что мы слышим идущие в нас часы, подсознательно фиксирующие время, даже когда этого не осознаем. -- Во время сновидения наяву эта способность исчезает. Вместо нее возникает совершением новая незнакомая структура, которую нельзя понять или объяснить, как это обычно делается в отношении времени. Пытаясь ухватить главное в ее разъяснениях, я сказала: -- Тогда все, что я смогу постичь разумом о сновидении-наяву, -- это то, что время либо растягивается, либо сжимается. -- Ты поймешь намного больше этого, -- уверила она. -- Когда ты станешь знатоком, по определению Мариано Аурелиано, повышенного осознания, ты будешь осознавать все, что тебе захочется, потому что маги не вовлечены в измерение времени. Она вовлечены в его использование, растягивая или сжимая его по своему усмотрению. -- Ты сказала, что вы помогли мне попасть в сновидение. Тогда кто-то из вас должен знать, сколько все это длилось. Флоринда сказала, что она с компаньонами постоянно находится в состоянии сновидения наяву, что втянули меня в него совместными усилиями и что они никогда не следят за ходом времени. -- Ты имеешь в виду, что я и сейчас сновижу-наяву? -- спросила я, зная ее ответ заранее. -- Если так, то что же я такое сделала, чтобы войти в это состояние? -- Любое самое простое воображаемое действие. Ты не позволила себе быть самой собой. Эго тот самый ключ, который открывает двери. Мы тебе много и по-разному говорили, что магия -- это вовсе не то, что ты о ней думаешь. Сказать, что не позволять своему "я" быть обычным "я" является самым сложным секретом в магии, -- это может звучать как идиотизм, однако это так. Эго ключ к силе и поэтому -- самое трудное из того, что делает маг. Однако это не настолько сложно или невозможно, чтобы не понять. Разум не боится таких вещей, и по этой причине никто даже не подозревает, насколько это важно и насколько серьезно. Судя по результату твоего последнего сновидения-наяву, я могу сказать, что ты накопила достаточно энергии, не позволив себе быть самой собой. Она потрепала меня по плечу и развернулась, шепнув: -- Увидимся на кухне. Дверь была распахнута, но оттуда не доносилось ни звука. -- Флоринда? -- шепотом позвала я. Ответом был приглушенный смешок, но никого нельзя было разглядеть. Когда глаза привыкли к полумраку, я увидела сидящих за столом Флоринду и Нелиду. При слабом освещении их лица были удивительно ясными. Одинаковые волосы, глаза, нос и губы излучали мерцающий свет, точно он исходил изнутри них. Вид этих абсолютно одинаковых существ вызывал непонятный суеверный страх. -- Вы обе настолько красивы, что даже жутко, - - сказала я, подходя ближе. Две женщины взглянули друг на друга, как будто оценивая сказанное мной, потом рассмеялись тревожащим смехом. Странный холодок пробежал по спине. Не успела я даже сказать что-нибудь по поводу этого необычного смеха, как он прекратился. Нелида указала мне на кресло рядом с ней. Я глубоко вздохнула и, усаживаясь, сказала себе, что нужно оставаться спокойной. В Нелиде чувствовались напряженность и решительность, которые лишали меня мужества. Она налила мне тарелку густого супа из супницы, стоявшей посреди стола. -- Я хочу, чтобы ты все это съела, -- произнесла она, подвигая ко мне масло и корзиночку с теплыми тортильями. Я умирала от голода и набросилась на еду так, как будто сто лет ничего не ела. Было очень вкусно. Я съела все, что было в супнице и проглотила намазанные маслом лепешки с тремя чашками горячего шоколада. Насытившись, я откинулась в кресле. Дверь во двор была широко распахнута и прохладный ветер играл тенями в комнате. Казалось, полумрак повис навсегда. Небо все так же было расчерчено тяжелыми грядами облаков: пунцовых, темно-синих, фиолетовых и золотых. Воздух же был настолько прозрачен, что, казалось, приближал дальние холмы. Словно приводимая в движение какой-то внутренней силой, ночь, казалось, вырастала из земли. Пульсирующие и грациозные тени, отбрасываемые шевелящимися на ветру фруктовыми деревьями, гнали тьму в небо. Тут в комнату ворвалась Эсперанса и поставила на стол лампу. Она, не мигая, пристально посмотрела на меня, как будто ей было трудно сконцентрироваться. Было такое впечатление, что, поглощенная какой-то тайной из другого мира, она еще не до конца здесь. Потом глаза ее понемногу стали теплеть и она улыбнулась, словно вдруг поняла, что вернулась откуда-то издалека. - - Моя рукопись! -- воскликнула я, увидев у нее подмышкой разрозненные листы и блокнот. Широко улыбнувшись, Эсперанса передала мне мои записи. Я нетерпеливо просмотрела страницы и громко засмеялась от радости, когда увидела точные и детальные инструкции в блокноте -- наполовину на испанском, наполовину на английском, -- как мне продолжать работу над рефератом. Почерк был, безусловно, мой. -- Все здесь, -- возбужденно произнесла я. -- Точно так, как я видела в сновидении. Мысль о том, что я могла бы проскочить в аспирантуру, не работая так усердно, омрачила всю мою радость. -- Невозможно сократить написание хорошего реферата. Даже с помощью магии. Ты должна знать, что не читая, не делая выписок, не переписывая написанное, ты бы никогда не смогла узнать структуру и порядок написания твоей работы в сновидении. Я молча кивнула. Эсперанса произнесла это так убедительно, что я даже не знала, что сказать. -- А смотритель? -- спросила я, наконец. - - Он был в молодости профессором? Нелида и Флоринда повернулись к Эсперансе, как будто ответ должен был прозвучать от нее. -- Я и не знаю, -- уклончиво произнесла она. -- А разве он не говорил, что он маг, влюбленный в идеи? -- Она помолчала немного и продолжила осторожно: -- Когда он не заботится о нашем магическом мире, как положено смотрителю, -- он читает. -- Помимо книг, -- пояснила Нелида, -- он читает невообразимое количество научных изданий. Он знает несколько языков и в курсе всех последних новинок. Делия и Клара -- его помощницы. Он научил их английскому и немецкому. -- Библиотека в доме принадлежит ему? -- Она общая, -- ответила Нелида. -- Однако я уверена, что только он, не считая Висенте, прочитал все книги до единой. -- Заметив недоверчивое выражение моего лица, она посоветовала не заблуждаться насчет внешнего вида людей в мире магов. -- Чтобы получить знания, маги работают в два раза напряженнее, чем обычные люди. Маги должны разбираться и в повседневном мире, и в магическом. Для достижения этого они должны быть высокообразованными и опытными, и умственно, и физически. -- Прищурившись и изучающе она посмотрела на меня и слегка усмехнулась. -- Ты писала реферат три дня. Ты хорошо потрудилась, правда? -- Она подождала, пока я утвердительно кивну, и добавила, что сновидя-наяву, я работала еще напряженнее, чем в бодрствовании. -- Вовсе нет, -- поспешила я возразить. -- Это было совсем просто и легко. -- Я объяснила ей, что просто увидела новый вариант реферата, наложенный на черновик, а потом всего-навсего переписала увиденное. -- Но для этого тебе понадобились все силы, -- настаивала Нелида. -- Сновидя-наяву, ты всю свою энергию направила на достижение одной цели. Все твои интересы и усилия сосредоточились на завершении работы. В этот момент ничто другое для тебя не имело значения. Тебе не мешали никакие другие мысли. -- Смотритель сновидел-наяву, когда просматривал мою работу? Я видела то же, что и он? Нелида встала и медленно подошла к двери. Она долго всматривалась в темноту, потом вернулась к столу, шепнула что-то Эсперансе и снова села. Эсперанса едва усмехнулась и сказала, что смотритель видел не то, что увидела и записала я. -- И это вполне естественно, потому что его знания гораздо обширнее твоих. Эсперанса пристально смотрела на меня своими проницательными темными глазами, которые каким-то странным образом лишали ее лицо жизненности. -- Руководствуясь его предложениями и в соответствии с твоими собственными способностями, ты увидела, как должна выглядеть работа. И записала это. -- Сновидя-наяву, мы получаем доступ к скрытым источникам, которые обычно не используем, -- сказала Нелида и пояснила, что увидев реферат, я вспомнила те путеводные нити, которые дал мне смотритель. Заметив недоверие на моем лице, она повторила то, что сказал смотритель о моей работе: -- Слишком много сносок, слишком много цитат и плохо развитые идеи. -- В ее глазах светились сочувствие и смех. -- Поскольку ты сновидела, и на самом деле не настолько глупа, какой притворяешься, -- продолжала она, -- то ты сразу увидела все те соединения и связи, которые не замечала в своем материале до этого. Нелида наклонилась ко мне в ожидании моей реакции. На ее губах играла улыбка. -- Пришло время узнать, что позволило тебе увидеть лучший вариант реферата. -- Эсперанса выпрямилась и подмигнула, как бы подчеркивая, что сейчас откроет самый главный секрет. -- Если мы сновидим наяву, то получаем доступ к прямому знанию. Она долго и пристально смотрела на меня, и я увидела разочарование в ее глазах. -- Да не будь такой глупой! -- нетерпеливо рявкнула на меня Нелида. -- Из сновидения-наяву ты должна была понять, что обладаешь, как и все женщины, уникальной способностью получать знания напрямую. Эсперанса успокаивающе подняла руку и спросила: -- Ты знала, что одно из основных различий между мужчиной и женщиной состоит в том, как они подходят к знанию? Я понятия не имела, что это значит. Она медленно и осторожно выдернула чистый лист из моего блокнота и нарисовала две фигурки людей с конусами на голове. Одна фигурка с конусом означала мужчину, другая, на голове которой был перевернутый конус, -- женщину. -- Мужчины овладевают знанием постепенно, -- объясняла она, задержав карандаш на фигуре с конусом. -- Мужчины тянутся вверх; они взбираются вверх к знанию. Маги говорят, мужчины тяготеют к духу, они стремятся к знаниям. Этот процесс имеет конусообразную форму и имеет предел, выше которого нельзя попасть.-- Она вернулась к конусу на голове первой фигуры. -- Как ты видишь, мужчины могут достичь определенной высоты. Их путь к знанию сужается: до верхнего кончика конуса. Она внимательно посмотрела на меня. -- Обрати внимание, -- предупредила она меня, переводя карандаш на ту фигуру, у которой на голове был перевернутый конус. -- Как видишь, этот конус перевернут, открыт, как воронка. Женщины способны открывать себя прямо навстречу источнику, или наоборот, источник достигает их напрямую через широкое основание конуса. Маги говорят, что связь женщин со знанием огромна. С другой стороны, связь мужчин со знанием сильно ограничена. -- Мужчины близки к конкретному, -- продолжала она. -- и нацелены на абстрактное. Женщины же близки к абстрактному, но все же не отказывают себе и в конкретном. -- Почему же женщины, будучи настолько открытыми к знанию или к абстрактному, считаются по положению низшими? -- перебила ее я. Эсперанса посмотрела на меня с удивлением и восторгом. Она резко поднялась, потянулась, словно кошка, так, что все косточки хрустнули, и снова села. -- То, что женщин считают ниже по уровню, или, в лучшем случае, что женские особенности считаются дополнением к мужским, зависит от того способа, каким мужчины и женщины достигают знания, -- объясняла она. -- Вообще-то, женщины больше заинтересованы в том, чтобы владеть собой, а не другими, а мужчины хотят именно власти. -- Даже среди магов, -- небрежно бросила Нелида, и все женщины рассмеялись. Эсперанса продолжала, сказав, что первоначально женщинам незачем было использовать свои возможности для широкой и прямой связи с духом. Им ни к чему было говорить или философствовать об этой естественной своей способности, потому что им достаточно было задействовать ее и просто знать, что они обладают ею. -- Именно неспособность мужчин прямо связывать себя с духом вынудила их говорить о процессе достижения знания, -- подчеркнула она. -- Они не прекращают говорить об этом. И именно настойчивость в том, чтобы узнать, каким образом они стремятся к духу, упорство в анализе этого процесса, дали им уверенность, что рационализм является типично мужским качеством. Эсперанса объяснила, что такое понимание разума придумано исключительно мужчинами и именно это позволило мужчинам приуменьшить женские способности и достоинства. И что гораздо хуже, это позволило мужчинам исключить женские особенности из формулировки идеалов разума. -- Однако теперь, конечно, женщины верят в то, что и было определено для них, -- подчеркнула она. -- Женщины были воспитаны в вере, что только мужчины могут быть рациональны и логически последовательны. Теперь мужчины имеют незаслуженное наследство, которое автоматически делает их выше, независимо от их подготовки или способностей. -- А как женщины потеряли свою прямую связь со знанием? -- спросила я. -- Женщины не теряли своей связи, -- поправила меня Эсперанса. -- Женщины и сейчас обладают прямой связью с духом. Они только забыли, как ею пользоваться, или, скорее, они скопировали у мужчин условия ее отсутствия. Тысячи лет мужчины боролись за уверенность, что женщины забыли эту связь. Вспомни, например. Святую Инквизицию. Это была систематическая чистка, уничтожение на корню веры в то, что женщины прямо связаны с духом. Любая организованная религия представляет собой не что иное, как удавшуюся попытку поставить женщин на более низкий уровень. Религии ссылаются на Божий закон, который гласит, что женщина стоит ниже. Я уставилась на нее в изумлении, удивляясь про себя, как она может так понаучному излагать свои мысли. -- Потребность мужчин господствовать над другими и отсутствие у женщин интереса к выражению или формулированию того, что они знают, и каким образом узнали, является самым гнусным сплавом,-- продолжала Эсперанса. -- Это вынуждает женщин с самого рождения признавать, что их предназначение -- домашний очаг, любовь, семья, рождение детей и самопожертвование. Женщины были исключены из основных форм абстрактного мышления и приучены к зависимости. Их так тщательно воспитывали в вере, что мужчины должны за них думать, что женщины в конце концов перестали мыслить. -- Женщины вполне способны мыслить, -- перебила я ее. -- Женщины способны сформулировать, чему они научились, -- поправила меня Эсперанса. -- А они научились тому, что определили мужчины. Мужчины определили саму природу знания и исключили из нее все, что имеет отношение к женскому. А если оставили что-то, то в негативном свете. И женщины это приняли. -- Ты отстала от жизни, -- небрежно заметила я. -- Сейчас женщины могут делать все, что угодно, к чему их влечет сердце. Они имеют открытый доступ к учебным центрам и почти к любой работе, которую выполняют мужчины. -- Однако все это бессмысленно, поскольку у них нет системы поддержки, фундамента, -- настаивала Эсперанса. -- И что хорошего в том, что они имеют доступ ко всему, что имеют мужчины, если их продолжают считать существами низшего порядка, которые должны принимать мужские отношения и правила поведения для того, чтобы добиться успеха? Те, кто действительно добиваются успеха, являются совершенными перевертышами. И они тоже свысока смотрят на женщин. По мнению мужчин, материнская утроба женщин ограничивает их умственно и физически. В этом причина того, что женщинам, хотя они и имеют доступ к знанию, не позволяли помогать в определении того, чем является данное знание. -- Взгляни на философов, например, -- предложила Эсперанса. -- Чистые мыслители. Некоторые из них недоброжелательно относятся к женщинам. Другие более умны и охотно признают, что женщины могут быть такими же способными, как и мужчины, если бы не тот факт, что женщины не интересуются мыслительными процессами. А если интересуются, то им не следует делать этого. Потому что женщине больше идет, чтобы она следовала своей природе: была бы образованной, но зависела от мужчины. Все это Эсперанса высказала с непререкаемой категоричностью. Тем не менее через несколько мгновений меня охватили сомнения. -- Если знание является ничем иным, как мужским созданием, тогда почему ты настаиваешь, чтобы я шла учиться? -- Потому что ты ведьма и как ведьма должна знать, с чем тебе придется иметь дело и как ты будешь это делать, -- ответила она. - - Прежде чем ты от чего-то отказываешься, нужно понять, почему ты это делаешь. Понимаешь, дело в том, что в наше время знание выведено из достижений только на пути разума. Но у женщин иной путь, никогда даже не принимающийся во внимание. Этот путь может дополнить знание, но это должен быть такой вклад, который ничего общего не имеет с путем разума. -- С чем же тогда оно имеет дело? -- поинтересовалась я. -- Это тебе решать, когда ты освоишь инструменты мышления и осознания. Я окончательно запуталась. -- Маги предлагают, чтобы мужчины не обладали исключительным правом на разум. Сейчас кажется, что они его имеют, потому что почва, на которой они могут применять разум, -- это почва, где преобладает мужское начало. Давай попробуем применить разум к той почве, где преобладает женское начало. Это, естественно, тот перевернутый конус, который я тебе рисовала. Связь женщин с самим духом. Она склонила голову набок, раздумывая, как лучше выразить свою мысль. -- Эту связь нужно рассматривать с другой стороны разума. Это та сторона, которая никогда раньше не использовалась -- женская сторона разума. -- Что означает женская сторона разума, Эсперанса? -- Очень многое. Сновидение, конечно, тоже. -- Она вопросительно взглянула на меня, но я молчала. Ее глубокий смех удивил меня. -- Я знаю, чего ты ждешь от магов. Ты хочешь ритуальных обрядов, заклинаний. Странных мистических культов. Хочешь петь. Хочешь быть наедине с природой. Хочешь общаться с водяными духами. Ты хочешь язычества. Какой-то романтический взгляд на то, что делают маги. Очень по-германски. -- Для прыжка в неведомое тебе нужны мужество и разум, -- продолжала она. -- Только имея их, ты сможешь показать себе и другим те сокровища, которые сможешь найти. Она наклонилась ко мне, как бы открывая какую-то тайну. Потом почесала затылок и чихнула пять раз, как это делал смотритель. -- Тебе нужно воздействовать на свою магическую сторону, -- сказала она. -- А это что? -- Матка. Как если бы ее не интересовала моя реакция, она произнесла это так отчужденно и спокойно, что я почти и не расслышала. Вдруг осознав абсурдность ее слов, я выпрямилась и посмотрела на остальных. -- Матка! -- повторила Эсперанса. -- Матка -- это сугубо женский орган. Это она дает женщинам дополнительное преимущество, ту дополнительную силу, которая направляет их энергию. Она объяснила, что мужчины, стремясь к господству, добились успеха, уменьшая таинственную силу женщины, превращая ее матку в чисто биологический орган, единственной функцией которого является воспроизводство, вынашивание мужского семени. Как бы подчиняясь намеку. Нелида встала, обошла вокруг стола и встала позади меня. -- Ты помнишь легенду о Благовещенье? -- прошептала она мне на ухо. Хихикнув, я повернулась к ней. -- Нет. Тем же доверительным шепотом она стала рассказывать мне, что в иудейско-христианской традиции только мужчины слышат голос Бога. Женщины лишены этой привилегии, за исключением Девы Марии. Нелида сказала, что ангел, шепчущий Марии, это, конечно, естественно. А неестественно то, что ангел должен был ей только сказать, что Она родит Сына Божьего. Матка получила не знание, а только обещание семени Божьего. Богмужчина, который, в свою очередь, породил другого Бога-мужчину. Я хотела подумать, порассуждать над всем этим, но мой разум был в тупике. -- А мужчины-маги? -- спросило я. -- У них же нет матки, но у них есть прямая связь с духом. Эсперанса посмотрела на меня с нескрываемым удовольствием, потом посмотрела назад через плечо, как будто боялась, что кто-то подслушает, и прошептала: -- Маги способны сливаться с намерением, с духом, потому что они отказываются от того, что четко определяет их мужественность. И они больше не мужчины. Глава 17 Нагваль Исидоро Балтасар мерил шагами комнату совсем не так, как он делал это обычно, расхаживая по своей прямоугольной студии. Раньше его шаги действовали на меня успокаивающе. Теперь, напротив, они беспокоили меня, и в этом чувствовалась какая-то угроза. Мне пришел в голову образ тигра, рыщущего в зарослях, -- не того, который готов внезапно броситься на свою жертву, а такого, который чувствует какую-то опасность. Я отвлеклась от своей рукописи и уже хотела спросить, что произошло, когда он сказал: -- Мы едем в Мексику. Он это произнес так, что я рассмеялась. Мрачность и серьезность его тона спровоцировали мой шутливый вопрос: -- Ты на мне женишься там? Зло взглянув на меня, он резко остановился и рявкнул: -- Это не шутка. Это серьезно. -- Затем вдруг улыбнулся и покачал головой. -- Что это я? -- произнес он, сделав забавный беспомощный жест. -- Рассердился на тебя, как будто у меня есть на это время. Позор! Нагваль Хуан Матус предупреждал, что мы связаны до конца. Он крепко обнял меня, как будто я долго отсутствовала и только что вернулась. -- Не очень-то мне хочется ехать с тобой в Мексику. -- Отставить разговоры. Больше нет времени. -- Он сказал это, как военный, отдающий приказы. А мне было весело и нельзя было удержаться, чтобы не съязвить: -- Яволь, майн группенфюрер! Он расслабился и рассмеялся. Мы ехали по Аризоне, и на меня вдруг нахлынуло странное новое чувство, какого я еще никогда не испытывала: в нем была абсолютная уверенность. Физически я ощутила такой утробный холод, от которого тело покрылось гусиной кожей. Что-то было не так. -- У меня был приступ интуиции. Что-то плохо! -- сказала я, повышая голос против собственного желания. Исидоро Балтасар кивнул и сказал сухим тоном: -- Маги уходят. -- Когда? -- невольно вскрикнула я. -- Может, завтра или послезавтра. Или через месяц. Но уход неминуем. С облегчением вздохнув, я откинулась на спинку сиденья и сознательно расслабилась. -- Они говорят, что собираются уходить, еще с того дня, как я их встретила, а уже больше трех лет прошло, -- пробормотала я про себя, но лучше от этого мне не стало. Исидоро Балтасар повернулся и посмотрел на меня. На лице была маска полного презрения. Было видно, что он пытается скрыть свое недовольство. Улыбнувшись, он хлопнул меня по колену и тихо сказал: -- В мире магов мы не можем привязываться к фактам. Если маги говорят что-то так долго, что это начинает раздражать, -- значит, они готовят тебя к этому. Не смешивай их магические пути со своими дурацкими путями. -- И тут же осадил меня своими строгим взглядом неулыбающихся глаз. Я молча кивнула. Его слова не рассердили меня. Я была слишком напугана и сидела тихо. Дорога отняла немного времени, а может быть, мне так показалось. Мы по очереди спали и вели машину и к полудню следующего дня были у дома ведьм. Как только затих мотор, мы оба выпрыгнули из машины и, хлопнув дверьми, побежали в дом. -- В чем дело? -- спросил смотритель. Он стоял у парадной двери, явно озадаченный нашим внезапным и шумным прибытием. -- Вы что, воюете или гоняетесь друг за другом? -- Он посмотрел сначала на Исидоро Балтасара, потом на меня. -- Ого, как разогнались! -- Когда? Когда вы уходите? -- Повторяла я механически, не в состоянии больше сдерживать свои растущие беспокойство и страх. Смеясь, смотритель ободряюще похлопал меня по спине, и произнес: -- Я никуда не собираюсь. От меня так просто не отделаешься. -- Его слова прозвучали достаточно искренне, но не рассеяли мою тревогу. Я изучающе смотрела в его лицо, в глаза, пытаясь определить, не обманывает ли он, но видела в них только доброту и искренность. Осознав, что Исидоро Балтасар ушел, я снова напряглась. Он исчез бесшумно и быстро, словно тень. Почувствовав мое волнение, смотритель указал на дом. Оттуда послышался протестующий голос Исидоро Балтасара, а потом его смех. -- Все здесь? -- спросила я, обходя смотрителя. -- Они дома, но туда тебе нельзя. Тебя не ждали и попросили меня поговорить с тобой. -- Он широко раскинул руки, преграждая мне путь и не слыша моих возражений, потом взял меня за руку и увел от двери. -- Пойдем во двор и соберем немного листьев, -- предложил он, -- сожжем их, а пепел оставим водяным феям. Может, они превратят его в золото. Собирая листья в кучи, мы не разговаривали, и физическая работа, скрежет грабель по земле успокоили меня. Мы долго собирали и сжигали листья. Неожиданно я почувствовала, что во дворе появился кто-то еще. Я обернулась и увидела Флоринду. Сидя на скамейке под деревом сапоге в белых брюках и в белом жакете, она была похожа на привидение. Ее лицо затеняла широкополая соломенная шляпа, а в руке был кружевной веер. Она казалась неземным существом и выглядела такой отчужденной, что я просто застыла на месте, абсолютно завороженная. Я сделала к ней несколько шагов, но она никак не прореагировала на мое присутствие, и я остановилась. Не страх быть отверженной, а скорее какое-то неписаное, но подсознательно признаваемое правило удерживало меня от того, чтобы привлечь ее внимание. Когда к ней присоединился смотритель, я взяла грабли, прислоненные к дереву, и медленно приблизилась. Рассеянно улыбаясь, смотритель взглянул на меня, поглощенный речью Флоринды. Они говорили на незнакомом мне языке, но я слушала как зачарованная. Не знаю почему -- то ли из-за языка, то ли из-за привязанности к старику, -- но ее хрипловатый голос звучал ласково, необычно и особенно нежно. Внезапно она поднялась со скамейки и зигзагами, словно в ней развернулась какая-то скрытая пружина, пошла через расчищенный двор, задерживаясь на мгновенье, словно колибри, у каждого дерева, прикасаясь то там, то тут к листу или цветку. Я подняла руку, чтобы привлечь ее внимание, но меня отвлекла ярко-голубая бабочка, отбрасывавшая в воздухе голубые тени. Она подлетела ко мне и опустилась на руку. Широкие трепещущие крылья раскрылись, и их густая тень упала мне на пальцы. Она потерла лапками головку, и, несколько раз сложив и расправив крылышки, снова взлетела, оставив на моем среднем пальце кольцо в форме треугольной бабочки. В уверенности, что это оптический обман, я несколько раз тряхнула кистью. -- Фокус, да? -- спросила я смотрителя срывающимся голосом. -- Оптический обман? Смотритель покачал головой, и его лицо сморщила самая лучезарная из всех улыбок. -- Красивое кольцо, -- промолвил он, беря меня за руку. -- Великолепный подарок. -- Подарок, -- повторила я. На мгновенье меня озарила догадка, которая быстро исчезла, оставив меня в полнейшей растерянности. -- Кто надел мне кольцо? -- спросила я, рассматривая эту драгоценную вещь. Усики и продолговатое тельце, разделяющее треугольник, были выполнены из филигранного белого золота и усеяны крохотными бриллиантами. -- Ты не замечала его раньше? -- спросил смотритель. -- Раньше? -- переспросила я, сбитая с толку. -- Когда раньше? -- С тех пор, как его подарила тебе Флоринда. -- Но когда? Я не помню, чтобы Флоринда подарила мне это кольцо. Почему же я его не замечала? Смотритель пожал плечами, не в состоянии объяснить мою забывчивость, и отметил, что оно мне как раз впору. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но передумал и предложил вернуться к сбору листьев. -- Не могу, -- сказала я. -- Мне нужно поговорить с Флориндой. -- Нужно? -- Он задумался, как будто услышал что-то нелепое или необдуманное, но не стал меня разубеждать и показал на тропинку, ведущую к холмам. -- Она пошла прогуляться. -- Я ее догоню. -- Вдалеке виднелась белая фигура, мелькающая среди высокого чапарраля. -- Она далеко, -- предупредил смотритель. -- Ничего. -- И я побежала за Флориндой, перейдя на шаг, когда увидела ее. У нее была превосходная походка: она шла энергично, по-спортивному, не напрягаясь и не сутулясь. Услышав мои шаги, она резко остановилась, обернулась и протянула руки, приветствуя меня. -- Здравствуй, дорогая! -- сказала она, пристально посмотрев на меня. Ее хрипловатый голос был воздушным, чистым и очень ласковым. Горя нетерпением узнать о кольце, я толком с ней даже не поздоровалась. Запинаясь, я спросила, не она ли дала кольцо. -- Оно теперь мое? -- Да, -- ответила она. -- Теперь твое. -- В ее тоне было что-то такое... какая-то уверенность, которая одновременно возбуждала и ужасала меня. Но мне и в голову не пришло отказаться от этого, несомненно, дорогого подарка. -- Кольцо имеет волшебную силу? -- спросила я, подняв руку на свет, чтобы каждый камешек заискрился ослепительным сиянием. -- Нет, -- засмеялась она. -- Оно не имеет никакой силы вообще. Хотя это и особенное кольцо. Не из-за своей ценности и не потому, что принадлежало мне. Просто сделавший его человек был необыкновенным нагвалем. -- Он был ювелир? -- поинтересовалась я. -- Это тот же, чьи странного вида поделки стоят у смотрителя? -- Тот же, -- ответила она. -- Хотя он и не был ювелиром. Как не был и скульптором. Он смеялся даже при мысли, что его могут посчитать художником. Но увидев его работы, любой сразу понимал, что только художник способен делать такие вещи, какие делал он. Флоринда отошла от меня на несколько шагов и вгляделась в холмы, как бы в поиске воспоминаний. Потом она снова повернулась ко мне и едва слышным шепотом сказала: -- Что бы этот нагваль ни делал, будь то кольцо, кирпичная стена, плитка для пола, таинственные изобретения или обыкновенная картонная коробка, -- эта вещь неизменно становилась изысканной, не только с точки зрения превосходного исполнения, но и потому, что в ней была какая-то недосказанность. -- Если такой необыкновенный человек сделал это кольцо, тогда оно должно обладать какой-то силой, -- настаивала я на своем. -- Само по себе кольцо не имеет силы, независимо от того, кто его сделал, -- уверяла меня Флоринда. -- Сила была в его создании. Нагваль, сделавший это кольцо, настолько слился с тем, что маги называют намерением, что смог создать эту прекрасную вещь, не будучи ювелиром. Это кольцо стало актом чистого намерения. Боясь показаться глупой, я не осмелилась признать, что не имею ни малейшего представления, что она подразумевала под намерением. Поэтому я спросила, что побудило ее сделать мне такой чудесный подарок. -- Не думаю, что я его заслужила, -- заключила я. -- Ты будешь использовать кольцо, чтобы нацеливать себя на намерение, -- сказала она. Едва заметная улыбка пробежала по ее лицу, когда она добавила: -- Ты ведь, конечно, уже знаешь о нацеливании на намерение. -- Не знаю я ничего подобного, -- пробормотала я и призналась, что действительно ничего не знаю о намерении. -- Ты можешь и не знать, что означает это слово, -- небрежно сказала она, -- но интуитивно чувствуешь как высвобождать эту силу. -- Она ближе наклонила ко мне голову и прошептала, что я всегда использовала намерение, чтобы вернуться от сновидения к действительности и чтобы вызывать сновидениянаяву. Она с надеждой посмотрела на меня, безусловно ожидая, что я сделаю напрашивающиеся выводы. Заметив непонимание на моем лице, она добавила: -- И поделки в комнате смотрителя, и это кольцо были сделаны в сновидении. -- Все равно не понимаю, -- жалобно вздохнула я. -- Эти поделки пугают тебя, -- сказала она спокойно. -- А кольцо тебе нравится. Поскольку и то, и другое -- сновидение, они могут меняться местами... -- Не пугай меня, Флоринда. Что ты имеешь в виду? -- Это, дорогая, мир сновидений. Мы учим тебя, как самой вызывать их. -- Ее темные сияющие глаза быстро посмотрели в мои, потом она добавила: -- В данный момент все маги из окружения нагваля Мариано Аурелиано помогают тебе войти в этот мир и оставаться там сейчас. -- Это другой мир? Или это я другая? -- Ты та же, но в другом мире. -- Она помолчала немного и предположила, что у меня больше энергии, чем раньше. -- Эта энергия из твоих хранилищ и данная тебе в долг каждым из нас. Аналогия была ясна. Но я никак не могла понять, что она подразумевала под другим миром. -- Оглянись вокруг! -- воскликнула она, широко разведя руки. -- Ведь это не мир повседневной жизни. -- Она долгое время молчала, потом тихим и почти нежным шепотом добавила: -- Может ли бабочка превратиться в кольцо в мире повседневных забот? В мире, который был надежно и строго построен на тех ролях, которые отведены каждому из нас? Я не ответила и посмотрела по сторонам -- на деревья, кустарники, далекие горы. Что она имела в виду под другим миром -- все еще не доходило до меня. Наконец мне пришло в голову, что различие должно быть чисто субъективным. -- Да нет же, -- настаивала Флоринда, прочитав мои мысли. -- Это сновидение мага. Ты попала в него, потому что у тебя есть энергия. Она беспомощно посмотрела на меня и сказала: - - На самом деле нет способа научить женщин сновидеть. Можно лишь поддержать их, помогая осознавать бесконечный потенциал, заложенный в устройстве их организма. -- Поскольку сновидение для женщины является вопросом обладания собственной энергией, главное -- убедить ее, что необходимо преобразовать свою глубокую социализацию, чтобы получать эту энергию. Использование этой энергии является автоматическим; женщины начинают сновидеть сновидения магов, как только получают эту энергию. Доверительно делясь своим опытом, она говорила, что серьезной трудностью в сновидениях магов является то, что женщинам нужно иметь мужество начинать все сначала. Большинство женщин -- Флоринда и себя причисляла к ним -- предпочитают свои безопасные кандалы давлению нового. -- Сновидение только для мужественных женщин, -- шепнула она мне на ухо. А потом громко рассмеялась и сказала: -- Или же для тех, у кого нет другого выбора, потому что они в невыносимых условиях, -- а к таким, даже не подозревая об этом, относится большинство. Ее хриплый смех произвел на меня странное впечатление. Я внезапно будто проснулась после долгого сна и вспомнила что-то очень важное, о чем забыла на время сна. -- Исидоро Балтасар сказал о вашем неминуемом уходе. Когда вы уходите? -- Я пока никуда не ухожу. -- Ее голос был тверд, но в нем слышалась глубокая печаль. -- Твой учитель сновидений и я остаемся. Остальные уходят. Я не совсем поняла, что она имеет в виду, но скрыла свое замешательство шуткой: -- Мой учитель сновидений Зулейка за три года не сказала мне ни слова. Она даже ни разу не говорила со мной. Только ты и Эсперанса на самом деле руководили мной и учили меня. Смех Флоринды зазвучал так весело, что от души отлегло, хотя я и чувствовала себя озадаченной. -- Объясни, Флоринда, когда ты подарила мне это кольцо? Как получилось, что, собирая листья со смотрителем, я получила его? Флоринда с видимым удовольствием сообщила, что самым простым объяснением будет, что сбор листьев является одним из способов попасть в сновидение мага, если достаточно энергии, чтобы переступить этот порог. Она взяла меня за руку и добавила: -- Я дала тебе кольцо, когда ты переступала этот порог; поэтому твой разум не запомнил этого. А когда ты уже попала в сновидение, ты обнаружила на пальце кольцо. Я с любопытством взглянула на нее. Что-то неуловимое было в ее словах, что-то смутное и неопределенное. -- Пойдем домой, -- предложила она, -- и переступи порог снова. Может, теперь ты почувствуешь этот момент. Мы медленно возвращались, приближаясь к дому с тыльной стороны. Я шла на несколько шагов впереди Флоринды, чтобы быть абсолютно во всем уверенной, и всматривалась в деревья, крышу, стены, стараясь заметить перемену или еще что-нибудь, что дало бы мне ключ к этому переходу. Но я ничего не заметила. Смотрителя уже не было. Я обернулась к Флоринде, чтобы сказать, что полностью пропустила переход, но и ее нигде не было. Она ушла и оставила меня совсем одну. Я вошла в дом. Как обычно, он был пуст. Чувство одиночества уже не пугало меня, уже не вызывало ощущения, что меня все бросили. Не задумываясь, я пошла на кухню и съела оставленные в корзинке тамалес с курицей, а потом легла в гамак, чтобы привести свои мысли в порядок. Проснувшись, я обнаружила, что лежу на койке в маленькой темной комнате. Беспомощно оглянувшись в поисках какого-нибудь намека на то, что происходит, я быстро села, когда увидела большие шевелящиеся тени, притаившиеся у двери. Горя нетерпением узнать, открыта ли дверь, в комнате ли эти тени, я пошарила рукой под кроватью, ища ночной горшок, -- почему-то я знала, что он там, -- и запустила им в эти тени. Горшок громко загремел за дверью. Тени исчезли. Подумав, что все это мне почудилось, я вышла из комнаты и нерешительно посмотрела на высокую мескитовую изгородь вокруг дворика. И тут я быстро сообразила, что нахожусь за маленьким домом. Все это пронеслось в моей голове, пока я искала горшок, докатившийся до самой изгороди. Наклонившись за ним, я увидела, как сквозь изгородь протискивается койот. Инстинктивно я швырнула в него горшок, но он ударился о камень. Не обращая внимания на громкий стук и на мое присутствие, койот пересекал двор. Он несколько раз нахально поворачивал голову, поглядывая на меня. Его мех блестел, словно серебро, а пышный хвост волочился по камням наподобие волшебного веера. Каждый камень, который он задевал, оживал. Камни вскакивали, у них светились глаза и беззвучно шевелились губы. Я завизжала; ужасающе быстро камни двинулись ко мне. Я мгновенно поняла, что сплю. -- Это один из моих обычных кошмаров, - - пробормотала я про себя. -- С монстрами, страхом и тому подобным. Убежденная, что осознание этого само по себе нейтрализует воздействие кошмара, я готова была сдаться и пережить весь его ужас. Тут я услышала, как кто-то сказал: -- Попробуй путь сновидения. Я обернулась. Под рамадой стояла Эсперанса, возясь с огнем на поднятой платформе, сделанной из тростника и обмазанной толстым слоем глины. Она казалась незнакомой и далекой в бросающем отблески живом свете пламени, как будто ее отделяло от меня расстояние, ничего общего не имеющее с пространством. -- Не бойся, -- приказала она. Затем чуть слышно пробормотала: -- Мы все видим сны друг друга, но сейчас ты не сновидишь. -- Должно быть мое лицо выражало сомнение. - - Поверь мне, ты не сновидишь, -- заверила она меня. Я чуть-чуть приблизилась к ней. Не только ее голос показался незнакомым, она сама была какой-то другой. С того места, где я стояла раньше, она казалась Эсперансой, но чем-то была похожа на Зулейку. Я подошла к ней совсем близко. Это была Зулейка! Молодая, сильная и очень красивая. Ей не могло быть больше сорока. Овальное лицо обрамляли кудрявые, начинающие седеть черные волосы. Гладкое и бледное лицо освещалось влажными, широко поставленными черными глазами. Ее взгляд был обращен в себя, загадочный и ясный. Тонкая верхняя губа свидетельствовала о строгости, а нижняя, полная и чувственная, выдавала доброту, почти страстность. Околдованная переменой в ней, я уставилась на нее, как зачарованная. Точно, сновижу, подумала я. Ее чистый смех заставил меня осознать, что она прочла мои мысли. Она взяла меня за руку и сказала ласково: -- Ты не сновидишь, моя дорогая. Это действительно я, твой учитель сновидений. Я Зулейка. Эсперанса -- это мое второе я. Маги называют это телом сновидения. Сердце так прыгнуло, что в груди стало больно. От волнения и восхищения я чуть не задохнулась. Я безуспешно попыталась освободить свою руку: она держала ее слишком крепко. Я сильно зажмурилась. Больше всего мне хотелось, чтобы, когда я их открою, ее здесь не оказалось. Но она, конечно, осталась на месте, с лучезарной улыбкой на губах. Я снова закрыла глаза, потом попрыгала и топнула в неистовстве ногой. Свободной рукой я несколько раз ударила себя по щеке, пока та не покраснела от боли. Все напрасно: я не просыпалась. Сколько бы я ни закрывала глаза, она была тут. -- Довольно, по-моему, -- засмеялась она, и я попросила ее стукнуть меня. Она с готовностью сделала это, два раза сильно ударив меня по предплечьям длинной твердой тростью. -- Бесполезно, дорогая, -- проговорила она медленно, словно устав, и, глубоко вздохнув, отпустила мою руку. Потом снова заговорила: -- Это не сон. И я Зулейка. Когда я сновижу, то я Эсперанса или еще кто-нибудь. Но сейчас я не собираюсь этим заниматься. Мне хотелось хоть что-то сказать, но я не могла. Язык присох к небу, и я смогла только взвизгнуть по-собачьи, стараясь расслабиться, и дышала, как меня учили на занятиях по йоге. Она тихонько засмеялась, скорее всего, над моими усилиями. Смех прозвучал утешительно и успокоил меня: в нем было так много тепла, такого полного доверия, что тело моментально расслабилось. -- Ты -- сталкер, -- продолжала она, -- и поэтому принадлежишь Флоринде. -- В голосе ее не было ни утверждения, ни отрицания. -- Но ты еще и сомнамбула и по природе своей -- сновидящая. Благодаря этим способностям ты принадлежишь и мне. С одной стороны, я хотела громко рассмеяться и сказать ей, что она сходит с ума. С другой же - я полностью была с ней согласна. -- И каким же именем теперь тебя называть? решительно спросила я. -- Каким именем? -- переспросила она, смотря на меня, как будто это было само собой разумеющимся. -- Я Зулейка. Что это, по-твоему? Игра? Мы здесь не в игры играем. Опешив, я пробормотала про себя: --Я и не думаю, что это игра. -- Когда я сновижу, я -- Эсперанса, -- продолжала она довольно резко. Лицо ее было одновременно суровым и просветленным, безжалостно открытым. -- Если не сновижу, -- я Зулейка. Но кем бы я ни была -- Зулейкой, Эсперансой или кем-то еще, -- тебя это не должно волновать. Я остаюсь твоим учителем сновидения. Я могла только по-идиотски кивнуть. Даже если бы мне и нужно было что-то сказать, я бы не смогла. От страха меня прошиб холодный липкий пот. В животе у меня бурлило и мочевой пузырь готов был вотвот
      лопнуть. Я хотела в туалет, освободиться от всего этого.

Терпеть не было больше сил. Или я опозорюсь на этом месте, или добегу до туалета во дворе. У меня хватило духу, чтобы сделать последнее. Зулейка засмеялась, как девчонка; пока я бежала, я все слышала ее смех. Когда я вернулась во двор, она усадила меня рядом с собой на ближнюю скамейку. Я по инерции подчинилась ей и нетерпеливо села, нервно сплетя руки на сомкнутых коленях. Ее глаза явно светились суровостью и добротой. В голове мелькнуло, как будто я уже это знала, что ее безжалостность была ничем иным, как внутренней дисциплиной. Твердое самообладание пронизывало все ее существо трогательной недосказанностью и таинственностью. Это была таинственность чего-то загадочного, непознанного. Именно поэтому куда бы она ни шла, я всюду следовала за ней, как щенок. -- У тебя было сегодня два перехода, -- объяснила Зулейка. -- Первый -- из обычного состояния бодрствования в сновидение-наяву, а второй -- назад. Первый был плавным и незаметным, а второй -- похож на кошмар. Так бывает обычно. Каждый из нас переживает эти переходы подобным образом. Я попыталась выдавить из себя улыбку. -- Но я так и не знаю, как это случилось. Я не осознала ни одного. Со мной просто что-то происходило и я вдруг попадала в сновидение, не зная, как это случалось. Ее глаза загорелись. -- Обычно это делается так: видят сон, заснув в гамаке или еще в чем-нибудь, висящем на балке крыши или под деревом. В подвешенном состоянии мы не касаемся земли. Земля препятствует нам, помни это. В таком подвешенном состоянии новичок в сновидении может осознать, как энергия переходит из состояния бодрствования в сон и из сновидения-во-сне в сновидение-наяву. Как тебе уже говорила Флоринда, все связано с энергией. В момент ее появления ты и переходишь. Теперь проблема будет заключаться в том, сможешь ли ты накопить достаточно энергии, потому что маги не смогут больше давать ее тебе. -- Зулейка нарочито высоко подняла брови и добавила. -- Посмотрим. Я постараюсь напомнить это тебе, когда мы окажемся в одном сновидении. -- Заметив тревогу на моем лице, она рассмеялась с детской непосредственностью. -- Как мы попадаем к друг другу в сновидение? -- поинтересовалась я, глядя в ее удивительные глаза. Они были темные и сияющие, с льющимися из зрачков потоками света. Вместо ответа Зулейка подбросила в огонь несколько веток. Угли вспыхнули, рассыпались, и свет стал ярче. Мгновенье она стояла неподвижно, уставясь в огонь, словно вбирая в себя его свет. Потом резко повернулась и, мельком взглянув на меня, присела, обхватив ноги сильными мускулистыми руками. Глядя в темноту и прислушиваясь к треску огня, она покачивалась из стороны в сторону. -- Как мы попадаем к друг другу в сновидение? -- повторила я. Зулейка перестала раскачиваться. Она покачала головой, подняла глаза, вздрогнув, как будто очнулась. -- Сейчас я не могу тебе этого объяснить, -- заявила она. -- Сновидение непостижимо. Нужно это прочувствовать, а не обсуждать. Как и в повседневной жизни: прежде чем что-то объяснять и анализировать, нужно это испытать. -- Она говорила медленно и осторожно, подчеркивая, как это важно. -- К тому же, иногда объяснения преждевременны. Сейчас как раз такой случай. Настанет время, когда тебе все это будет ясно, -- пообещала Зулейка, увидев мое разочарование. Быстрым легким движением она поднялась на ноги и продолжала смотреть в огонь, ее глаза как будто насыщались огнем. Ее тень от огня на стене и потолке рамады выросла до огромных размеров. Едва кивнув, она повернулась и, плавно взмахнув своей длинной юбкой, исчезла внутри дома. Мои ноги словно вросли в землю, и я не могла шевельнуться. Я едва дышала, а стук ее сандалий все удалялся. -- Не оставляй меня здесь! -- завопила я в панике. -- Мне нужно кое-что узнать. Зулейка мгновенно появилась в дверях. -- Что тебе нужно узнать? -- спросила она отчужденным, почти рассеянным тоном. -- Прости, -- пролепетала я, глядя в ее сияющие глаза и изучая ее, почти загипнотизированная. -- Я не хотела кричать, но испугалась, что ты ушла в одну из комнат, -- извиняющимся тоном добавила я и посмотрела на нее умоляюще, в надежде, что она мне хоть что-нибудь объяснит. Она не ответила и снова спросила, что мне нужно узнать. -- Поговоришь со мной, когда снова встретимся? -- выпалила я первое, что пришло мне в голову, опасаясь, что она уйдет, если я замолчу. -- Когда мы снова встретимся, это будет не тот мир, каким он был раньше. Кто знает, что мы там будем делать? Я настаивала: -- Но совсем недавно ты сама сказала, что ты мой учитель сновидения. Не оставляй меня в темноте. Объясни. Я больше не могу выносить это мученье. Я разбита. -- Да, ты, конечно, разбита, -- признала она небрежно -- Но только потому, что ты не позволяешь себе идти старым путем. Ты хорошая сновидящая. Мозги сомнамбулы имеют внушительный потенциал. То есть... если воспитаешь характер. Я едва расслышала, что она сказала. Я пыталась собраться с мыслями, но не могла. Образы событий, вспоминаемых смутно, последовательно пронеслись в моей голове с невероятной скоростью. Их порядок и природа не повиновались моей воле. Эти образы превращались в ощущения, которые, несмотря на свою точность, не могли быть определены ни словами, ни мыслями. На лице Зулейки появилась широкая улыбка: она, очевидно, знала, что я испытываю. -- Из-за этого мы все помогали нагвалю Мариано Аурелиано втолкнуть тебя во второе внимание, -- произнесла она медленно и спокойно. -- В нем мы находим плавность и непрерывность, как и в повседневной жизни. В обоих случаях практическая сторона преобладает. Мы действуем плодотворно и там, и здесь. Но единственное, чего мы не можем сделать во втором внимании, -- так это разложить то, что мы испытываем, на составные части, чтобы разобраться в этом, чувствовать себя безопасно, понимать это. Пока она говорила, я думала про себя: -- Теряет время, рассказывая мне все это. Она что, не понимает, что я слишком глупа для ее разъяснений? -- Но она продолжала говорить, широко улыбаясь, вероятно, сознавая, что для меня признание своей глупости, означает то, что я каким-то образом изменилась; иначе я никогда не признала бы такую точку зрения, даже для себя лично. -- Во втором внимании, -- продолжала она, -- или, как я предпочитаю называть его, -- в сновидениинаяву
      -- нужно верить, что сновидение -- это такая же реальность, как

повседневный мир. Другими словами, нужно признавать это безоговорочно. Для магов устремления в этом мире или в другом управляются безупречными законами, а за этими безупречными законами лежит молчаливое признание. И молчаливое признание не является принятием. Молчаливое признание включает в себя некий активный элемент: оно включает в себя действие. -- Ее голос звучал очень мягко, а когда она остановилась, в глазах был какой-то лихорадочный блеск. -- В тот момент, когда начинаешь cнoвuдemь-нaяву, открывается мир увлекательных неизведанных возможностей. Мир, в котором самые смелые представления становятся реальностью. В котором ждешь неожиданного. Это время, когда начинается настоящее приключение человека. Мир становится миром неограниченных возможностей и чудес. Зулейка долго молчала; казалось, она раздумывает, что бы еще сказать. -- С помощью нагваля Мариано Аурелиано ты видела однажды даже сияние сурэма, -- начала она, и ее тихий задумчивый голос стал еще тише. -- Магические создания, которые существуют лишь в индейских легендах. Сурэм -- это существа, которых маги могут видеть только во время сновидения-наяву на самом глубоком уровне. Это существа из другого мира; они светятся, как фосфоресцирующие земные существа. Она пожелала мне спокойной ночи, повернулась и исчезла в доме. Секунду я стояла онемев, потом стремительно бросилась за ней. Едва достигнув порога, я услышала за спиной голос Флоринды: -- Не догоняй ee! Присутствие Флоринды оказалось настолько неожиданным, что мне пришлось прислониться к стене и подождать, пока сердце не станет биться нормально. -- Составь мне компанию, -- сказала Флоринда. Она сидела на скамейке, подбрасывая ветки в огонь. Неуловимый свет в ее глазах, призрачная белизна ее волос скорее вспоминались, чем виделись. Я растянулась на скамейке рядом с ней и, как будто это было чем-то совершенно естественным, положила голову ей на колени. -- Никогда не догоняй Зулейку или кого-либо из нас в подобных случаях, -- сказала Флоринда, расчесывая мои волосы пальцами. -- Как ты знаешь теперь, Зулейка не та, кем кажется. Она всегда больше, нечто большее. Никогда не пытайся определить ее, потому что когда ты думаешь, что все возможности исчерпаны, она поставит тебя в тупик, оказавшись еще больше, чем ты могла представить себе в самых необузданных фантазиях. -- Я знаю, -- вздохнула я удовлетворенно. Я почувствовала, как уходит напряжение. Я чувствовала, как оно покидает мое тело. -- Зулейка -- это некий сурэм с гор Бакатете, -- сказала я в абсолютной уверенности. -- Я всегда знала об этих созданиях. -- Видя удивление на лице Флоринды, я продолжала отважно. -- Зулейка -- не земное существо. Она -- создание. Она сама -- магия. -- Нет, -- категорически возразила мне Флоринда. -- Зулейка -- земное существо. А вот Эсперанса нет. -- Улыбнувшись мне, она добавила: -- Это должно быть достойной загадкой для тебя. -- Кажется, я поняла, -- пробормотала я,- -ноя такая невосприимчивая и не могу сформулировать, что я поняла. -- У тебя хорошо получается, -- тихо усмехнулась она. -- Будучи такой невосприимчивой, какой ты бываешь обычно, тебе нужно подождать, пока ты действительно, на самом деле, на 100 процентов проснешься, чтобы понять. Весь фокус в том, чтобы остаться в повышенном осознании. Когда мы в повышенном осознании, нет ничего невозможного для понимания. -- Чувствуя, что я готова прервать ее, она закрыла мне рот рукой и добавила: -- Не думай сейчас об этом. Всегда помни, что ты обладаешь силой воздействия, даже в состоянии повышенного осознания, а твое мышление несовершенно. Я услышала, что кто-то движется в тени за кустами. -- Кто там? -- спросила я, привстав. Я оглянулась, но никого не увидела. Женский смех эхом отозвался во дворе. -- Ты их не видишь, -- сонно сказала Флоринда. -- А почему они от меня прячутся? Флоринда улыбнулась: -- Они не прячутся от тебя. Просто ты не можешь видеть их без помощи нагваля Мариано Аурелиано. Я не знала, что ответить на это. На каком-то уровне это было абсолютно понятно, но я покачала головой. -- Ты можешь помочь мне увидеть их? Флоринда кивнула. -- Но твои глаза устали; они устали от того, что слишком много видят. Тебе нужно поспать. Я специально широко открыла глаза, боясь пропустить того, кто выйдет из кустов в момент, когда ослабнет мое внимание. Я пристально глядела на листья и тени, уже не отличая их друг от друга, пока не заснула крепко, без сновидений. Глава 18 Смотритель дремал на своей любимой скамейке в тени сапотового дерева. Это было все, что он делал последние два дня. Он больше не подметал дворики и не сгребал листья, а просто сидел часами на скамейке, подремывая или глядя вдаль, как будто у него было тайное знание о чем-то, что мог видеть лишь он один. В доме все изменилось. Я бесконечно задавалась вопросом, не напрасно ли приехала сюда, и чувствовала себя как обычно виновато и настороженно. Единственное, что я делала -- это непрерывно спала. А когда просыпалась, то, бесцельно слоняясь по дому, с беспокойством осознавала, что ничто не осталось прежним. Казалось, что-то очень важное для меня исчезло из дома. Протяжные и громкие вздохи смотрителя вторглись в мои мысли. Не в состоянии сдерживать тревогу дольше, я оттолкнула книгу в сторону, поднялась на ноги и преодолела короткое расстояние между нами. -- Почему ты сегодня не собираешь и не сжигаешь листья? -- спросила я. Вздрогнув, он поднял голову, но не ответил. На нем были очки, сквозь темные стекла которых я не могла видеть выражения его глаз. Я не знала, остаться, или уйти, или дождаться ответа. Боясь, что он может уснуть снова, я спросила громко и нетерпеливо: -- Есть ли какая-нибудь особая причина того, что ты больше не собираешь и не сжигаешь листья? Он отделался от моего вопроса своим собственным: -- А ты видела, чтобы хоть один лист упал за последние два дня? Когда он приподнял очки, его глаза, казалось, просверлили меня насквозь. -- Нет, -- сказала я. Серьезность тона и манера поведения скорее, чем его заявление, которое я нашла нелепым, заставили меня удержаться от ответа. Кивком головы он предложил мне сесть рядом с ним на скамейку и, пододвинувшись вплотную, прошептал мне на ухо: -- Эти деревья точно знают, когда позволять листьям опадать. Он осмотрел все вокруг себя, как будто боялся, что нас могут подслушать, а затем добавил таким же доверительным шепотом: -- А сейчас деревья знают, что их листьям не нужно падать. -- Листья увядают и падают независимо от чего бы то ни было, -- важно произнесла я. -- Это закон природы. -- Эти деревья крайне капризны, -- упорно настаивал он. -- У них есть собственный разум. Они не подвластны законам природы. -- Что же заставляет деревья не сбрасывать листья? -- спросила я, пытаясь сохранить серьезное выражение. -- Хороший вопрос, -- размышлял он, задумчиво потирая подбородок. -- Боюсь, что я еще не знаю ответа. Деревья не сказали мне. -- Он глупо улыбнулся и добавил: -- Я уже говорил тебе, что это не обыкновенные деревья. Прежде чем я успела возразить, он спросил: -- Ты уже приготовила себе завтрак? Я чрезвычайно удивилась такой внезапной смене предмета разговора. -- Да, -- согласилась я, потом запнулась на минуту. Мной овладело почти дерзкое настроение. -- Вообще-то я не так уж и забочусь о пище. Мне нравится есть одно и то же и утром, и вечером. Я жила бы на шоколаде и орехах, если бы от этого не появлялись прыщи. Забыв об осторожности, я по своему обыкновению начала жаловаться. Я сказала смотрителю, что очень хотела бы поговорить с женщинами. -- Для меня чрезвычайно важно, чтобы они объяснили, что со мной происходит. Тревога -- вот все, что занимает меня в последнее время. -- Я почувствовала себя более спокойно после того, как сказала все, что хотела. -- Правда, что они ушли навсегда? -- спросила я. -- Да, навсегда, -- ответил смотритель. И увидев недоумение, написанное на моей физиономии, добавил: -- Но ведь ты знала об этом, правда? Ты уже разговаривала со мной, не так ли? Прежде чем я могла оправиться от шока, он спросил меня искренним, но приводящим в замешательство тоном, -- Почему же это так шокировало тебя? -- Он на минуту остановился, как бы давая мне время подумать, потом сам ответил на свой вопрос. -- О, я знаю! Ты бесишься, потому что они взяли с собой Исидоро Балтасара. -- Он похлопывал меня по спине, как бы подчеркивая каждое слово. По его глазам было видно, что ему все равно, как я отреагирую: яростью или слезами. Знание, что встречи не будет, дало мне непостижимое чувство самообладания. -- Я не знала этого, -- пробормотала я. -- Клянусь, я на самом деле ничего не знала. -- Я смотрела на него в немом отчаянии и ощущала, как кровь отливает от моего лица. Колени болели. В груди было так тяжело, что я едва могла дышать. В полуобморочном состоянии я обеими руками ухватилась за скамейку. Голос смотрителя был слышен как очень далекий звук. -- Никто не знает, вернется ли он. Даже я. -- Наклонившись ко мне, он добавил, -- Мое личное мнение: он ушел с ними на время, но он вернется; если не прямо сейчас, то через несколько дней. Это мое мнение. Я поискала его глаза, -- проверить, не смеется ли он надо мной. Его неунывающее лицо излучало искренность и доброжелательность. Глаза были по-детски бесхитростны. -- Но когда он вернется, он уже больше не будет Исидоро Балтасаром, -- предупредил меня смотритель. -- Тот Исидоро Балтасар, которого ты знала, я думаю, уже ушел. И как ты думаешь, что во всем этом самое грустное? -- Он остановился, а потом сам ответил на свой вопрос. -- Ты приняла его как дар и даже не поблагодарила за все его внимание, помощь и любовь к тебе. Наша самая большая трагедия в том, что мы шуты, не замечающие ничего, кроме нашего шутовства. Я была слишком опустошена, чтобы произнести хоть слово. Внезапно смотритель поднялся на ноги. Не говоря ни слова, как будто его очень стесняло мое общество, он пошел вдоль тропинки, ведущей к другому дому. -- Не оставляй меня здесь совсем одну, -- закричала я ему вслед. Он повернулся, посмотрел на меня, а потом рассмеялся. Это был громкий, радостный смех, эхо от которого разносилось вокруг по кустам чапарраля. Он еще раз посмотрел на меня, а потом исчез, как будто кусты чапарраля поглотили его. Будучи не в состоянии следовать за ним, я все еще ждала, что он вернется или внезапно появится передо мной, испугав до полусмерти. Я все еще оставалась в напряжении, которое ощущалось скорее телом, чем умом. Как это всегда случалось, я не слышала, когда подошла Эсперанса, но ощутила ее присутствие. Я обернулась и обнаружила, что она сидит на скамейке под сапотовым деревом. Я пришла в восторг уже только от того, что вижу ее. -- Я думала, что никогда больше тебя не увижу, -- вздохнула я. -- Я почти смирилась с этим, думая, что ты тоже ушла. -- Бог милостив! -- произнесла она в странном оцепенении. -- Ты действительно Зулейка? -- воскликнула я. -- Не совсем, -- возразила она. -- Я Эсперанса. Чем ты занимаешься? Валяешь дурака, разрешая вопросы, на которые никто не в состоянии ответить? Никогда в жизни я не была так близка к нервному расстройству, как в этот момент. Я чувствовала, что разум не в состоянии перенести обрушившееся на него давление и могла просто не выдержать боли и смятения. -- Соберись, девочка, -- строго сказала Эсперанса. -- Худшее еще не пришло. Но мы больше не можем оберегать тебя. Сейчас ты близка к помешательству, но маги не могут остановить это давление. Сегодня ты сама приняла вызов и либо будешь жить, либо умрешь. В данном случае я говорю не метафорически. Я едва могла говорить из-за слез. -- Я никогда не увижу Исидоро Балтасара? -- спросила я. -- Я не буду врать, чтобы пощадить твои чувства. Нет, он никогда не возвратится. Исидоро Балтасар -- только мгновение в магии. Сон, который ушел после того, как был увиден. Исидоро Балтасар, как сон, уже ушел. Легкая, почти задумчивая улыбка тронула ее губы. -- Чего я еще не знаю, -- продолжала она, -- так это ушел ли тот человек, новый нагваль, навсегда. Ты понимаешь, конечно, что даже если он вернется, то он уже не будет Исидоро Балтасаром. Он будет чем-то таким, чего ты не встречала до сих пор. -- Он будет неизвестен мне? -- спросила я, не осознавая до конца, хочу ли я это знать. -- Не знаю, дитя мое, -- сказала она неопределенно и безразлично. -- Просто не знаю. Я сама в сновидении. То же и с новым нагвалем. Сновидящие, такие как мы, непостоянны, и именно эта непостоянность позволяет нам существовать. С нами ничего не происходит, кроме сновидений. Ослепленная слезами, я просто не видела ее. -- Чтобы облегчить боль, проникни глубже в себя, -- тихо сказала она. -- Сядь, подожми колени, охвати лодыжки скрещенными руками, правую лодыжку -- левой рукой. Положи голову на колени и дай печали уйти. Дай земле смягчить твою боль. Позволь целебным силам земли войти в тебя. Я села на землю так, как советовала Эсперанса. Спустя мгновение моя печаль исчезла. Глубокое телесное ощущение комфорта сменило муку. Я утратила ощущение себя в каком-либо ином контексте, чем здесь и теперь. При отсутствии субъективной памяти у меня не было и боли. Эсперанса указала мне место на скамейке рядом с собой. Как только я села, она взяла мою руку в свои и некоторое время терла ее, слегка массируя, а потом сказала, что у меня слишком мясистая рука, для такой костлявой девицы. Потом она повернула мою руку ладонью вверх и внимательно ее рассматривала. Не сказав ни слова, она бережно сложила мою руку в кулак. Мы долго сидели молча. Было далеко за полдень; стояла тишина, которую нарушал лишь шелест листвы, колеблемой бризом. Я подняла взгляд на Эсперансу, и внезапно совершенно сверхъестественная уверенность осенила меня: я знала, что мы уже говорили подробно и о моем приезде в дом ведьм и об уходе магов. -- Что со мной, Эсперанса? -- спросила я. -- Я сновижу? -- Ну... -- начала она медленно. В ее глазах засиял огонек, как будто она предлагала мне проверить, в сновидений ли я. -- Сядь на землю и проверь. Я так и сделала. Единственное, что я чувствовала, -- это прохладу камня, на котором сидела. Никакое ощущение не было послано мне в ответ. -- Я не сновижу, -- заявила я. -- Но почему тогда я чувствую, что мы уже обо всем говорили? -- Я внимательно посмотрела на нее, надеясь найти ответ в выражении ее лица. -- Я вижу тебя в первый раз со дня моего приезда, но чувствую, что мы бывали вместе каждый день, -- пробормотала я больше для себя, а не для того, чтобы меня услышали. -- Уже прошло семь дней. -- Значительно больше. Но тебе нужно решить эту задачу самостоятельно с минимальной помощью, -- сказала Эсперанса. Я кивнула, соглашаясь. Было так много всего, о чем хотелось спросить, но я знала, что говорить бесполезно. Не имея понятия, каким образом, но я знала, что все мои вопросы уже предусмотрены. Меня переполняли ответы. Эсперанса задумчиво смотрела на меня, как будто сомневаясь в моем понимании. Потом очень медленно, внимательно произнося слова, она сказала: -- Я хочу, чтобы ты знала, что состояние осознания, которое ты здесь получаешь, только временное, каким бы глубоким и постоянным оно тебе ни казалось. Ты очень скоро вернешься к своим пустякам. Это наша женская судьба, и это особенно трудно. -- Я думаю ты не права, -- запротестовала я. -- Ты совсем не знаешь меня. -- Именно потому, что я знаю тебя, я все это говорю. -- Она остановилась на минуту, и когда заговорила снова, ее голос был строгим и серьезным. -- Женщина очень скрытна. Запомни: воспитанная, чтобы вечно быть слугой, она чрезвычайно изворотлива и умна. -- Бурный, звонкий хохот Эсперансы предупредил любое желание протестовать. -- Лучшее, что ты можешь сделать, -- это не говорить ничего, -- заявила она. Взяв меня за руку, она помогла мне подняться и предложила пойти в маленький дом для очень длинного и важного разговора. Мы не вошли вовнутрь, а сели на скамейке перед главным входом. Молча мы просидели около часа. Потом Эсперанса повернулась ко мне; казалось, она совсем не видела меня. Мне даже стало интересно: может быть, она забыла, что я пришла с ней и сижу рядом. Не осознавая моего присутствия, она встала и отошла на пару шагов от меня, внимательно посмотрела на другой дом, скрытый деревьями. Прошло еще некоторое время, прежде чем она произнесла: -- Я ухожу далеко. У меня появилось странное болезненное ощущение в желудке, но я так и не смогла понять его причины: был ли это страх, надежда или волнение. Я знала, что она имеет в виду расстояние не в смысле миль, а говорит о других мирах. -- Меня не заботит, как далеко мы пойдем, -- сказала я. Это были просто слова, далекие от того, что я чувствовала на самом деле. Я отчаянно желала знать, но не отваживалась спросить, что случится в конце нашего путешествия. Эсперанса раскрыла руки так широко, как будто хотела обнять садящееся солнце. На западе небо было огненно-красным; далекие горы -- темнопурпурными.
      Легкий бриз прочесывал деревья; листья мелькали и шуршали.

Час молчания истек, но все оставалось на своих местах. Наступление сумерек сделало неподвижным все вокруг нас. Звуки и движения прекратились. Очертания кустов, деревьев и холмов вокруг выделялись так четко, что казались выгравированными на небе. Когда тени уже сползли на нас и охватили потемневшее небо, я пододвинулась ближе к Эсперансе. Вид замершего за деревьями дома с его огнями, мелькающими, как светляки в темноте, разбудил какие-то очень глубокие чувства внутри меня. В тот момент они не соответствовали ни одному из возможных ощущений, но были похожи на смутную грусть, ностальгическую память, теряющуюся в детстве. Должно быть, меня полностью поглотили грезы; внезапно я обнаружила, что иду рядом с Эсперансой. Усталость и прежняя тревога полностью исчезли. Переполненная огромным количеством энергии, я шла в каком-то экстазе, молчаливо счастливая, а ноги не просто по моему желанию, но сами двигались вперед. Дорога, по которой мы шли, внезапно оборвалась. Земля поднялась и деревья вытянулись над нами. То тут, то там были разбросаны гигантские валуны. Откуда-то издалека доносился звук текущей воды, похожий на тихое успокаивающее пение. Почувствовав внезапную усталость, я оперлась на один из валунов. Мне захотелось, чтобы наше путешествие тут и закончилось. -- Мы еще не достигли цели! -- крикнула Эсперанса. Она уже прошла полпути вверх по скалам и двигалась с проворством горной козы. Она не ждала меня и даже не оборачивалась назад, чтобы посмотреть, иду ли я за ней. Короткий отдых отнял у меня последние силы. Судорожно глотая воздух, я быстро прошла по камням и стала карабкаться вверх. На половине подъема тропа продолжалась среди огромных каменных глыб. Сухие и ломкие растения приятно похрустывали на темной в свете раннего вечера тропе. Воздух тоже изменился; он стал влажным и дышать было легко. Эсперанса безошибочно двигалась по узкому проходу, наполненному тенями, шелестом и безмолвием. Она узнавала каждый таинственный ночной звук и могла определить каждый из этих криков, зовов и свистов. Путь закончился у нескольких ступеней, вырубленных в скале. Ступени вели на холм, где было разбросано множество камней. -- Возьми один, -- предложила она, -- и положи в карман. Истертые, как гладкие булыжники мостовой, камни вначале казались совершенно одинаковыми. Но внимательно рассмотрев, я заметила, что все они разные. Некоторые из них были такими гладкими и сияющими, что казались отполированными на станке. Потребовалось некоторое время, чтобы найти один, который бы мне понравился больше других. Это был тяжелый камень, который легко ложился в мою ладонь. Он отсвечивал коричневым, пересеченным множеством полупрозрачных молочных жил, и имел клинообразную форму. Я уронила камень, испуганная непонятным шумом. -- Кто-то идет за нами, -- прошептала я. -- За нами никто не идет! -- объявила Эсперанса. В ее взгляде было что-то среднее между удовольствием и скептицизмом. Видя, что я отскочила назад и спряталась за деревом, она тихо засмеялась и сказала, что вероятно это был настоящий лягушачий прыжок. Я хотела было сказать ей, что лягушки не прыгают в темноте, но не была уверена, что это так. Меня удивило, что я не сказала это сразу же и с абсолютной уверенностью, что соответствовало моей привычке. -- Со мной чтото
      не так, Эсперанса, -- сказала я с тревогой в голосе. -- Я -- это не я. -- С тобой все в порядке, моя дорогая, -- рассеянно заверила она. -- На самом деле именно сейчас ты больше являешься собой, чем когда-либо. -- Я так странно себя чувствую... -- мой голос иссяк. Я начала видеть картины всего, что случилось со мной с того самого времени, когда я приехала в дом ведьм. -- Очень трудно учить такой неконкретной вещи как сновидение, -- сказала Эсперанса. -- Особенно женщин. Мы слишком скромны и умны. Кроме того, мы были рабами всю нашу жизнь; мы знаем, как точно манипулировать окружающим миром, когда не хотим нарушить что-нибудь из того, что мы с таким трудом приобрели: нашу независимость. -- Ты считаешь, что у мужчин по-другому? -- Нет, так же, но они более открыты. Женщина сражается тайком. Ее любимый метод борьбы -- маневр раба: казаться безумной. Она слушает, не уделяя внимания, она смотрит, не видя. -- Она добавила, что инструктировать женщин -- достижение, заслуживающее награды. -- Нам нравится открытость твоей борьбы, -- продолжала она. -- Это настоящая надежда для тебя. Больше всего мы опасаемся со всем согласных женщин, которые не думают о будущем и выполняют все, о чем их попросят, а потом возвращаются и обвиняют тебя, как только устанут или им станет скучно от всей этой новизны. -- Мне кажется, я начинаю понимать, -- задумчиво и неуверенно проговорила я. -- Конечно ты начала понимать! -- ее утверждение было настолько комически торжественным, что я начала смеяться. -- Ты даже начала понимать, что такое намерение. -- Ты считаешь, что я начинаю становиться магом? -- спросила я. Все мое тело дрожало, как будто я старалась подавить приступ хохота. -- С самого дня приезда ты все время то входила в состояние сновидения, то выходила из него, -- объясняла Эсперанса. -- Поэтому ты так часто засыпала. -- На ее улыбающемся лице не было не то что издевательства, но даже следов снисходительности. Некоторое время мы шли молча, а потом она объяснила, что различие мага и обычного человека в том, что первый может входить в состояние повышенного осознания по желанию. Она часто слегка дергала меня за руку, будто подчеркивая каждое слово своего утверждения, а потом доверительным тоном добавила: -- Ты постоянно сновидишь потому, что мы создали что-то вроде защитного кокона вокруг тебя с первой ночи, когда ты приехала, чтобы помочь тебе привести в порядок свою энергию. Потом она призналась, что с момента, когда они впервые встретили меня, они дали мне прозвище Фосфорите, маленький огонек. -- Ты сгораешь слишком быстро и бесполезно. -- Она жестом попросила меня сохранять покой и добавила, что я совсем не знала тогда, как сфокусировать свою энергию. -- Основным следствием этого было то, что ты постоянно поддерживала образ себя. -- Она снова знаком попросила меня помолчать и сказала, что то, о чем мы думаем как об индивидуальности, на самом деле только идея. Она заявила, что весь объем нашей энергии расходуется в зависимости от этой идеи. Эсперанса слегка подняла брови и на ее лице появилось выражение некоторой торжественности. -- Достичь состояния отрешенности, когда личность -- только идея, которую можно изменить по желанию, это действительно магическое действие, самое трудное из всех, -- сказала она. -- Когда идея личности отступает, у магов появляется энергия, чтобы нацелиться на намерение и стать большим, чем то, что мы считаем нормальным человеком. Женщины, оттого что у них есть матка, во время сна могут фокусировать свое внимание на чем-либо за пределами их снов с большой легкостью, -- говорила она. -- Именно это ты и делала, даже ничего об этом не зная. Объект, на котором фокусируется внимание, становится мостом, соединяющим тебя с намерением. -- Какой же объект я использовала? -- спросила я. У нее в глазах промелькнула внезапная вспышка раздражения. Затем она сказала, что обычно это было окно, или свет, или даже кровать. -- Ты так хорошо это делаешь, что предмет становится твоей второй сущностью, -- заверила она меня. -- Поэтому у тебя часто бывают ночные кошмары. Обо всем этом мы говорили с тобой, когда ты была глубоко в состоянии повышенного осознания, и тогда ты поняла, что как только перестанешь фокусировать внимание на предметах перед тем как уснуть -- тебе перестанут сниться дурные сны. -- Так это ты исцелила меня? -- спросила я. Конечно же, моей самой первой реакцией было возразить ей. Однако спустя мгновение я уже не могла с ней не согласиться. После встречи с ними в Соноре я совершенно освободилась от ночных кошмаров. - - Ты никогда полностью от них не освободишься, пока будешь оставаться собой, -- произнесла она. -- Тебе безусловно следует использовать свои способности к сновидению осмотрительно и разумно. Поэтому ты здесь. И первый урок -- это то, что женщина должна через матку сфокусировать свое внимание на предмете. Не на чем-либо из самого сна, но на каком-то независимом предмете из мира, предшествующего сну. Сам по себе объект не важен, -- заговорила она быстрее. -- Что действительно важно, -- это тонкий акт фокусирования внимания на нем по желанию перед сном и во время дальнейшего сновидения. -- Она предупредила меня, что хотя все звучит достаточно просто, это на самом деле труднопреодолимая задача, выполнение которой может отнять годы. -- Вот что обычно случается: что-то побуждает спящего на мгновение сфокусировать свое внимание на постороннем объекте, -- сказала она. -- Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что надо использовать матку? -- спросила я. -- И как это делается? -- Ты женщина, -- мягко сказала Эсперанса. -- Ты знаешь, как ощущать при помощи своей матки. Мне снова хотелось возразить, объяснить, что я ничего подобного не знаю. Но прежде чем я успела что-нибудь сказать, она продолжала говорить, что у женщины ощущения возникают в матке. -- У мужчин, -- заявила она, -- чувства появляются в мозге. -- Она ткнула мне в живот и добавила: -- Подумай об этом. Женщина безжалостна ко всему, кроме своего потомства, потому что ее чувства рождаются в матке. Чтобы сфокусировать свое внимание на матке, возьми предмет и положи его на живот, или потрись о него гениталиями. -- Она вызывающе засмеялась над моим испуганным взглядом, а потом между приступами смеха пожурила меня. -- Я не имела в виду ничего дурного, и это на самом деле не так уж грубо. Я могла бы сказать, что тебе следует смазать предмет своими соками, но я ведь не сделала этого. -- Однажды у тебя установится глубокая близость с предметом, -- снова продолжала она серьезным тоном, -- и он всегда будет служить тебе в качестве моста. Мы шли в напряженной тишине. Казалось, Эсперанса глубоко задумалась. Мне очень хотелось сказать что-нибудь, хотя я знала, что говорить ничего не нужно. Когда она наконец заговорила, ее голос был твердым, требовательным. -- У тебя больше нет времени, чтобы его просто так тратить, -- сказала она. -- Очень часто в нашей глупости мы упускаем множество вещей. Маги знают это лучше, чем кто-либо другой. Но они также знают, что нет второго шанса. Тебе нужно научиться контролю и дисциплине, потому что у тебя больше нет возможности делать ошибки. -- Ты ведь тоже ошибаешься. Ты даже не знала, что Исидоро Балтасар ушел. Легкая преграда, которая сдерживала лавину чувств, рухнула. Память восстановилась, и тоска снова овладела мной. Она навалилась настолько интенсивно, что я даже не заметила, как села и начала погружаться в землю, как будто она была сделана из губки. Наконец земля поглотила меня. Состояния удушья или клаустрофобии не было, потому что ощущение, что я сижу на поверхности земли, сосуществовало с осознанием, что земля меня поглотила. Такое двойственное чувство заставило меня завопить: -- Я сновижу! -- Громкий крик что-то взорвал внутри меня; и сразу же новая чехарда различных воспоминаний хлынула на поверхность. Я знала, что со мной не так: я раздражалась и у меня было недостаточно энергии для сновидения. Каждую ночь со дня моего приезда я видела один и тот же сон, который забывала, просыпаясь, и не помнила до настоящего момента. Мне снилось, что все женщины-маги приходили в мою комнату и обучали меня в области разумных объяснений магов. Они говорили мне снова и снова, что сновидение -- это вторая функция матки, первая -- воспроизведение и все, что с ним связано. Они говорили, что сновидение -- естественная функция женщины, чистое следствие особенности ее энергетики. Имея достаточно энергии, тело женщины само по себе разбудит вторую функцию матки, и женщина будет видеть непостижимые сны. Эта требуемая энергия, однако, как помощь для слаборазвитой страны, -- она никогда не придет. Что-то в общем устройстве наших общественных структур препятствует ее освобождению и тому, чтобы женщины могли сновидеть. Если бы эта энергия освободилась, говорили мне женщины-маги, было бы очень легко опрокинуть цивилизованный порядок вещей. Но самая большая трагедия женщин в том, что их социальное сознание полностью доминирует над индивидуальным. Женщины боятся быть разными и не хотят отойти слишком далеко от комфорта известного. Социальное давление не позволяет им отклоняться и оказывается всепоглощающим, и вместо того, чтобы измениться, они молча соглашаются с тем, что предписано: женщина существует, чтобы служить мужчине. Поэтому они никогда не видят магических снов, хотя имеют естественную предрасположенность к этому. Жизнь женщины в обществе, ее социальное положение лишило ее всяких шансов. Даже если женщина имеет отношение к религии или науке, это все равно не лишает ее того же отпечатка: ее основная функция -- деторождение; и даже если она достигла высокой степени в области политического, социального или экономического равенства с мужчиной, это в конечном счете не имеет значения. Женщины говорили мне все это каждую ночь. Чем больше я вспоминала и понимала их слова, тем сильнее становилась печаль. Мое горе было теперь не просто моим личным, но и нашим общим, сумасшедшая гонка жизни в обществе заманила всех нас в ловушку социального порядка, -- так мы оказались прикованы к нашей собственной ограниченности. Даже если мы когда-нибудь получаем свободу, то это только временное короткое прозрение между погружениями -- по собственному желанию или насильно -- обратно во тьму. -- Прекрати заниматься этой сентиментальной чепухой, -- услышала я. Это был мужской голос. Я оглянулась и увидела, как смотритель, наклонившись, всматривается в меня. -- Как ты сюда забрался? -- я растерялась и была слегка взволнована. -- Ты что, шел за нами? -- Это был не просто вопрос, это было обвинение. -- Да, я всегда по возможности следую за тобой, -- он хитро посмотрел на меня. Я заглядывала ему в лицо, не веря, потому что знала, что он любит подшучивать надо мной. Меня не раздражал и не пугал мерцающий свет его глаз. -- А где Эсперанса? -- спросила я. Ее нигде не было видно. -- Где она... -- нервно заикалась я, не в состоянии выговорить слова. -- Она вокруг, -- сказал он, улыбаясь. -- Не бойся. Я тоже твой учитель. И ты в надежных руках. Я нерешительно дала ему руку. Не прилагая никаких усилий, он вытащил меня на плоский валун, огромный с виду, овальной формы, обточенный водой. Наверное, он долгое время пролежал в ручье, звук которого доносился откуда-то из темноты. -- А сейчас снимай одежду, -- сказал он. -- Самое время для твоего космического купания! -- Что снимать? -- Конечно же, он шутил, и я засмеялась. Но он говорил серьезно. Он слегка ударил меня рукой, точно так, как это делала Эсперанса, и снова предложил мне раздеться. Прежде чем я поняла, что он делает, он уже развязал шнурки на моих кроссовках. -- У нас не так много времени, -- предупредил он, потом настоял, чтобы я продолжала раздеваться. Взгляд, которым он рассматривал меня, был холодным и клинически безличным. Если бы я могла стать жабой, как говорила Эсперанса, и ускакать от него. Дурацкая идея, что мне надо идти в темную, холодную воду, без сомнения, переполненную всякими отвратительными тварями, ужаснула меня. Желая положить конец этой нелепой ситуации, я спрыгнула с камня и вошла по щиколотку в воду. -- Я ничего не чувствую! -- завопила я, в ужасе вылетая обратно. -- Что происходит? Это же не вода! -- Не будь ребенком, - - прикрикнул на меня смотритель. -- Конечно, это вода. Но ты не чувствуешь ее. Вот и все. Я хотела было выругаться, но вовремя взяла себя в руки. Страх прошел. -- Почему я не чувствую воду? -- спросила я, упорно пытаясь выиграть время, хотя и знала, что это бесполезное занятие. Но я не сомневалась, что сразу же скончаюсь в воде, буду чувствовать ее или нет. Однако у меня не возникло желания быть безрассудной. -- Это безводная вода, что-то вроде очищающего раствора? -- спросила я. После долгой паузы, перебрав все угрожающие возможности, он сказал, что я могу называть ее очищающей жидкостью. -- Однако я должен предупредить тебя, что это не ритуальный способ очищения, -- подчеркнул он. -- Очищение должно прийти изнутри. Это частная и одинокая битва. -- Тогда почему ты хочешь, чтобы я вошла в эту воду? Она кажется слизистой, даже если я не чувствую ее, -- сказала я со всей силой, которую могла вложить в голос. Его губы дернулись, как будто он собирался рассмеяться, но, по-видимому вынужденный уступить, он снова сделал серьезное лицо и сказал: -- Я собираюсь прыгнуть в воду вместе с тобой. -- И без всяких дальнейших колебаний он полностью разделся. Он стоял передо мной в каких-нибудь пяти футах, совершенно голый. В этом странном свете - - казалось был и не день, и не ночь -- я могла видеть с совершенной ясностью каждый дюйм его тела. Он не делал робких попыток прикрыть свою наготу. Напротив, он, казалось, более чем гордился своими мужскими достоинствами и демонстрировал их передо мной с вызывающим нахальством. -- Поспеши и снимай свою одежду, -- подгонял он меня. -- У нас не так много времени. -- Я не собираюсь раздеваться. Это безумие! -- протестовала я. -- Но ты это сделаешь. Это решение ты примешь всем своим существом. -- Он говорил без горячности, без злости, со спокойной настойчивостью. -- Сегодня в этом странном мире ты узнаешь, что существует только один способ вести себя: поведение мага. -- Он смотрел на меня с любопытной смесью сострадания и радости. С ухмылкой, которая, по-видимому, означала, что он убеждал меня бесполезно, смотритель сказал, что прыжок в бассейн будет встряской для меня. Он что-то изменит внутри меня. - - Эта перемена поможет тебе в будущем понять, кто мы и что мы делаем. Мимолетная улыбка просияла у него на лице, когда он поспешил заметить, что прыжок в воду не даст мне дополнительной энергии для сновидения. Он предупредил меня, что процесс сохранения и накопления энергии займет очень много времени и что я могу вообще никогда не добиться успеха. -- В мире магов нет никаких гарантий, -- сказал он. Потом продолжил, что прыжок в бассейн может увести мое внимание прочь от повседневных забот, -- забот, которые постоянно преследуют женщину моего возраста и моего времени. -- Это священный бассейн? -- спросила я. Его брови взметнулись в явном удивлении. -- Это магический бассейн, -- объяснил он, твердо взглянув на меня. Он, должно быть, заметил, что я уже приняла решение и расстегнул ремешок часов у меня на руке. -- Этот бассейн ни божественный, ни дьявольский. -- Он пожал своими худыми плечами и надел мои часы себе на руку. -- А сейчас посмотри на свои часы, -- приказал он. -- Они у тебя уже много лет. Ощути их на моей руке. -- Он хихикнул, как будто собирался что-то сказать, но передумал. -- Ну ладно, давай снимай одежду. -- Может быть, я войду в воду в одежде, -- пробормотала я. Хотя я не стыдилась, но как-то не могла согласиться с мыслью стоять перед ним голой. Он заметил, что мне понадобится сухая одежда, когда я выйду из воды. -- Я не хочу, чтобы ты схватила воспаление легких. -- Озорная улыбка промелькнула в его глазах. -- Это самая настоящая вода, хотя ты ее и не чувствуешь, -- сказал он. Неохотно я сняла джинсы и футболку. -- И трусы тоже, -- сказал он. Я шла вокруг поросшего травой края бассейна, проверяя, нужно ли мне сразу прыгнуть в воду, или я могу заходить в нее постепенно, сначала черпая руками и поливая себе ноги, руки, живот и наконец голову, как это делала одна старая женщина в Венесуэле, прежде чем войти в море. -- Я войду здесь! -- закричала я, но вместо того, чтобы нырнуть, я обернулась посмотреть на смотрителя. Меня испугала его неподвижность. Казалось, он превратился в камень, с таким оцепеневшим и напряженным выражением он сидел на валуне. Только в глазах и оставалась жизнь; они сияли совершенно неотразимо, как будто бы источник света находился внутри, за глазами. Меня скорее поразило, чем опечалило, когда я увидела слезы, стекающие по его щекам. Не зная почему, я тоже начала тихо плакать. Слезы у смотрителя катились вниз и, как я догадалась, падали на мои часы на его руке. Я ощутила жуткое давление его убежденности, внезапно страх и нерешительность покинули меня. Я бросилась в бассейн. Вода оказалась не противной, но нежной как шелк и зеленой. Мне совсем не было холодно. Как и утверждал смотритель, я не чувствовала воду. Фактически я ничего не чувствовала; было так, как будто я, освобожденная от телесной оболочки, осознавала себя плавающей в центре бассейна с водой, в которой я ощущала жидкость, но не влажность. Я обратила внимание на свет, льющийся из глубины. Я подпрыгнула, как рыба, и, получив толчок, нырнула к источнику света. Я вынырнула, чтобы набрать воздух. -- Насколько глубок этот бассейн? -- Он достигает центра земли. -- Голос Эсперансы был ясным и громким; в нем было столько уверенности, что, будучи собой, я сразу же захотела возразить ей. Но в воздухе было что-то тяжелое, что остановило меня, -- какая-то неестественная неподвижность, напряжение, которые внезапно лопнули с громким хлопком, звук которого шелестом распространился вокруг нас. Какой-то предостерегающий шепот, стремительный и зловещий, возвестил о чем-то странном. На том самом месте, где стоял смотритель, была Эсперанса; она была тоже совершенно голая. -- А где смотритель? -- закричала я искаженным от паники голосом. -- Я смотритель, -- сказала она. Убежденная, что эти двое сыграли со мной какую-то ужасающую шутку, я одним мощным гребком подплыла к валуну, на котором стояла Эсперанса. -- Что происходит? -- Я хотела во всем разобраться, но мой голос скорее был похож на шепот, так как было тяжело дышать. Жестом подозвав меня, она подошла ко мне тем бесплотным, раскованным движением, которое было присуще только ей, вытянула шею, чтобы посмотреть на меня, потом остановилась совсем близко и показала мне мои часы у себя на руке. -- Я смотритель, -- повторила она. Я автоматически кивнула. Но тут как раз передо мной вместо Эсперансы опять оказался смотритель, голый как и прежде, указывающий на мои часы. Я не смотрела на часы; все мое внимание сфокусировалось на его половых органах. Я дотронулась до них, чтобы проверить, не гермафродит ли он. Это было не так. Моя рука все еще касалась его, когда я скорее почувствовала, чем увидела, что его плоть свернулась, и я касаюсь влагалища женщины. Я раздвинула его, чтобы проверить, не спрятан ли внутри пенис. -- Эсперанса... -- Мой голос замер, как будто что-то сдавило мне горло. Я сразу же почувствовала воду, как будто кто-то толкнул меня в глубину бассейна. Мне было холодно. Это было не физическое ощущение холода, но осознание отсутствия тепла, света, звука; отсутствие любых человеческих ощущений в мире, где существовал бассейн. Меня разбудил звук громкого храпа; рядом со мной на соломенном матрасе, расстеленном на земле, спала Зулейка. Она была как и всегда красивой, молодой и сильной, и еще ранимой -- в отличие от других женщин-магов, -- несмотря на гармонию и силу, которую она распространяла вокруг себя. Я долго рассматривала ее, потом села, и все события прошедшей ночи хлынули в мой мозг. Я хотела встряхнуть ее, чтобы она проснулась, и потребовать объяснения того, что же случилось, когда заметила, что мы не рядом с бассейном среди холмов, а на том самом месте, где сидели прежде, перед дверью реального дома ведьм. Решив, что все это был сон, я легко дотронулась до ее плеча. -- Ты наконец проснулась, -- сонно пробормотала она. -- Что произошло? -- спросила я. -- Ты должна мне все рассказать. -- Все? -- повторила она, шумно зевая. -- Все, что случилось возле бассейна, -- нетерпеливо проговорила я. Она снова зевнула, потом засмеялась. Рассматривая мои часы у себя на руке, она сказала, что что-то во мне изменилось значительно больше, чем она предвидела. -- У мира магов есть естественный барьер, который охраняет неокрепшие души, -- объяснила она. -- Магу требуется непревзойденная сила, чтобы манипулировать этим миром. Понимаешь, он населен монстрами, летающими драконами и демоническими существами, которые, конечно же, являются ничем иным, как безличной энергией. Мы, ведомые нашими страхами, превращаем эту безличную энергию в адские создания. -- А как с Эсперансой и смотрителем? -- прервала я ее. -- Я сновидела, что они оба -- это ты. -- Ты права, -- сказала она, как будто это была самая естественная вещь в мире. -- Я уже говорила тебе. Ты погрузилась глубже, чем я предполагала, и вошла в то состояние, которое мы называем сновидение в мирах, отличных от нашего. Мы с тобой сновидели в другом мире. Поэтому ты не чувствовала воду. Это тот самый мир, откуда нагваль Элиас приносил свои изобретения. В том мире я могу быть и мужчиной и женщиной. И точно так же, как нагваль Элиас приносил свои изобретения в этот мир, я приношу либо Эсперансу, либо смотрителя. Или что угодно другое, чем может явиться моя безличная энергия. Я не могла выразить мысли и чувства словами. Потрясающее желание убежать мгновенно охватило меня, но я не могла даже двинуться. Контроль над действиями тела больше не подчинялся моей воле. Пытаясь встать, я повалилась на землю. Зулейка осталась неподвижной, даже не обратив внимания на мое состояние. Она продолжала говорить, как будто не видела, что я валяюсь на земле, а мои колени вывернуты, как у тряпичной куклы. -- Ты отличная сновидящая. Но все равно ты будешь видеть монстров всю свою жизнь. Сейчас самое время достичь такого уровня энергии, чтобы сновидеть, как это делают маги, и видеть безличную энергию. Я хотела возразить ей, сказав, что не было ничего безличного в моем сне об Эсперансе и смотрителе, что на самом деле они не были монстрами или ночными кошмарами, но я не могла говорить. -- Сегодня твои часы вывели тебя из самого глубокого сновидения, которое когда-нибудь у тебя было, -- продолжала Зулейка, не обращая внимания на звуки, вырывающиеся из моего горла. -- У тебя даже есть камень, чтобы доказать это. Она подошла туда, где я лежала, разинув рот и смотря на нее. Она проверила мой карман и оказалась права. Там действительно был камень, который я подобрала из кучи камней в сновидении. Глава 19 Меня разбудил громкий дребезжащий звук. Я села в гамаке и, всматриваясь в темноту, обнаружила, что деревянные панели, прикрывающие окна, опущены. Холодный пронизывающий ветер со свистом кружил вокруг меня. Сухие листья с шелестом носились по патио за окном; шуршание усилилось, а потом внезапно превратилось в нежный свистящий звук. В комнату проникал тусклый свет и рассеянной дымкой стелился вдоль голых стен. -- Нагваль! -- крикнула я. Как будто вызванный моим заклинанием, Исидоро Балтасар мгновение стоял в футе от моего гамака. Образ был почти реальный, хотя в нем оставалось что-то неопределенное, как в отражении на воде. Я прочистила горло, собираясь заговорить, но лишь слабый крик сорвался с моих губ, когда образ начал растворяться в тумане. Потом туман зашевелился внезапно и неудержимо, как ветер за окном. Слишком возбужденная, чтобы спать, я сидела, завернувшись в одеяло, и размышляла, правильно ли я поступила, приехав в дом магов, чтобы найти нагваля Исидоро Балтасара. Я не представляла себе, куда еще можно поехать. После трех месяцев ожидания беспокойство стало настолько сильным, что я вынуждена была действовать. Однажды утром, семь дней тому назад, я, не останавливаясь, приехала в дом магов. И тогда у меня не возникло вопроса о том, правильно ли я поступаю -- даже когда я перелезла через забор за домом и проникла в дом через незапертое окно. Однако после семи дней ожидания уверенности у меня поубавилось. Я выпрыгнула из гамака на плиточный пол, больно ударившись голыми пятками. Потом встряхнулась, зная, что это всегда позволяло мне рассеять неуверенность. В это время я обычно не работала, и поэтому опять улеглась в гамак. Одним из самых важных моментов, которые я усвоила за три года в мире магов, было то, что решения мага окончательны. Моим решением было жить и умереть в этом мире. Именно сейчас самое время доказать это. Странно звучащий неземной смех вывел меня из задумчивости. Внушая мне суеверный страх, он разнесся по всему дому, а затем снова стало тихо. Я напряженно ждала, но не было никаких других звуков, кроме шуршания сухих листьев, гоняемых ветром по патио. Этот звук походил на слабый скребущий шепот. Но странный звук не только убаюкал меня, но и погрузил в тот же сон, который я сновидела в течение последних семи ночей. Я стою в Соноранской пустыне. Полдень. Солнце -- серебряный диск. сверкающий настолько, что его почти не видно, -- остановилось в зените. Вокруг ни звука, ни движения. Высокие кактусы сагварос, протягивающие свои колючие руки к неподвижному небу, стоят как постовые, охраняя безмолвие и неподвижность. Ветер, казалось, последовавший за мной сквозь сон, подул с исключительной силой. Он со свистом проносился между ветвями мескитовых деревьев и раскачивал их с безумной силой. Столбы красной пыли поднимались и кружили вокруг меня. Стая ворон рассыпалась точками по небу, а потом, похожая на части черного покрывала, тихо опустилась на землю в отдалении. Ветер утих так же внезапно, как и начался. Я повернула в сторону далеких холмов. Казалось, я часами шла, прежде чем увидела огромную темную тень на земле. Я подняла голову. В воздухе на распростертых крыльях неподвижно висела гигантская птица; она была как будто прикована к небу. Только когда я снова посмотрела на ее темную тень на земле, я поняла, что птица движется. Медленно и непостижимо ее тень скользила впереди меня. Руководимая необъяснимым побуждением, я попыталась оставаться захваченной тенью. Несмотря на то, что я бежала очень быстро, тень все быстрее и быстрее уходила от меня. В изнеможении я споткнулась о свою собственную ногу и плашмя упала на землю. Когда я встала, чтобы отряхнуть одежду, то заметила, что птица сидит на валуне рядом. Голова ее слегка повернута ко мне, будто маня. Я осторожно приблизилась. Птица была громадной и рыжевато-коричневой, перья у нее сверкали, как огненная медь. Взгляд янтарного цвета глаз был тяжелым и неумолимым, словно сама смерть. Я отступила назад, когда птица раскрыла свои широкие крылья и взлетела. Она поднималась и поднималась, пока не превратилась в точку на небе. Ее тень на земле протянулась в бесконечность прямой темной линией и слила воедино пустыню и небо. Я пропела заклинание, уверенная, что догоню птицу, если вызову ветер. Но в моей песне не было силы. Голос разлетелся на тысячи шепотков, которые быстро растворились в тишине. Пустыня вновь приобрела свой сверхъестественный покой. А потом начала крошиться по краям, и постепенно все вокруг меня исчезло... Постепенно я начала ощущать свое тело, и то, что я лежу в гамаке. Сквозь легкий туман я разглядывала стены комнаты, закрытые стеллажами, полными книг. Потом, когда я полностью проснулась, осознание потрясло меня, как это случалось всякий раз в течение прошедшей недели. Это был не простой сон, и я знала его смысл. Нагваль Мариано Аурелиано поведал мне однажды, что маги, когда говорят друг с другом, рассказывают притчу, что магия -- это птица; они называют ее птицей свободы. Они говорят, что птица свободы летает лишь по прямой и никогда не возвращается дважды. Они считали также, что нагваль приманивает птицу свободы. Именно он увлекает ее и заставляет распространить свою тень на путь воина. Без тени нет направления. Смысл моего сна в том, что я потеряла птицу свободы. Я утратила нагваля и с ним все надежды и цели. И самая большая тяжесть на душе была от того, что птица свободы улетела так скоро, даже не оставив мне времени поблагодарить всех должным образом, не оставив времени выразить мое бесконечное восхищение. Я убедила всех магов, что никогда не приму их мир или их личности как само собой разумеющееся, но на самом деле я приняла, особенно Исидоро Балтасара. Мне казалось, что он собирается быть со мной вечно. Внезапно они ушли, все вместе, как порывы ветра, как падающие звезды. И они взяли с собой Исидоро Балтасара. Я просидела до конца недели у себя в комнате, задавая себе один и тот же вопрос: возможно ли, что все они исчезли? Бессмысленный и излишний вопрос, показавший, что то, что я испытала и чему была свидетелем в их мире, не изменило меня. Все это раскрывало мою истинную природу: мягкую и сомневающуюся. Что касается магов, то они говорили мне, что их окончательная цель сгореть в огне изнутри, исчезнуть, быть поглощенными силой осознания. Старый нагваль и его партия магов были готовы к этому, но я ничего не знала. Они готовили себя практически всю жизнь к окончательному дерзкому шагу: сновидеть, что они ускользнули от смерти -- такой, как мы себе ее представляем, -- и проскользнуть в неизвестное, повышая без потерь общий уровень их энергии. Более всего я расстраивалась, когда вспоминала, как мое обычное второе "я" проявлялось, когда я меньше всего этого ожидала. Не то, чтобы я не верила их колоссальным сверхчеловеческим целям и устремлениям. Скорее я, трактуя их для себя, объединяла и подчиняла повседневному миру здравого смысла -- возможно не полностью, но так, чтобы представления о них мирно сосуществовали у меня рядом с обычными для меня представлениями об окружающем мире. Маги действительно пытались подготовить меня для того, чтобы я могла стать свидетелем их окончательного путешествия; то, что они однажды исчезнут, я тоже вполне могла себе представить. Но ничто не в состоянии было подготовить меня к последующим боли и отчаянию. Меня захлестывали волны печали, из которой, как я знала, не выберусь уже никогда. В этом заключалась моя участь. Ощутив, что у меня есть все шансы еще глубже погрузиться в отчаяние, если я еще хоть на мгновение останусь в гамаке, я поднялась и приготовила себе завтрак -- подогрела вчерашние остатки ужина: тортильи, рис и фасоль. Это была моя обычная пища в течение последних семи дней, исключая обед, к которому я добавляла банку норвежских сардин, купленных в бакалейном магазине в ближайшем городе (я скупила все имеющиеся в наличии консервы). Фасоль тоже была консервированной. Я вымыла посуду и протерла полы. Затем с веником в руке я прошлась по комнатам в поисках какой-нибудь вновь появившейся грязи или паутины в забытом углу. С самого приезда я ничего другого не делала, кроме того, что вылизывала полы, мыла окна и стены, подметала коридоры и патио. Уборка всегда отвлекала меня от проблем, всегда успокаивала. Но не сейчас. Несмотря на то, что я энергично принялась за уборку, у меня никак не получалось отвлечься от боли и ноющей внутренней пустоты. Резкий шелест листьев прервал мое занятие. Я вышла из дома. Порывы ветра проносились сквозь ветви деревьев. Его сила испугала меня. Я уже хотела закрыть окна, когда ветер внезапно успокоился. Глубокое уныние стелилось по двору, охватывало кусты и деревья, цветы и грядки овощей. Даже светло-лиловая вьющаяся по стене бугенвиллея была охвачена печалью. Я прошлась вокруг фонтана колониального стиля, построенного в центре двора, и встала коленями на широкий каменный выступ. Ни о чем не думая, я вытащила листья и мусор, упавшие в воду. Потом поднялась и поискала свое отражение в гладкой поверхности воды. Рядом с моим лицом появилось очень красивое, застывшее и худое лицо Флоринды. Ошеломленная, я смотрела на отражение, загипнотизированная ее огромными, темными, искрящимися глазами, которые ярко контрастировали с заплетенными в косу белыми волосами. Она медленно улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. -- Я не слышала, как ты подошла, -- прошептала я, боясь, что ее образ может исчезнуть, боясь, что это только сон. Она опустила свою руку мне на плечи, потом села рядом со мной на каменном выступе. -- Я собираюсь пробыть с тобой очень недолго, -- сказала она. -- Хотя я еще вернусь. Я обернулась и выплеснула всю боль и отчаяние, которые накопились во мне. Флоринда пристально смотрела на меня. Ее лицо выражало неизмеримую печаль. Внезапные слезы появились у нее на глазах, -- слезы, которые ушли так же быстро, как и появились. -- Скажи мне, где Исидоро Балтасар? -- спросила я. Отвернув лицо, я дала волю едва сдерживаемым слезам. Плакать меня заставляли не жалость к себе и даже не печаль, но глубокое ощущение неудачи, вины и потери, овладевшие мной. Флоринда давно предупреждала меня о таких чувствах. -- Слезы бессмысленны для мага, -- сказала она глубоким хриплым голосом. -- Когда ты вступила в мир магов, ты должна была понять, что предначертания судьбы, -- все равно какие, -- это просто вызов, который маг должен принять, несмотря на обиды, возмущение и жалость к самому себе. -- Она остановилась на минуту, а потом уже в своей привычной неумолимой манере повторила все, что говорила мне раньше: -- Исидоро Балтасар больше не человек, он нагваль. Он может присоединиться к старому нагвалю, в этом случае он никогда не вернется. Но все может быть и иначе. -- Но почему он... -- У меня пропал голос, прежде чем я успела задать вопрос. -- В данный момент я действительно не знаю, -- сказала Флоринда, поднимая руку, чтобы предвосхитить мой протест. -- Это вызов для тебя -- подняться надо всем этим. И, как ты знаешь, по поводу вызова не обижаются и его не обсуждают. К нему относятся активно. Маги или побеждают, принимая вызов, или проигрывают. И действительно не имеет значения, что это за вызов, пока они хозяева ситуации. -- Как ты можешь требовать от меня владеть ситуацией, если печаль убивает меня? Исидоро Балтасар ушел навсегда, -- возмущенно произнесла я, раздраженная прозаичностью ее отношения и чувств. -- Почему ты не обращаешь внимания на мой совет и не ведешь себя безупречно, несмотря на твои чувства, -- строго отпарировала она. Ее настроение изменялось так же быстро, как и прелестная улыбка. -- Как я могу сделать это? Я знаю, что если нагваль ушел, то игра окончена. - - Тебе не нужен нагваль, чтобы быть безупречным магом, -- заметила она. -- Твоя безупречность должна привести тебя к нему, даже если он уже покинул мир. Жить безупречно, невзирая на обстоятельства, -- вот твой вызов. И то, увидишь ли ты Исидоро Балтасара завтра, или через год, или в конце твоей жизни не должно иметь для тебя никакого значения. Флоринда повернулась ко мне спиной и долго молчала. Когда она снова повернулась ко мне, у нее было спокойное и странно мягкое лицо, похожее на маску, как будто она делала большие усилия, чтобы контролировать свои эмоции. В ее глазах было столько печали, что я сразу же забыла свою боль. -- Вот что я расскажу тебе, молодая женщина, -- сказала она необычно резким голосом, который как будто обозначал выход всей ее боли в глаза. -- Я не ушла с нагвалем Мариано Аурелиано и его партией. Зулейка тоже. А знаешь ли ты, почему? Онемев от ожидания и страха, я смотрела на нее, раскрыв рот. -- Нет, Флоринда, не знаю, -- проговорила я наконец. -- Мы здесь, потому что не принадлежим к той партии магов, -- сказала она теперь уже низким и спокойным голосом. -- Мы принадлежим, но не на самом деле. Наши чувства с другим нагвалем, с нагвалем Хулианом, нашим учителем. Нагваль Мариано Аурелиано -- наш предводитель, а нагваль Исидоро Балтасар -- наш ученик. -- Как и ты, мы остались позади. Ты, -- потому что не была готова идти с ними; мы, -- потому что нам нужно больше энергии, чтобы совершить более мощный прыжок и присоединиться к другой группе воинов, более старой группе. Группе нагваля Хулиана. Я могла ощущать одиночество и тоску Флоринды как легкую дымку, застилавшую все вокруг. Я едва смела дышать, боясь, как бы она не прекратила говорить. Очень подробно она рассказала мне о нагвале Хулиане, прославившемся во многих отношениях. Ее описание было сжатым, но таким живым, что я могла видеть нагваля прямо перед глазами: самое необыкновенное существо, какое когда-нибудь существовало. Веселый, остроумный и сообразительный; неисправимый озорник. Сказочник, маг, который управлял восприятием, как пекарь тестом, замешанным по определенному порядку или особому рецепту, никогда не теряя видения ситуации. Флоринда убедила меня, что быть с нагвалем Хулианом -- это нечто незабываемое. Она призналась, что любила его помимо слов, помимо чувств. Точно так же и Зулейка. Флоринда долго молчала, а ее взгляд был прикован к далеким горам, как будто привлеченный силой их остроконечных вершин. Когда она заговорила снова, ее голос был еле слышным шепотом: -- Мир магов -- мир одиночества, но любовь в нем вечна. Как моя любовь к нагвалю Хулиану. Мы входим в магический мир полностью, и в счет идут только наши действия, наши чувства, наша безупречность. -- Она кивала, как бы подчеркивая слова. -- У меня больше нет чувств. Но как бы ни сложились обстоятельства, я пойду за нагвалем Хулианом. Все, что со мной осталось -- это мое желание, мое чувство долга, моя цель. -- Возможно, мы с тобой в одной лодке. -- Она сказала это так ровно, что прошло некоторое время, прежде чем я поняла, что она имела в виду. Я смотрела на нее и как всегда была ослеплена ее великолепной красотой и молодостью, которые годы оставили совершенно нетронутыми. -- Не я, Флоринда, -- выговорила я наконец. -- У тебя был нагваль Исидоро Балтасар, и я, и все другие ученики, о которых я слышала. У меня нет ничего. У меня нет даже моего старого мира. -- Во мне не было жалости к себе, только опустошительное знание, что моя жизнь, как я ее представляла себе до настоящего времени, закончилась. -- Нагваль Исидоро Балтасар мой по праву моей силы. Я буду послушно ждать еще некоторое время, но если он больше не в этом мире, я тоже не здесь. Я знаю, что делать! -- Я умолкла, когда поняла, что Флоринда больше не слушает меня. Она была занята рассматриванием маленького ворона, прохаживавшегося рядом с нами вдоль края фонтана. -- Это Дионисий, -- сказала я, ища в кармане кусочки тортильи. У меня ничего с собой не было. Я посмотрела в удивительно чистое небо. Меня вновь поглотила печаль, и я не заметила, что было уже далеко за полдень, время, когда маленький ворон обычно приходит за пищей. -- Этот парень совершенно расстроен. -- Флоринда смеялась над обиженным покаркиванием и потом, посмотрев мне в глаза, сказала: -- Вы с вороном очень похожи. Вы очень легко расстраиваетесь, и вы оба очень громко сообщаете об этом. Я едва сдержалась, чтобы не выпалить, что то же самое можно сказать и о ней. Флоринда хихикнула, как будто знала о том, какие усилия я предпринимаю, чтобы не разрыдаться. Ворон уселся на мою пустую руку и смотрел на меня боком своим сияющим хрустальным глазом. Птица раскрыла крылья, но не улетела; ее черные перья отливали синевой под солнечными лучами. Я спокойно сказала Флоринде, что давление, оказываемое на меня миром магов, было невыносимым. -- Нонсенс! -- проворчала она, как будто говорила с избалованным ребенком. -- Смотри, мы вспугнули Дионисия. -- Она восхищенно следила, как ворон описывал круги над нашими головами, потом опять внимательно посмотрела на меня. Я отвернула лицо, не понимая, что побудило меня так поступить. В сияющем взгляде темных глаз Флоринды не было ничего недоброго. Глаза были спокойны и абсолютно безразличны, когда она сказала: -- Если ты не сможешь достичь Исидоро Балтасара, тогда я и другие маги, учившие тебя, ошиблись, выбрав тебя. Мы бы ошиблись, вызвав тебя. Но это окончательная потеря не для нас, это полный крах для тебя. -- Видя, что я вновь готова зарыдать, она бросила мне вызов: -- Где твоя безупречная цель? Что произошло со всем, чему ты научилась с нами? -- Что все это значит, если я не смогу последовать за Исидоро Балтасаром? - - сквозь слезы спросила я. -- Как ты собираешься продолжать жить в мире магов, если не сделаешь усилия найти его? -- резко спросила она. -- Сейчас мне очень нужна доброта, -- пробормотала я, закрывая глаза, чтобы не полились слезы. -- Мне нужна мама. Если бы только я могла пойти к ней. Я удивилась собственным словам, но мне действительно хотелось этого. Не имея сил дольше сдерживаться, я разревелась. Флоринда тихо смеялась. Но она не издевалась надо мной; в ее смехе были и доброта, и симпатия. -- Твоя мама очень далеко, -- сказала она тихо, глядя печально и отстраненно, -- и ты никогда не найдешь ее снова. -- Ее голос превратился в тихий шепот, когда она продолжала говорить, что жизнь мага создает непреодолимый барьер вокруг нас. Маги, напомнила она, не могут найти утешение в симпатиях других или в жалости к самим себе. -- Ты думаешь, что все, что меня мучит, вызвано жалостью к себе, да? -- Нет. Не только жалостью, но и впечатлительностью тоже. -- Она положила руки мне на плечи и обняла меня, как будто я была маленьким ребенком. -- Большинство женщин болезненно впечатлительны, ты ведь знаешь, -- пробормотала она. -- Ты и я среди них. Я не согласилась с ней, но у меня не было сил возражать. Я была слишком счастлива в ее объятиях. Вместо печали у меня на лице появилась улыбка. Флоринда, как и все остальные женщины в мире магов, нуждались в легком выражении своих материнских чувств. И хотя мне нравилось целовать и обнимать людей, которых я любила, я не выносила оставаться в чьих-либо руках дольше чем на мгновение. Объятие Флоринды было теплым и успокаивающим, как у матери, но это было все, что я могла надеяться получить. Затем она ушла в дом. Внезапно я начала просыпаться. Какое-то время я просто лежала там -- на земле в футе от фонтана -- пытаясь вспомнить что-то из того, что Флоринда говорила мне, прежде чем я уснула под рассеянным солнечным светом. Очевидно, я проспала несколько часов. И хотя небо все еще было светлым, вечерние тени уже украдкой проникали во двор. Я собиралась было пойти поискать Флоринду в доме, когда неземного звучания смех эхом разнесся по двору; это был тот самый смех, который я слышала ночью. Я подождала, прислушиваясь. Вокруг была неподвижная тишина. Не было ни звука, ни шелеста, ни движения. Но как это уже случалось раньше, я ощутила позади бесшумные шаги, легкие, как тени. Я огляделась вокруг. В дальнем углу двора, почти укрытом цветущей бугенвиллеей, я увидела фигуру женщины, сидящей на деревянной скамье. Она сидела, повернувшись ко мне спиной, но я мгновенно узнала ее. -- Зулейка? -- неуверенно прошептала я, боясь, что звук моего голоса может испугать ее. - - Как я рада видеть тебя снова, -- сказала она, взглядом приглашая меня сесть рядом с ней. Ее глубокий, ясный голос свободно вибрировал в воздухе пустыни, и казалось, исходил не из ее тела, но откуда-то издалека. Мне захотелось обнять ее, но я знала, что делать этого не стоит. Зулейка не выносила прикосновений, поэтому я просто села рядом и сказала ей, что тоже очень рада нашей встрече. К моему глубокому удивлению, она сжала мою руку в своих маленьких нежных руках. Ее бледное модно-розовое красивое лицо выглядело полностью отрешенным. Вся жизнь сконцентрировалась в необыкновенных глазах: ни черных, ни коричневых, но что-то среднее между этим, странно яркое. Она остановила на мне продолжительный взгляд. -- Когда ты пришла сюда? -- спросила я. -- Только что, -- ответила она, и ее губы сложились в ангельскую улыбку. -- Как ты сюда добралась? Флоринда пришла с тобой? -- Ты ведь знаешь, -- сказала она неопределенно, -- женщинымаги приходят и уходят незамеченными. Никто не обращает внимания на женщину, особенно если она стара. Зато красивая молодая женщина, с другой стороны, привлекает всеобщее внимание. Поэтому женщинам-магам нужно преодолевать свою привлекательность. Но если они обыкновенные и выглядят по-домашнему, то им нечего бояться. Внезапный удар в плечо, нанесенный Зулейкой, подбросил меня. Она снова сжала мою руку, чтобы развеять мои сомнения, а потом посмотрела спокойно и строго и сказала: -- Чтобы оставаться в мире магов, нужно прекрасно сновидеть. -- Она осмотрелась. Почти полная Луна поднималась из-за гор в отдалении. -- Большинство людей не имеют достаточно ни разума, ни силы духа для сновидений. Мир у них скучный и без конца повторяющийся, и они беспомощны что-либо изменить. И знаешь почему? -- спросила она, останавливая на мне острый взгляд. -- Потому что если ты не сражаешься, чтобы избежать этого, мир действительно становится для тебя скучным и повторяющимся. Большинство людей настолько увлечены собой, что сходят с ума на этой почве. И у таких идиотов больше нет стремления преодолеть повторяемость и скуку повседневной жизни. Зулейка встала со скамьи и надела сандалии. Она повязала шаль вокруг талии так, чтобы ее длинная юбка не волочилась по земле, и вышла на середину патио. Я знала, что она собирается делать, даже прежде чем она начала. Она собиралась кружиться. Она собиралась танцевать, чтобы собрать космическую энергию. Женщины-маги верят, что движением тела они могут получить космическую энергию, необходимую для сновидения. Едва заметным движением подбородка она пригласила меня следовать за ней, повторяя ее движения. Она плавно двигалась по темно-коричневым мексиканским плиткам и по коричневым кирпичам, которые были выложены по древней толтекской модели самим Исидоро Балтасаром. Их магический узор объединял поколения магов и сновидящих всех времен сплетениями тайн и проявлений энергии -- узор, в который он вложил себя, свои внешние черты и внутренний мир, со всей своей силой, намерением, существованием в мифе и сновидением-наяву. Зулейка двигалась с уверенностью и ловкостью молодой танцовщицы. Она выполняла простые движения, хотя они требовали такой большой скорости, координации и концентрации, что я очень быстро обессилела. Со сверхъестественной ловкостью и быстротой она неслась прочь от меня, описывая круги. На мгновение она остановилась в нерешительности в тени деревьев, -- наверное, чтобы удостовериться, что я следую за ней. Потом она повернула в сторону арочного прохода, встроенного в стену, окружающую территорию дома. Она задержалась на секунду возле двух цитрусовых деревьев, растущих снаружи у стены, которые стояли как пара часовых в начале пути, ведущего через чапарраль к маленькому дому. Боясь потерять ее из виду, я бросилась вдогонку по узкой темной тропе. Потом нетерпеливо и с любопытством я следовала за ней уже внутри дома по пути в заднюю комнату. Вместо того, чтобы включить свет, Зулейка потянулась за масляной лампой, висящей на одной из балок, и зажгла ее. Лампа освещала колеблющимся светом все вокруг нас, оставляя углы комнаты в тени. Стоя на коленях возле единственного, что было в комнате из мебели -- деревянного ящика у окна, -- она вытащила циновку и одеяло. -- Ложись на живот, -- сказала она тихо, расстилая циновку на полу. Глубоко вздохнув, я отдалась приятному чувству беспомощности, как только легла на циновку лицом вниз. Чувство мира и комфорта наполнило мое тело. Я ощущала ее руки у себя на спине; она не делала массаж, но просто легко похлопывала. Несмотря на то, что я часто бывала в маленьком доме, я до сих пор не знала, сколько в нем комнат и как он обставлен. Флоринда сказала мне однажды, что этот дом -- центр их приключений. Именно здесь старый нагваль и его маги сплетают свою магическую паутину. Как и паучья паутина, невидимая и упругая, она, как установлено магами, переносит их в неизвестное, во тьму и свет. Флоринда говорила также, что этот дом -- символ. Маги ее группы не обязательно должны быть в доме или поблизости от него, когда они погружаются в неизвестное через сновидение. Куда бы они не отправились, они сохраняют ощущение, настроение этого дома в сердцах. И эти чувства и настроения, чем бы они ни являлись для каждого из них, дают им силу смотреть на повседневный мир с удовольствием и наслаждением. Резкий хлопок по плечу испугал меня. -- Перевернись на спину, -- приказала Зулейка. Я так и сделала. Ее лицо, когда она наклонила его надо мной, излучало энергию и устремленность. -- Мифы -- это сны выдающихся сновидящих, -- сказала она. -- Тебе понадобится очень много мужества и концентрации, чтобы понять все это. И кроме того тебе понадобится масса воображения. Ты живешь в мифе, мифе, который был создан вокруг тебя, чтобы сохранить тебя невредимой. Она говорила полным почтения тоном. -- Ты не сможешь воспринимать этот миф, если тебе недостанет безупречности. Если так случится, миф просто покинет тебя. Я раскрыла рот, чтобы сказать, что все понимаю, но тут же заметила холод у нее в глазах. Она была здесь не затем, чтобы вступать со мной в диалог. Повторяющийся звук трения ветвей о стену снаружи утих и превратился в пульсацию в воздухе, которую я скорее чувствовала, чем слышала. Я уже почти засыпала, когда Зулейка сказала, что мне нужно следовать приказам из сна, который повторяется день за днем. -- Откуда ты знаешь, что мне снится такой сон? -- встревоженно спросила я, пытаясь сесть. -- Разве ты не знаешь, что мы разделяем сны друг друга? -- прошептала она, укладывая меня обратно на матрас. -- Я одна из тех, кто приносит тебе сны. -- Это был всего лишь сон, Зулейка. -- Мой голос дрожал, так как я преодолевала отчаянное желание заплакать. Я знала, что это был не просто сон, но мне так хотелось, чтобы она солгала. Тряхнув головой, она посмотрела на меня. -- Нет. Это не просто сон, -- спокойно сказала она. -- Это магический сон, видение. -- Что мне нужно делать? -- Разве сон не указал тебе? -- спросила она вызывающим тоном. -- Или Флоринда? -- Она смотрела на меня с непостижимым выражением лица. Потом улыбнулась по-детски ясной улыбкой. -- Ты должна понять, что не можешь бегать за Исидоро Балтасаром. Он больше не в нашем мире. Ты больше ничего не можешь дать ему или сделать для него. Ты не сможешь присоединиться к нагвалю как личность. Если ты и совершишь это, то только как мифическое существо. Ее голос был тихим, но твердым, когда она повторила, что я жила в мифе. -- Мир магов -- мифический мир, отделенный от повседневного мистическим барьером, сотканным из сновидения и обязательств. Только при поддержке и содействии своих сновидящих нагваль может привести их в другие жизнеспособные миры, из которых он может привлечь птицу свободы. -- Ее слова постепенно затихли в тенях комнаты, когда она добавила, что поддержка, в которой нуждается Исидоро Балтасар, это энергия сновидения, а не человеческие чувства и действия. После длительного молчания она снова заговорила. -- Ты была свидетелем, как старый нагваль, так же, как и Исидоро Балтасар, самим своим присутствием влиял на окружающих, будь это его товарищи-маги или просто посторонние люди, заставляя их осознавать, что мир -- это чудо, в котором ничего нельзя считать доказанным ни при каких условиях. Я согласно кивнула. Я потратила много времени, пытаясь понять, как нагвали могут самим своим присутствием делать мир другим. После внимательного продумывания всего, сравнения своего мнения с другими и после бесконечного самонаблюдения я заключила, что их влияние является следствием отречения от мирских забот. В нашем повседневном мире тоже можно найти примеры мужчин и женщин, оставивших позади мирские заботы. Мы называем их мистиками, святыми, религиозными людьми. Но нагвали не мистики, не святые и, конечно же, не религиозные люди. Нагвали мирские люди без частицы мирских интересов. На подсознательном уровне это противоречие оказывает на людей наиболее потрясающий эффект. Ум людей, находящихся вокруг нагваля, не в состоянии понять, что на него воздействует, но они чувствуют это влияние своим телом как странное беспокойство, толчок к раскрепощению или как чувство неадекватности, как будто что-то трансцендентальное существует где-то, но они не могут понять где. Но врожденная способность нагвалей воздействовать на других зависит не только от их отказа от мирских забот или от силы их личности, но также от их безупречного поведения. Нагвали безупречны в своих действиях и чувствах, несмотря на ловушки -- в нашем мире и в иных мирах, -- попадающиеся на их бесконечном пути. Это не значит, что нагваль следует заранее предписанной модели правил и указаний, чтобы вести себя безупречно, или наоборот. Но с другой стороны, они используют все свое воображение, чтобы адаптироваться и освоиться со всем, что происходит, делая свои действия текучими. Что касается действий, нагвали, в отличие от средних людей, не ищут одобрения, уважения, похвалы или любого другого вида признания от кого бы то ни было, включая своих товарищей-магов. Все они требуют от себя безупречности, чистоты, целостности. Именно это делает компанию нагваля столь притягательной. Люди попадают в зависимость от его свободы так же, как другие от наркотиков. Для нагваля мир всегда совершенно новый. В его компании каждый начинает смотреть на мир так, как никогда не умел раньше. -- Это потому, что нагвали разбили зеркало саморефлексии, -- сказала Зулейка, как будто следовала за потоком моих мыслей. -- Нагвали способны видеть себя в зеркале тумана, которое отражает только неизвестное. В этом зеркале больше не отражается наша нормальная человеческая природа, выражающаяся в повторяемости, -- перед глазами простирается бесконечность. Маги верят, что когда лицо саморефлексии и лицо бесконечности сливаются, нагваль полностью готов разрушить границы реальности и исчезнуть, как будто он не был сотворен из твердого вещества. Исидоро Балтасар был готов уже давно. -- Он не может оставить меня позади! -- закричала я. -- Это было бы слишком несправедливо. -- Полный идиотизм размышлять по этому поводу в терминах справедливости и несправедливости, -- сказала Зулейка. -- В магическом мире есть только энергия. Разве каждый из нас не учил тебя этому? -- Меня очень многому учили, -- мрачно признала я. И через несколько минут, надувшись, пробормотала: -- Но сейчас все это ничего не стоит. -- Все, чему мы тебя учили, именно сейчас является самым важным, -- возразила она. -- Разве ты не знаешь того, что в мрачные минуты воины объединяют свою энергию, чтобы сохранить ее. Воины не поддаются отчаянию. -- Но что из того, что я выучила или испытала, может смягчить мою печаль и отчаяние? -- тихо проговорила я. -- Я даже пыталась напевать духовные гимны, которым выучилась от моей няни. Флоринда смеялась надо мной. Она решила, что я полная дура. -- Флоринда права, -- произнесла Зулейка. -- В нашем магическом мире нечего делать с мольбами и заклинаниями, с ритуалами и причудливым поведением. Наш чудесный мир, который есть сон, существует благодаря сконцентрированному намерению всех тех, кто живет в нем. Он целостен во всякий момент благодаря упорной воле магов. Точно так же повседневный мир держится на упорном желании всех и каждого. Внезапно она остановилась и, казалось, загнала себя в угол мыслью, которую ей не хотелось высказывать. Потом, улыбнувшись и сделав смешной беспомощный жест, она добавила: -- Сновидеть наш сон -- это значит быть мертвым. Ты имеешь в виду, что я должна умереть прямо здесь и сейчас? -- произнесла я голосом, который становился похожим на хрип. -- Ты знаешь, что я готова к этому в любой момент. Лицо Зулейки ожило, она улыбнулась, как будто я сказала ей самую лучшую из шуток. Видя, что я настолько серьезна, насколько это возможно, она поспешила объясниться: -- Нет, нет. Умереть -- значит отказаться от своих привязанностей, отпустить все, что у тебя есть, все, чем ты являешься. -- Но в этом нет ничего нового, -- сказала я. -- Я сделала это тогда, когда вступила в твой мир. -- Очевидно, ты этого не сделала. Иначе ты бы не оказалась в таком положении. Если бы ты умерла так, как этого требуют маги, ты бы не ощущала сейчас боль. -- А что бы тогда я ощущала? -- Долг! Цель! -- Моя боль лишает меня возможности воспринимать цель, -- закричала я. -- Это отдельно. Независимо. Я жива и чувствую печаль и любовь. Как я могу избежать этого? -- Ты не пытаешься избежать, -- объяснила Зулейка, - - но нужно просто преодолеть это. Если у воина ничего нет, он ничего не чувствует. -- Что же это за пустой мир? -- вызывающе спросила я. -- Пуст именно мир индульгирования, потому что индульгирование исключает все, кроме индульгирования. -- Она внимательно и нетерпеливо смотрела на меня, как будто ждала, чтобы я согласилась с ее утверждением. -- Да, это односторонний мир. Скучный и повторяющийся. Для мага противоядием к индульгированию является действие. И он не только так думает, но и делает это. Как будто холодный осколок вырвался из моей спины. Я снова и снова смотрела на великолепный диск Луны, сияющий сквозь окно. -- Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь, Зулейка. -- Ты очень хорошо меня понимаешь, -- напомнила она. -- Твой сон начался, когда ты встретила меня. Сейчас самое время для другого сна. Но сейчас сон мертв. Твоей ошибкой было сновидеть, оставаясь живой. -- Что ты имеешь в виду? -- беспокойно спросила я. -- Не мучай меня загадками. Ты сама говорила мне, что только мужчины валяют дурака с загадками. Ты то же самое делаешь со мной сейчас. Смех Зулейки эхом разносился от стены к стене. Он был похож на шелест листьев, гонимых ветром. -- Сновидеть, оставаясь живой, -- значит иметь надежду. Это означает, что ты цепляешься за свой сон, как за жизнь. Сновидеть, будучи мертвым, означает сновидение без надежды. Тогда сновидишь без привязанности к своим снам. Я лишь кивала, с недоверием относясь к тому, что могу наговорить в ответ. Флоринда говорила мне, что свобода -- это полное отсутствие забот о чем бы то ни было, отсутствие стремлений, даже когда заключенный в нас объем энергии освобожден. Она говорила, что эта энергия освобождается, только если мы исключим все возвышающие концепции, которые у нас есть о себе, о нашей важности, важности, которую, как мы чувствуем, нельзя ни вышучивать, ни нарушать. Голос Зулейки был ясным, но казалось, приходил издалека, когда она добавила: -- Цена свободы очень высока. Свобода может быть достигнута лишь сновидением без надежды, желанием отказаться от всего, даже от сновидения. -- Для некоторых из нас сновидение без надежды, борьба без видимой цели -- это единственный путь быть подхваченными птицей свободы. Флоринда Доннер. Шабоно

"b"FLORINDA DONNER"/b" The author of the "The Witch's Dream" and "Being-in-Dreaming" SHABONO "b"A True Adventure in the Remote and Magical Heart of the South American Jungle "DELL PUBLISHING Co." NEW YORK 1982 Автор "Сна Ведьмы" и "Жизнь-в-сновидении"
"b"Истинное приключение в магической глуши южноамериканских джунглей"/b"
Перевод: "b"И. Алексеева Н. Гаврилюк"/b" "b"Флоринда Доннер. Шабоно."/b" Пер. с англ.-- К.: "София", Ltd., 1994.-- 320 с.

---

"b""По-моему, "Шабоно" -- это шедевр литературы, магии и социальной науки"."/b" "i"Карлос Кастанеда"/i"
Редкая, прекрасная книга Флоринды Доннер, женщины"i"сталкера"/i" из группы магов нагваля Карлоса Кастанеды, приглашает читателя совершить путешествие в мир индейцев племени Яномама из Южной Америки. Объединяя в себе правду и вымысел, она передает захватывающие картины призрачного света джунглей, необычные настроения и чувства и, что самое удивительное, она передает ощущение волшебства и силы индейского ритуала. ... Книгу переполняет ощущение неистовой мифической мистерии... Флоринда Доннер провела год среди людей, жизнь которых не изменилась с каменного века, в мире, где мужчины и женщины все еще выполняют странные ритуалы, где "шапори" излечивают недуги, призывая духов-хекур, где верят в освобождение души от тела после смерти, когда душа поднимается в Дом Грома -- незабываемый мир изысканной красоты и магии. Кроме всего прочего, описание Доннер -- это язык и образы, перед которыми невозможно устоять. Она уверенно представляет нам миф о примитивных первобытных людях, делая образы самих Итикотери незабываемыми для читателя. "i"Kirkus Reviews"/i"
Очаровательный рассказ... Полон проницательных наблюдений, зовущих читателя к приключениям. "i"Bestsellers"/i"
Очаровательная... тонкая, волшебная н правдивая книга. "i"Fort Worth Star Telegram"/i"
Путешествие в отдаленный волшебный мир Итикотери... Шабоно это особенный роман. Он захватывает интерес читателя с первой страницы. Книгу переполняет ощущение неистовой мифической мистерии. "i"Grand Rapids Press"/i"
Если бы Маргарет Миид и Карлос Кастанеда сотрудничали. они могли бы написать что-нибудь похожее на "i"Шабоно."/i" Здесь, конечно же, есть антропологическая информация, но она органично вплетена в повествование. Книга содержит описание значительно глубже требуемого для объективного антропологического исследования... Вы, безусловно, с наслаждением прочтете эту книгу. Ее просто переполняют приключения и атмосфера безудержной жизни. "i"The Chattanooga Times"/i"
Необычайный... и странный рассказ. "i"Newsweek"/i"
"i"ПЯТИНОГОМУ ПАУКУ, КОТОРЫЙ НОСИЛ МЕНЯ НА СВОЕЙ СПИНЕ "b""/i" Вступление"/b" Индейцы "i"Яномама,"/i" известные также в антропологической литературе как "i"Ваика, Шаматари, Барафири, Ширишана"/i" и "i"Гвахарибо,"/i" населяют наиболее изолированные районы вдоль южных границ Венесуэлы и северных -- Бразилии. По приблизительной оценке, их от двадцати до тридцати тысяч, и живут они на площади приблизительно в семь тысяч квадратных миль. Эта территория заключена между истоками рек Ориноко, Мавака, Сьяпо, Окамо, Падамо и Вентуари -- в Венесуэле и Урарикоэра, Катримани, Димини и Арача -- в Бразилии. "i"Яномама"/i" живут в разбросанных по лесу деревушках, называемых "i"шабоно,"/i" которые состоят из крытых пальмовыми листьями хижин. Население каждого из этих отдаленных друг от друга поселений варьируется между шестьюдесятью и сотней человек. Некоторые "i"шабоно"/i" располагаются неподалеку от католических или протестантских миссий или в других районах, доступных белому человеку, другие -- глубже в джунглях. И в наше время существуют настолько изолированные деревни, что у них до сих пор отсутствуют всякие связи с внешним миром. Эта книга повествует о моей жизни с Итикотери, жителями одного из таких неизвестных "i"шабоно,"/i" и представляет собой что-то вроде субъективного антропологического исследования, которое я проводила, изучая целительские практики в Венесуэле. Моя работа как антрополога основывается на том, что именно объективность определяет качество антропологического исследования. Но так случилось, что во время моего совместного существования с этой группой людей "i"Яномама"/i" мне не удалось сохранить дистанцию и независимость, необходимые для такого исследования. Особые узы признательности и дружбы с ними сделали для меня невозможным интерпретировать факты или делать выводы из того, что я видела или чему научилась. Возможно, оттого, что я женщина, или из-за моих физических особенностей и некоторых черт характера вначале я была склонна не доверять индейцам. Они же приняли меня как послушную чудачку, и я могла, улучив удобный момент, приспосабливаться к особому ритму их жизни. Работая над этой книгой, я сделала в предварительных записях два изменения. Первое нужно было сделать с именами -- название Итикотери так же, как и имена всех описанных в книге людей, вымышленное. Второе изменение коснулось стиля. Для драматического эффекта я изменила последовательность событий, а для удобства чтения представила диалоги, используя свойственный английскому синтаксис и грамматические структуры. Разве можно было литературно перевести их язык, если я не способна даже достаточно компетентно судить о его сложности, гибкости и высокопоэтических метафорических выражениях. Многообразие суффиксов и префиксов придает языку "i"Яномама"/i" тончайшие оттенки значений, которые не имеют аналогов в английском языке. Несмотря на то что я долго и настойчиво училась, пока сумела различить и воспроизвести большинство их слов, я никогда не смогу говорить на их языке свободно. Однако неспособность овладеть языком не стала помехой при общении с ними. Я научилась "говорить" намного раньше, чем овладела адекватным словарем. Общение было скорее физическим ощущением, чем фактическим обменом словами. Насколько точным был такой взаимообмен, -- это уже другое дело. И для меня, и для них это было эффективно. Они извиняли меня за то, что я не всегда могла себя выразить или понять все то, что они передавали словами; кроме того, они и не рассчитывали, что я справлюсь со всеми тонкостями и сложностями их языка. "i"Яномама"/i" так же, как и мы сами, имеют свои собственные предубеждения: они считают, что белые инфантильны и поэтому менее понятливы.

"b"ОСНОВНЫЕ ИМЕНА"/b" "I"ИТИКОТЕРИ (EETEE CO TEH REE)"/I" "b"действующие лица АНХЕЛИКА"/b" "i"(An geh lee ca)"/i" Старая индеанка из католической миссии, которая организовала путешествие в деревню Итикотери. "b""i" "/i" МИЛАГРОС"/b" "i"(Mee la gros)"/i" Сын Анхелики, человек, принадлежащий двум мирам, -- индейцев и белых людей. "b" ПУРИВАРИВЕ"/b" "i"(Puh ree wah ree weh)"/i" Брат Анхелики, старый шаман поселения Итикотери. "b" КАМОСИВЕ"/b" "i"(Kah mah see weh)"/i" Отец Анхелики. "b" АРАСУВЕ"/b" "i"(Arah suh weh)"/i" Зять Милагроса, вождь Итикотери. "b" ХАЙЯМА"/b" "i"(Hah yah mah)"/i" Старшая сестра Анхелики, теща Арасуве, бабушка Ритими. "b" ЭТЕВА"/b" "i"(Eh teh wah)"/i" Зять Арасуве. "b" РИТИМИ"/b" "i"(Ree tee mee)"/i" Дочь Арасуве, старшая жена Этевы. "b" ТУТЕМИ"/b" "i"(Tuh teh mee)"/i" Вторая, молодая жена Этевы. "b" ТЕШОМА"/b" "i"(Teh sho muh)"/i" Четырехлетняя дочь Ритими и Этевы. "b" СИСИВЕ"/b" "i"(See see wee)"/i" Шестилетний сын Ритими и Этевы. "b" ХОАШИВЕ"/b" "i"(How bа shee weh)"/i" Новорожденный сын Тутеми и Этевы. "b" ИРАМАМОВЕ"/b" "i"(Eerah mah moh weh)"/i" Брат Арасуве, шаман поселения Итикотери. "b" ШОРОВЕ"/b" "i"(Shoh roh weh)"/i" Сын Ирамамове. "b" МАТУВЕ"/b" "i"(Mah tuh weh)"/i" Младший сын Хайямы. "b" ШОТОМИ"/b" "i"(Shoh toh weh)"/i" Дочь Арасуве, невестка Ритими. "b" МОКОТОТЕРИ"/b" "i"(Moh coh toh teh ree)"/i" Жители соседнего "i"шабоно."/i"
"b"ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1"/b"

Я почти спала, но все же могла ощущать людей, двигающихся вокруг меня. Как будто очень издалека доносилось тихое шуршание босых ног по грязному полу хижины, покашливание, отхаркивание и слабые голоса женщин. Я медленно открыла глаза. Еще не совсем стемнело. В полутьме я могла видеть Ритими и Тутеми, их обнаженные тела, склонившиеся над очагом, где еще тлели угли ночного огня. Листья табака, наполненные водой бутыли из тыквы, колчаны, полные стрел с отравленными наконечниками, черепа животных и пучки зеленых бананов, подвешенные к потолку из пальмовых листьев, казалось, замерли в воздухе под слоем поднимающегося дыма. Зевнув, Тутеми встала. Она потянулась, затем, перегнувшись через край гамака, взяла Хоашиве на руки. Тихонько хихикая, она приблизила лицо к животу ребенка. Пробормотав что-то неразборчивое, она запихнула свой сосок в рот ребенка и со вздохом опустилась в гамак. Ритими достала несколько сухих листьев табака и окунула их в тыквенную флягу с водой, затем взяла один влажный лист и, прежде чем свернуть его в шарик, посыпала золой. Положив шарик между десной и нижней губой, она принялась шумно сосать его, продолжая готовить два других. Один она дала Тутеми, а потом подошла ко мне. Я закрыла глаза, притворяясь, что сплю. Присев на корточки у изголовья моего гамака, Ритими сунула свой пахнущий табаком, влажный от слюны палец между моей десной и нижней губой, но не оставила шарик у меня во рту. Посмеиваясь, она направилась к Этеве, который наблюдал за ней из своего гамака. Она сплюнула свой шарик на ладонь и протянула ему. Легкий вздох вырвался из ее губ, когда она поместила третий шарик себе в рот и улеглась сверху на Этеву. Хижина наполнилась дымом от очага, и огонь окончательно согрел прохладный сырой воздух. Пылающий день и ночь очаг был центром каждого жилища. Пятна копоти, остающиеся на пальмовых перекрытиях, отделяли один семейный очаг от другого, так что никто не строил стен между хижинами. Они располагались так близко, что смежные крыши частично перекрывали друг друга, создавая впечатление одного громадного кольцевого жилища. Главный проход в "i"шабоно"/i" состоял из нескольких узких промежутков между двумя-тремя хижинами. Каждая хижина поддерживалась двумя длинными и двумя короткими шестами. Более высокая сторона хижины была открыта и обращена к расчищенному месту в центре "i"шабоно."/i" Снаружи низкая сторона хижины была закрыта закрепленной у крыши клиньями стеной из коротких столбов. Тяжелый туман окутывал деревья вокруг. Листья пальм, свисающие с внутренней стороны хижины, причудливо вырисовывались на сером фоне неба. Охотничья собака Этевы подняла голову и, не проснувшись полностью, широко зевнула. Я закрыла глаза, впадая в дремоту от запаха бананов, жарящихся на огне. У меня затекла спина и болели ноги после того, как я практически целый день провела на корточках, выпалывая сорняки в садах неподалеку. Я неожиданно открыла глаза от того, что гамак сильно раскачивался, а маленькое колено давило мне на живот. Инстинктивно я опустила сетку гамака, чтобы уберечься от тараканов и пауков, постоянно падавших с пальмовой крыши. По крыше и вокруг меня смеясь ползали дети. По сравнению с моей кожа у них была нежнее и теплее. Практически каждое утро с тех пор, как я приехала, дети приходили ко мне и трогали своими пухлыми руками мое лицо, грудь, живот и ноги, уговаривая меня назвать каждую часть тела. Я притворилась, что сплю, и громко захрапела. Два малыша приютились у меня по бокам, а маленькая девочка сверху, давя своей темной головкой в мой подбородок. Они пахли дымом и пылью. Когда я впервые пришла в их деревню глубоко в джунглях между Венесуэлой и Бразилией, то не знала ни слова на их языке. Но для восьмидесяти человек, населяющих "i"шабоно,"/i" это не стало препятствием для того, чтобы принять меня. Для индейцев не понимать их язык равносильно тому, что ты "i"aka boreki --"/i" немой. То есть меня кормили, любили и прощали; ошибки не замечались, как будто я была ребенком. Большинство моих промахов сопровождались неистовыми взрывами смеха, который сотрясал их тела до тех пор, пока они не валились на землю и слезы не наполняли их глаза. Давление крошечной ручки на мою щеку прервало мои воспоминания. Тешома, четырехлетняя дочь Ритими и Этевы, лежащая на мне, открыла глаза и, пододвинув свое лицо к моему, начала моргать густыми ресницами напротив моих. -- Разве ты не хочешь вставать? -- спросила малышка, запуская свой палец в мои волосы. -- Бананы готовы. Мне не хотелось покидать теплый гамак. -- Интересно, сколько месяцев я провела здесь? -- спросила я. -- Много, -- в унисон ответило три голоса. Я не удержалась от улыбки. В ответе слышалось звучание более трех голосов. -- Да, много месяцев, -- тихо произнесла я. -- Ребенок Тутеми еще спал у нее в животе, когда ты пришла, -- прошептала Тешома, приютившись напротив меня. Я не то чтобы перестала отдавать себе отчет о времени, но дни, недели и месяцы потеряли свои четкие границы. Только настоящее имело здесь значение. Для этих людей важно было лишь то, что происходило каждый день среди зеленых покровов леса. Вчера и завтра, говорили они, так же неопределенны, как и мимолетные сны, хрупкие, как паутина, которая заметна лишь когда луч света проникает сквозь листву. В течение нескольких первых недель отсчет времени был у меня навязчивой идеей. Я не снимала самозаводящиеся часы днем и ночью и записывала в дневник каждый восход солнца, как будто от этого зависело мое существование. Я не могу точно определить, когда именно во мне произошло странное коренное изменение. Но верю, что все это началось даже до того, как я приехала в поселение Итикотери, -- в маленьком городке восточной Венесуэлы, где я изучала целительские практики. После транскрибирования, перевода и анализа многочисленных магнитофонных записей и сотен страниц заметок, собранных в течение многих месяцев работы с тремя целителями в районе Барловенто, я начала серьезно сомневаться в целях и обоснованности моих исследований. Все попытки впихнуть информацию в имеющие смысл теоретические рамки оказались бесплодными, потому что материал изобиловал противоречиями и несоответствиями. Основной смысл моей работы был в том, чтобы определить значение, которое целительские практики имеют для самих целителей и для их пациентов в контексте повседневной деятельности. Особый интерес представляло исследование того, как социальные условия в терминах здоровья и болезни отражались на их совместной деятельности. Я убедилась, что необходимо овладеть особой манерой, при помощи которой целители относятся друг к другу и к своим знаниям; только таким образом я смогу ориентироваться в их социуме и внутри их собственной системы интерпретаций. И тогда отчет превратился бы в систему, которой я могла бы оперировать, не налагая собственный культурный опыт. Занимаясь этой работой, я жила в доме доньи Мерседес, одной из трех целителей, с которыми работала. Я не только записывала на магнитофон, наблюдала и интервьюировала целителей и их многочисленных пациентов, но также принимала участие в лечебных сеансах, полностью погружаясь в новую обстановку. Но несмотря на все свои усилия, я день за днем сталкивалась с вопиющим несоответствием их лечебных практик с их собственным толкованием этих практик. Донья Мерседес смеялась над моим замешательством и считала его следствием недостатка гибкости в принятии изменений и новшеств. -- Ты уверена, что я говорила это? -- спросила она после прослушивания одной из записей по моему настоянию. -- Ну не я же! -- едко заметила я и начала читать свои заметки, надеясь, что она осознает противоречивость информации, которую мне дает. -- Это прекрасные звуки, -- сказала донья Мерседес, прерывая мое чтение. -- И ты действительно имеешь в виду меня? Ты сделала из меня настоящего гения. Прочти мне заметки о твоих сеансах с Рафаэлем и Серафино. Так звали двух других целителей, с которыми я работала. Я сделала, как она просила, потом перемотала пленку и прослушала запись еще раз, надеясь, что это поможет мне разобраться с противоречивой информацией. Однако донью Мерседес абсолютно не интересовало то, что она сказала месяц назад. Для нее это было чем-то давно прошедшим, и поэтому не имело значения. Она бесцеремонно дала мне понять, что магнитофон ошибся, записав нечто, чего она не говорила. -- Если я действительно сказала все это, то это твоих рук дело. Всякий раз, когда ты спрашиваешь меня о целительстве, я начинаю говорить, не зная заранее, о чем. Именно ты всегда помещаешь слова в мой рот. Если знаешь как лечить, тебе не нужно суетиться, делая записи или разговаривая об этом. Тебе нужно только делать это. Я не могла согласиться с тем, что моя работа бесполезна, и решила познакомиться с двумя другими целителями. К моему огромному разочарованию, это совершенно не помогло мне. Они подтвердили все несоответствия и описали их еще более явно, чем донья Мерседес. Теперь, когда прошло много времени, мне кажется смешным все это беспокойство по поводу моих неуда'-. Однажды в приступе гнева я спровоцировала донью Мерседес сжечь все мои заметки. Она охотно согласилась и, сжигая лист за листом, зажгла одно из кадил у статуи Девы Марии на алтаре в ее рабочей комнате. -- Я действительно не могу понять, почему ты так огорчилась из-за того, что сказала твоя машина и что -- я, -- заметила донья Мерседес, зажигая второе кадило на алтаре. -- Какая разница в том, что делаю я сейчас и что делала несколько месяцев назад? Единственное, что имеет смысл, это то, что больные выздоровели. Несколько лет тому назад сюда приезжали психолог и социолог. Они записали все, что я сказала, на такую же машину, как у тебя. Я полагаю, их машина была лучше: она была намного больше. Они пробыли здесь всего неделю. По полученной информации они написали книгу о целительстве. -- Знаю я эту книгу, -- огрызнулась я. --Ине думаю, что это настоящее исследование. Оно примитивно, поверхностно и неверно истолковано. Донья Мерседес лукаво посмотрела на меня, в ее взгляде читалась смесь сострадания и мольбы. Я молча смотрела на последнюю страницу, превращающуюся в пепел, но не беспокоилась о том, что она сделала; у меня был еще английский перевод записей и заметок. Она встала со своего стула и села рядом со мной на деревянной скамье. -- Ты очень скоро почувствуешь, какой тяжкий груз свалился с твоих плеч, -- утешила меня она. Я была вынуждена пуститься в многословное объяснение, касающееся важности изучения незападных лечебных практик. Донья Мерседес внимательно слушала с неискренней улыбкой на лице. -- На твоем месте, -- посоветовала она, -- я бы приняла предложение твоих друзей поехать на охоту на реку Ориноко. Я думаю, ты не пожалеешь об этом. Несмотря на то, что мне хотелось вернуться в ЛосАнжелес как можно скорее, чтобы закончить работу, я серьезно обдумывала приглашение моего друга отправиться в двухнедельную поездку в джунгли. Охота меня не интересовала, но я верила, что может предоставиться возможность встречи с шаманом или посещения целительской церемонии при помощи одного индейского гида, которого мой друг планировал нанять по прибытии в католическую миссию, бывшую последним оплотом цивилизации. -- Я думаю, мне стоит поехать, -- сказала я донье Мерседес. -- Может быть, я встречу великого индейского целителя, который расскажет мне то, чего не знаешь даже ты. -- Я уверена, ты услышишь множество интересных вещей, -- засмеялась донья Мерседес. -- Но не спеши их записывать, там тебе не следует делать никаких исследований. -- В самом деле? Откуда ты это знаешь? -- Вспомни, я -- bruja, -- сказала она, потрепав меня по щеке. Ее глаза были полны невыразимой доброты. -- И не беспокойся о твоих английских записях, спрятанных в столе. К тому времени, когда ты вернешься, они тебе уже не будут нужны. \

"b"Глава 2"/b"
Неделю спустя я вместе со своим другом летела в маленьком самолете в одну из католических миссий в верхнем течении Ориноко. Там мы должны были встретиться с остальными членами группы, которые несколькими днями раньше тронулись в путь на лодке с охотничьим снаряжением и запасом продуктов, достаточным для двухнедельного пребывания в джунглях. Мой друг жаждал показать мне все прелести мутного и бурного Ориноко. Он отважно и мастерски маневрировал своим самолетиком. В какой-то момент мы так низко пролетели над поверхностью воды, что распугали аллигаторов, нежившихся под солнышком на песчаной отмели. В следующее мгновение мы уже были высоко в воздухе над бескрайним непроходимым лесом. Не успевала я перевести дух, как он снова пикировал, причем так низко, что мы могли разглядеть черепах, гревшихся на древесных стволах у речных берегов. Меня трясло от тошноты и головокружения, когда мы наконец приземлились на небольшой площадке рядом с возделанными полями миссии. Нас радушно встретили отец Кориолано, священник, возглавлявший миссию, остальные члены группы, прибывшие днем раньше, и несколько индейцев, которые, возбужденно галдя и толкаясь, пытались забраться в маленький самолетик. Отец Кориолано повел нас мимо посевов маиса, маниоки, банановых и тростниковых плантаций. Это был тощий, длиннорукий и коротконогий человек. Под тяжелыми бровями прятались глубоко сидящие глаза, а все лицо покрывала густая, давно не стриженная борода. С его черной сутаной явно не вязалась потрепанная соломенная шляпа, которую он постоянно сдвигал на затылок, чтобы дать ветерку подсушить вспотевший лоб. Пока мы дошли до грубо сколоченного причала из вбитых в илистый берег свай, к которому была привязана лодка, одежда влажно облепила мое тело. Здесь мы остановились, и отец Кориолано заговорил о нашем завтрашнем отъезде. А меня окружила группа индейских женщин, не говоривших ни слова, лишь робко мне улыбавшихся. Их мешковатые платья задирались спереди и обвисали сзади, так что можно было подумать, что все они беременны. Среди них была одна старушка, такая маленькая и сморщенная, что походила на старого ребенка. Она не улыбалась, как другие. В глазах старушки, протянувшей мне руку, стояла немая мольба. Я испытала какое-то странное чувство, увидев ее полные слез глаза; я не хотела, чтобы они покатились по ее щекам цвета глины. Я подала ей руку. С довольной улыбкой она повела меня к фруктовым деревьям, окружавшим длинное одноэтажное здание миссии. В тени широкого навеса, как бы продолжавшего шиферную крышу, сидели на корточках несколько стариков с эмалированными жестяными кружками в дрожащих руках. Все они были в одежде цвета хаки, их лица наполовину скрывали пропотевшие соломенные шляпы. Они смеялись и болтали высокими визгливыми голосами, причмокивая над кофе, щедро сдобренным ромом. На плечах одного из них восседала пара крикливых попугаев с яркими подрезанными крыльями. Я не разглядела ни лиц этих людей, ни цвет их кожи. Говорили они вроде бы по-испански, но я их не понимала. -- Кто эти люди, индейцы? -- спросила я старуху, когда та привела меня в комнатушку в дальней части одного из окружавших миссию домов. Старушка рассмеялась. Она направила на меня спокойный взгляд глаз, еле видных сквозь узкие щелочки век. -- Это "i"racionales."/i" Тех, кто не индейцы, называют "i"racionales, --"/i" повторила она. -- Эти старики здесь уже очень давно. Они приходили сюда искать золото и алмазы. -- Нашли что-нибудь? -- Многие нашли. -- Почему же они все еще здесь? -- Это те, кто не может вернуться туда, откуда пришли,-- сказала она, положив костлявые руки мне на плечи. Меня не удивил этот жест. В ее прикосновении было столько сердечности и нежности. Я просто подумала, что она немного не в себе. -- Они потеряли в лесу свои души. Глаза старухи расширились; они были цвета табачных листьев. Не зная, что сказать, я отвела глаза от ее пристального взгляда и осмотрела комнату. Покрывавшая стены голубая краска выгорела на солнце и слущивалась от сырости. Возле узкого окна стояла грубо сколоченная деревянная кровать. Она походила на огромную колыбель, затянутую противомоскитной сеткой. Чем дольше я на нее смотрела, тем больше она напоминала клетку, в которую можно попасть, лишь подняв тяжелый затянутый сеткой колпак. -- Меня зовут Анхелика,-- сказала старуха, не сводя с меня внимательных глаз. -- Это все, что ты с собой привезла?-- спросила она, снимая у меня со спины оранжевый рюкзак. В немом изумлении я смотрела, как она достает оттуда мое белье, пару джинсов и длинную майку. -- Это все, что понадобится мне на две недели,-- сказала я, указывая на фотоаппарат и туалетный набор на дне рюкзака. Она осторожно вынула фотоаппарат, расстегнула пластиковую косметичку и вытряхнула ее содержимое на пол. Там был гребень, маникюрные ножницы, зубная паста и щетка, флакончик шампуня и кусок мыла. Удивленно покачав головой, она вывернула рюкзак наизнанку и рассеянным жестом убрала прилипшую ко лбу прядь темных волос. В глазах ее промелькнуло какое-то смутное воспоминание, а лицо сморщилось в улыбке. Она снова уложила все в рюкзак и, ни слова не говоря, отвела меня обратно к друзьям. После того как вся миссия погрузилась в тишину и мрак, я еще долго не спала, прислушиваясь к незнакомым ночным звукам, доносившимся через раскрытое окно. Не знаю, то ли из-за усталости, то ли из-за пронизывающей всю миссию атмосферы покоя, но в тот вечер, перед тем как заснуть, я решила не ехать с друзьями в охотничью экспедицию. Вместо этого я собралась провести две недели в миссии. Никто, к счастью, не возражал. Напротив, все, кажется, почувствовали облегчение. Не говоря этого вслух, кое-кто из моих друзей считал, что человеку, не умеющему обращаться с ружьем, на охоте делать нечего. Я завороженно смотрела, как прозрачная синева воздуха растворяет ночные тени. По всему небу разливался этот мягкий оттенок, выявляя очертания ветвей и листвы, качающейся на ветерке у моего окна. Одинокий крик обезьяны-ревуна был последним, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий сон. -- Стало быть, вы антрополог,-- сказал на следующий день за ланчем отец Кориолано. -- Все антропологи, которых мне доводилось видеть до сих пор, были нагружены звукозаписывающей и снимающей аппаратурой и еще Бог весть какой всячиной. -- Он предложил мне еще порцию запеченной рыбы и кукурузы в тесте. -- Вас интересуют индейцы? Я объяснила ему, чем занималась в Барловенто, упомянув и те трудности, с которыми столкнулась при получении данных. -- Пока я здесь, я хотела бы увидеть несколько сеансов исцеления. -- Боюсь, что здесь вы вряд ли что-нибудь такое увидите, -- сказал отец Кориолано, выбирая застрявшие в бороде крошки маниоковой лепешки. -- У нас тут хорошо оборудованный диспансер. Индейцы издалека приводят сюда больных. Но я, возможно, смогу устроить вам посещение какой-нибудь деревни поблизости, где вы могли бы повидать шамана. -- Если такое возможно, я была бы вам очень признательна, -- сказала я. -- Не могу сказать, что я приехала сюда заниматься работой в поле, но увидеть шамана было бы интересно. -- Не очень-то вы похожи на антрополога. -- Густые брови отца Кориолано поднялись и сдвинулись. -- Конечно, большинство тех, кого я встречал, были мужчины, но было и несколько женщин. -- Он почесал голову. -- Вы как-то не соответствуете моему представлению о женщине-антропологе. -- Не можем же мы все быть похожими друг на друга,-- легким тоном сказала я, подумывая, кого это он мог встретить. -- Пожалуй, верно,-- сказал он застенчиво. -- Я просто хочу сказать, что на вид вы не совсем взрослая. Сегодня утром после того, как уехали ваши друзья, разные люди спрашивали меня, почему они оставили ребенка у меня. Ere) глаза живо засветились, когда он стал подтрунивать над индейцами, ожидающими, что взрослый белый непременно должен превосходить их ростом. -- Особенно когда у них светлые волосы и голубые глаза,-- сказал он. -- Считается, что они-то должны быть настоящими великанами. В эту ночь в моей затянутой сеткой колыбели мне привиделся жуткий кошмар. Мне приснилось, будто ее крышка намертво прибита гвоздями. Все мои попытки вырваться на свободу разбивались о плотно пригнанную крышку. Меня охватила паника. Я закричала и стала трясти раму, пока вся эта хитроумная конструкция не опрокинулась вверх дном. Все еще в полусне я лежала на полу, голова моя покоилась на обвисшей груди старухи. Какое-то время я не могла вспомнить, где я. Детский страх заставил меня теснее прижаться к старой индеанке, я знала, что здесь я в безопасности. Старуха растирала мне макушку и нашептывала на ухо непонятные слова, пока я окончательно не проснулась. Уверенность и покой вернулись ко мне от ее прикосновения и непривычного гнусавого голоса. Это чувство не поддавалось разумному объяснению, но было в ней нечто такое, что заставляло меня прижиматься к ней. Она отвела меня в свою комнатушку за кухней. Я улеглась рядом с ней в привязанном к двум столбам тяжелом гамаке. Чувствуя оберегающее присутствие этой странной старой женщины, я без всякого страха закрыла глаза. Слабое биение ее сердца и капли воды, просачивающейся сквозь глиняный жбан, увели меня в сон. -- Тебе намного лучше будет спать здесь,-- сказала на другое утро старуха, подвешивая мой хлопчатобумажный гамак рядом со своим. С того дня Анхелика не отходила от меня ни на шаг. Большую часть времени мы проводили у реки, болтая и купаясь у самого берега, где красно-серый песок напоминал золу, смешанную с кровью. В полном умиротворении я часами наблюдала за тем, как индеанки стирают одежду, и слушала рассказы Анхелики о былых временах. Словно бредущие по небу облака, ее слова сливались с образами женщин, полощущих белье и раскладывающих его на камнях для просушки. В отличие от большинства индейцев в миссии, Анхелика не принадлежала к племени Макиритаре. Совсем молоденькой ее выдали за мужчину из этого племени. Она любила повторять, что он хорошо с ней обращался. Она быстро усвоила их обычаи, которые не особенно отличались от обычаев ее народа. А еще она побывала в городе. Она так и не сказала мне, в каком именно. Не сказала она и своего индейского имени, которого, согласно обычаям ее народа, нельзя было произносить вслух. Стоило ей заговорить о прошлом, как ее голос обретал непривычное для моих ушей звучание. Она начинала гнусавить и часто переходила с испанского языка на родной, путая место и время событий. Нередко она останавливалась посреди фразы; лишь несколько часов спустя, а то и на другой день она возобновляла разговор с того самого места, на котором остановилась, словно беседа в такой манере была самым обычным делом на свете. -- Я отведу тебя к моему народу, -- сказала Анхелика как-то после полудня, взглянув на меня с мимолетной улыбкой. Я почувствовала, что она готова сказать больше, и подумала, не знает ли она, что отец Кориолано договорился с мистером Бартом, чтобы тот взял меня с собой в ближайшую деревню Макиритаре. Мистер Барт был американским старателем, который больше двадцати лет провел в венесуэльских джунглях. Он жил ниже по течению с женой-индеанкой и по вечерам частенько по собственной инициативе захаживал в миссию на ужин. Хотя желания возвращаться в Штаты у него не было, он с огромным удовольствием слушал рассказы о них. -- Я отведу тебя к моему народу, -- повторила Анхелика. -- Туда много дней пути. Милагрос поведет нас через джунгли. -- Кто такой Милагрос? -- Индеец, как и я. Он хорошо говорит по-испански. -- Анхелика с явным ликованием потерла руки. -- Он должен был быть проводником у твоих друзей, но решил остаться. Теперь я знаю, почему. В голосе Анхелики была странная глубина; глаза ее блестели, и снова, как в день приезда, мне показалось, что она немного не в себе. -- Он с самого начала знал, что понадобится нам как проводник,-- сказала старуха. Веки ее опустились, словно у нее не осталось больше сил поднять их. Внезапно, будто испугавшись что уснет, она широко раскрыла глаза. -- И неважно, что ты мне сейчас скажешь. Я знаю, что ты пойдешь со мной. Эту ночь я лежала в гамаке, не в силах заснуть. По дыханию Анхелики я знала, что она спит. А я молилась, чтоб она не забыла о своем предложении взять меня с собой в джунгли. В голове у меня вертелись слова доньи Мерседес: "К тому времени, как ты вернешься, твои записи тебе уже не понадобятся". Может, у индейцев я проведу кое-какую полевую работу. При этой мысли мне стало весело. Магнитофона я с собой не взяла; не было у меня ни бумаги, ни карандашей -- только маленький блокнот и шариковая ручка. Я привезла фотоаппарат, но к нему было лишь три кассеты с пленкой. Я беспокойно завертелась в гамаке. Нет, у меня не было ни малейшего намерения отправляться в джунгли со старухой, которую я считала немного сумасшедшей, и индейцем, которого никогда в жизни не видела. И все же в этом переходе через джунгли был такой соблазн. Я без труда могла бы устроить себе небольшой отпуск. Никакие сроки меня не поджимали, никто меня не ждал. Друзьям я могла бы оставить письмо с объяснением своего внезапного решения. Да их это и не особенно встревожит. Чем больше я об этом думала, тем сильнее меня интриговала эта затея. Отец Кориолано, разумеется, снабдит меня достаточным количеством бумаги и карандашей. И, возможно, донья Мерседес была права. Старые записи о практике целительства могут оказаться ненужными, когда -- и если, -- закралась зловещая мысль, -- я вернусь из этого путешествия. Я выбралась из гамака и посмотрела на спящую тщедушную старуху. Словно почувствовав мой взгляд, ее веки затрепетали, губы зашевелились: -- Я не умру здесь, а умру среди моего народа. Мое тело сожгут, а мой пепел останется с ними. Глаза ее медленно раскрылись; они были тусклы, затуманены сном и ничего не выражали, но в ее голосе я уловила глубокую печаль. Я прикоснулась к ее впалым щекам. Она улыбнулась мне, но мысли ее были где-то далеко. Я проснулась, ощутив на себе чей-то взгляд. Анхелика сказала, что ждала, пока я проснусь. Она жестом пригласила меня взглянуть на лубяной коробок величиной с дамскую сумочку, стоявший рядом с ней. Она подняла плотно пригнанную крышку и с большим удовольствием принялась показывать мне каждый предмет, всякий раз взрываясь бурей радостных и удивленных восклицаний, словно видела их впервые в жизни. Там было зеркальце, гребешок, бусы из искусственного жемчуга, несколько пустых баночек из-под крема "Пондс", губная помада, пара ржавых ножниц, вылинявшая блузка и юбка. -- А это что, по-твоему, такое? -- спросила она, пряча что-то за спиной. Я созналась в своем невежестве, и она рассмеялась: -- Это моя книжка для письма. -- Она открыла блокнот с пожелтевшими от времени страницами. На каждой странице виднелись ряды корявых букв. -- Смотри. -- Достав из коробка карандашный огрызок, она стала выводить печатными буквами свое имя. -- Я научилась этому в другой миссии. Намного большей, чем эта. Там еще была школа. Это было много лет назад, но я не забыла, чему там научилась. -- Она снова и снова писала свое имя на поблекших страницах. -- Тебе нравится? -- Очень. -- Я зачарованно смотрела, как эта старая женщина сидит на корточках, сильно наклонись вперед и почти касаясь головой лежащего на земляном полу блокнота. Умудряясь сохранять равновесие в такой позе, она продолжала старательно выписывать буквы своего имени. Внезапно закрыв блокнот, она выпрямилась. -- Я побывала в городе,-- сказала она, глядя куда-то в окно. -- В городе полно людей и все на одно лицо. Сначала мне это нравилось, но потом я быстро устала. Слишком за многим надо было уследить. Да еще столько шума. Говорили не только люди, но и вещи. -- Она помолчала, нахмурившись и изо всех сил стараясь сосредоточиться; все морщины на ее лице обрисовались резче. Наконец она сказала: -- Город мне совсем не понравился. Я спросила, в каком городе она была и в какой миссии выучилась писать свое имя. Она посмотрела на меня так, словно не расслышала вопросов, и продолжала свой рассказ. Как и раньше, она начала путать место и время событий, временами сбиваясь на родной язык. То и дело она смеялась, повторяя одно и то же: -- Я не отправлюсь на небеса отца Кориолано. -- Ты всерьез собираешься идти к своему народу? -- спросила я. -- А ты не думаешь, что двум женщинам опасно отправляться в лес? Ты хоть знаешь дорогу? -- Конечно, знаю, -- сказала она, резко выходя из состояния, близкого к трансу. -- Старухе бояться нечего. -- Но я-то не старуха. Она погладила меня по волосам. -- Ты не старуха, но у тебя волосы цвета пальмовых волокон и глаза цвета неба. Ты тоже будешь в безопасности. -- Я уверена, что мы заблудимся, -- тихо сказала я. -- Ты даже не помнишь, как давно ты в последний раз видела свой народ. Ты сама мне говорила, что они все дальше уходят в лес. -- С нами идет Милагрос, -- убежденно заявила Анхелика. -- Он хорошо знает лес. Он знает обо всех людях, какие живут в джунглях. -- Анхелика начала укладывать свои пожитки в лубяной коробок. -- Пойду-ка я поищу его, чтобы мы смогли тронуться в путь как можно скорее. Тебе надо будет дать ему что-нибудь. -- У меня нет ничего такого, что ему бы хотелось, -- сказала я. -- Может, я договорюсь с друзьями, чтобы они оставили привезенные с собой мачете в миссии для Милагроса. -- Отдай ему свой фотоаппарат, -- предложила Анхелика. -- Я знаю, что он хочет иметь фотоаппарат не меньше, чем еще одно мачете. -- А он знает, как пользоваться фотоаппаратом? -- Не знаю. -- Она хихикнула, прикрыв рот ладонью. -- Он мне как-то сказал, что хочет делать снимки белых людей, которые приезжают в миссию поглазеть на индейцев. Я отнюдь не жаждала расставаться с фотоаппаратом. Он был хороший и очень дорогой. Я пожалела, что не взяла с собой другого, подешевле. -- Я отдам ему фотоаппарат, -- сказала я в надежде, что когда объясню Милагросу, как сложно им пользоваться, он сам выберет мачете. -- Чем меньше нести, тем лучше, -- сказала Анхелика, со стуком захлопывая крышку коробка. -- Все это я отдам какой-нибудь здешней женщине. Мне оно больше не понадобится. Когда идешь с пустыми руками, никому от тебя ничего не нужно. -- Я хотела бы взять гамак, который ты мне дала, -- пошутила я. -- А что, неплохая мысль, -- посмотрела на меня Анхелика и кивнула. -- Ты беспокойно спишь и, наверное, не сможешь спать в гамаках из лыка, как мой народ. -- Взяв коробок, она собралась уходить из комнаты. -- Я вернусь, когда разыщу Милагроса. Допивая свой кофе, отец Кориолано смотрел на меня так, словно впервые видел. Опершись о стул, он с большим усилием поднялся с места. Он глядел на меня в полной растерянности, не говоря ни слова. Это было молчание старого человека. Увидев, как он провел по лицу негнущимися скрюченными пальцами, я впервые осознала, какой он, в сущности, хилый старик. -- Вы с ума сошли, собираясь идти в джунгли с Анхеликой, -- сказал он наконец. -- Она очень стара; далеко она не зайдет. Пеший переход по лесу -- это вам не экскурсия. -- С нами пойдет Милагрос. Глубоко задумавшись, отец Кориолано отвернулся к окну, то и дело дергая себя за бороду. -- Милагрос отказался идти с вашими друзьями. Не сомневаюсь, что он и Анхелику откажется вести в джунгли. -- Он пойдет. -- Моя уверенность была совершенно необъяснимой. Она полностью противоречила всякому здравому смыслу. -- Странный он человек, хотя и вполне надежный, -- задумчиво сказал отец Кориолано. -- Он был проводником в разных экспедициях. И все же... -- Отец Кориолано снова сел и, наклонившись ко мне, продолжал: -- Вы не готовы идти в джунгли. Вы даже не представляете, с какими трудностями и опасностями связано такое предприятие. У вас даже обуви подходящей нет. -- Разные люди, побывавшие в джунглях, говорили мне, что для этого нет ничего лучше теннисных туфель. Они, не сжимаясь, быстро высыхают на ногах, и от них не бывает волдырей. Отец Кориолано пропустил мое замечание мимо ушей. -- Почему вы так хотите идти? -- спросил он раздраженно. -- Мистер Барт отведет вас на встречу с шаманом Макиритаре; вы увидите сеанс исцеления, и вам не надо будет так далеко ходить. --Я ив самом деле не знаю, почему хочу туда идти, -- беспомощно сказала я, посмотрев на него. -- Возможно, я хочу увидеть нечто большее, чем сеанс исцеления. Собственно, я хотела попросить вас дать мне бумагу и карандаши. -- А как же ваши друзья? Что я им скажу? Что вы просто взяли и исчезли вместе с выжившей из ума старухой? -- спрашивал он, наливая себе еще кофе. -- Я здесь вот уже тридцать лет и ни разу не слышал о таком нелепом плане. Время сиесты уже прошло, но в миссии все еще царила тишина, когда я растянулась в своем гамаке в тени густо сплетенных ветвей и зубчатых листьев двух деревьев "i"pomarosa."/i" Вдалеке я увидела высокую фигуру мистера Барта, направлявшегося к миссии. Странно, подумала я, ведь он обычно приходил по вечерам. А потом я догадалась, зачем он пришел. Он присел на корточки у ступенек, ведущих на веранду неподалеку от места, где я лежала, и закурил одну из привезенных моими друзьями сигарет. Мистеру Барту, похоже, было не по себе. Он встал и прошелся туда-сюда, словно часовой на посту. Я совсем было собралась его позвать, когда он заговорил сам с собой, выдыхая слова с дымом. Он почесал белую щетину на подбородке, поскреб один ботинок о другой, чтобы счистить налипшую грязь, будто пытался избавиться от не дававших ему покоя мыслей. -- Вы пришли рассказать мне об алмазах, которые нашли в Гран-Сабана? -- спросила я вместо приветствия, надеясь развеять меланхолическое выражение в его добродушных карих глазах. Он затянулся сигаретой и выпустил дым через нос короткими клубами. Выплюнув несколько табачных крошек, прилипших к кончику языка, он спросил: -- Почему вы хотите идти с Анхеликой в лес? -- Я уже говорила отцу Кориолано, что не знаю. Мистер Барт тихо повторил мои слова, но уже с вопросительной интонацией. Закурив очередную сигарету, он медленно выпустил дым, глядя, как его завитки постепенно тают в прозрачном воздухе. -- Идемте-ка пройдемся, -- предложил он. Мы не спеша шли по берегу реки, где огромные переплетенные корни выползали из земли, словно изваяния из дерева и ила. Теплая липкая влажность очень скоро пропитала всю мою кожу. Из-под толстого слоя веток и листьев мистер Барт вытащил каноэ, столкнул его в воду и жестом велел мне сесть в него. Он направил лодку прямо через реку, держа курс на небольшую заводь на левом берегу, которая давала некоторую защиту от мощного течения. Точными сильными движениями он направлял каноэ против течения, пока мы не добрались до узкого притока. Бамбуковые заросли уступили место мрачной густой растительности, бесконечной стене деревьев, тесно столпившихся у самого берега. Корневища и ветви нависали над водой; по деревьям ползли лианы, словно змеи обвиваясь вокруг стволов, стремясь сокрушить их в смертельной хватке. -- Ага, вот она, -- сказал мистер Барт, указав на просвет в этой, казалось бы, непроницаемой стене. Мы протащили лодку по болотистому берегу и надежно привязали к стволу дерева. Солнце едва пробивалось сквозь густую листву; чем дальше я шла сквозь заросли следом за мистером Бартом, тем больше все краски сливались в прозрачную зелень. Лианы и ветки цеплялись за меня как живые. Жара здесь уже не была такой сильной, но из-за липкой влажности одежда пристала ко мне, как слизь. Вскоре лицо мое покрылось слоем растительной трухи и паутины, от которой шел запах разложения. -- Это и есть тропа? -- недоверчиво спросила я, чуть не вступив в лужу зеленоватой воды. Ее поверхность кишела сотнями насекомых, беспокойно суетящихся в мутной жиже. Куда-то улетели вспугнутые птицы, и в этой сплошной зелени я не смогла различить ни их цвета, ни величины, а только услышала их возмущенные крики в знак протеста против нашего вторжения. Я поняла, что мистер Барт старается напугать меня. Мысль о том, что он, возможно, ведет меня в другую католическую миссию, тоже приходила мне в голову. -- Это и есть тропа? -- спросила я еще раз. Мистер Барт резко остановился перед деревом, таким высоким, что его верхние ветви, казалось, задевали небо. Ползучие растения тянулись вверх, обвиваясь вокруг ствола и веток. -- Я собирался преподать вам урок и напугать до полусмерти,-- мрачно сказал мистер Барт. -- Но все, что я готовился вам сказать, сейчас прозвучало бы глупо. Так что передохнем немного и пойдем обратно. Мистер Барт позволил лодке плыть по течению, берясь за весло лишь тогда, когда ее заносило слишком близко к берегу. -- Джунгли -- это мир, который невозможно себе представить,-- сказал он.--Яне могу вам его описать, хотя так часто испытывал его на своей шкуре. Это дело личное. Опыт каждого человека уникален и не похож на другие. Вместо того чтобы вернуться в миссию, мистер Барт пригласил меня к себе домой. Это была большая круглая хижина с конической крышей из пальмовых листьев. Внутри было довольно темно; свет попадал внутрь только через небольшой вход и прямоугольное окно в крыше с люком из пальмовых листьев, который открывался с помощью блока из сыромятной кожи. Посреди хижины висели два гамака. Вдоль побеленных стен стояли корзины, полные книг и журналов; над ними висели калабаши, кухонная утварь, мачете и ружье. С одного из гамаков поднялась нагая молодая женщина. Она была высока ростом, полногруда, с широкими бедрами, но лицо ее было лицом ребенка, круглым и гладким, с раскосыми темными глазами. Улыбнувшись, она потянулась за платьем, висевшим у плетеного опахала для раздувания огня. -- Кофе? -- спросила она по-испански, усаживаясь у очага на земляной пол, уставленный алюминиевыми кастрюлями и сковородками. -- Вы хорошо знаете Милагроса? -- спросила я у мистера Барта после того, как он познакомил меня со своей женой, и все мы расселись в гамаках, причем мы с молодой женщиной сели вдвоем в один гамак. -- Трудно сказать, -- ответил он, берясь за стоящую на полу кружку с кофе. -- Он приходит и уходит; он как река. Он никогда не останавливается и, похоже, никогда не отдыхает. Как далеко Милагрос уходит, как долго он там остается, этого никто не знает. Все, что я слышал, -- это то, что какие-то белые люди забрали его в юности из родного племени. Рассказывает он об этом всегда по-разному. То он говорит, что это были сборщики каучука, то -- что это были миссионеры, а в другой раз может сказать, что это были старатели, ученые. Неважно, кто это был, но с ними он путешествовал много лет. -- А из какого он племени? Где живет? -- Он из племени Макиритаре, -- сказал мистер Барт. -- Но никто не знает, где он живет. Время от времени он возвращается к своим сородичам. Но из какой он деревни, я не знаю. -- Анхелика ушла его искать. Интересно, знает ли она, где его можно найти? -- Знает наверняка, -- сказал мистер Барт. -- Они очень близки. Я не удивлюсь, если они окажутся в каком-то родстве. -- Он поставил кружку на землю, выбрался из гамака и на мгновение исчез в густом кустарнике рядом с хижиной. Спустя несколько секунд мистер Барт появился снова с небольшой жестянкой в руках. -- Откройте ее, -- сказал он, вручая мне жестянку. Внутри был маленький кожаный мешочек. -- Алмазы?-- спросила я, пробуя его на ощупь. Мистер Барт, улыбнувшись, кивнул и жестом пригласил меня подсесть к нему поближе на земляном полу. Он снял рубашку, расстелил на полу и попросил меня высыпать на нее содержимое мешочка. Я едва могла скрыть разочарование. Эти камни не сверкали; они были скорее похожи на мутный кварц. -- Вы уверены, что это алмазы?-- спросила я. -- Совершенно уверен, -- ответил мистер Барт, кладя мне в ладонь камень величиной с ягодный помидор. Если его как следует огранить, получится очень славное колечко. -- Вы здесь нашли эти алмазы? -- Нет, -- рассмеялся мистер Барт. -- Недалеко от Сьерра Паримы, много лет назад. -- Полуприкрыв глаза, он стал раскачиваться взад-вперед. Щеки его покрывала багровая сетка склеротических сосудов, щетина на подбородке была чуть влажной. -- Давным-давно единственной целью в моей жизни было найти алмазы, чтобы вернуться домой богачом. -- Мистер Барт тяжело вздохнул, уставясь глазами куда-то за пределы хижины. -- А потом в один прекрасный день я понял, что моя мечта разбогатеть, так сказать, пересохла; она перестала быть навязчивой идеей, да и сам я уже не хотел возвращаться в мир, который знал когда-то. И я остался здесь. -- В глазах мистера Барта блеснули слезы, когда он сделал жест в сторону алмазов. -- С ними -- Он часто замигал, потом взглянул на меня и улыбнулся. -- Я люблю их, как люблю эти края. Я так много хотела у него спросить, но побоялась вконец его расстроить. И мы умолкли, прислушиваясь к ровному, тихому журчанию реки. Мистер Барт заговорил снова: -- А знаете, антропологи и миссионеры одного поля ягода. Для этой земли плохи и те, и другие. Антропологи даже лицемернее; они жульничают и лгут ради того, чтобы заполучить нужную информацию. По-моему, они свято верят, что во имя науки всякие средства хороши. Нет, нет, не перебивайте меня, -- предупредил мистер Барт, замахав рукой у меня перед лицом. -- Антропологи, -- продолжал он тем же резким тоном, -- жаловались мне на заносчивость миссионеров, на их бесцеремонное и высокомерное отношение к индейцам. А сами-то хороши, никто так нагло не сует нос в дела других людей, как они, да еще так, будто имеют на это полное право. -- Мистер Барт глубоко вздохнул, словно эта вспышка исчерпала его силы. Опасаясь новой вспышки, я решила не защищать антропологов и утешилась разглядыванием алмаза, лежавшего у меня на ладони. -- Очень красивый, -- сказала я, возвращая камень. -- Оставьте его себе, -- сказал он и начал собирать остальные камешки. Один за другим он бросал их в кожаный мешочек. -- Боюсь, что не смогу принять такой ценный подарок, -- хихикнула я и в свое оправдание добавила: -- Я не ношу драгоценностей. -- А вы не считайте это ценным подарком. Считайте его талисманом. Это только горожане считают его драгоценностью, -- сказал он небрежно, сжав мои пальцы на камне. -- Он принесет вам удачу. -- Он поднялся, расправив ладонями отсыревшие сзади штаны, и растянулся в гамаке. Молодая женщина снова наполнила наши кружки. Потягивая приторно сладкий кофе, мы смотрели, как с приходом сумерек выбеленные стены приобретают пурпурный оттенок. Тени не успели вырасти, потому что сразу же упала темнота. Меня разбудила Анхелика, прошептавшая на ухо: -- Мы выходим утром. -- Что? -- мгновенно проснувшись, я выпрыгнула из гамака. -- Я думала, что на поиски Милагроса у тебя уйдет пара дней. Сейчас я соберусь в дорогу. Анхелика рассмеялась. -- Соберусь? Нечего тебе собирать. Вторую пару твоих трусиков и топ я отдала мальчишке-индейцу. Две пары тебе ни к чему. Иди-ка лучше спать. Завтра будет долгий день. Милагрос ходит быстро. -- Не могу я спать, -- взволнованно сказала я. -- Скоро начнет светать. Я напишу записку друзьям. Надеюсь, гамак и тонкое одеяло поместятся у меня в рюкзаке. А что с едой? -- Отец Кориолано отложил для нас на завтра сардины и маниоковые лепешки. Я понесу их в корзине. -- Ты говорила с ним этим вечером? Что он сказал? -- Он сказал, что все в руках Божьих. Когда зазвонил к службе церковный колокол, я уже полностью собралась в дорогу. В первый раз со дня приезда в миссию я пошла к мессе. Индейцы и "i"racionales"/i" заполнили деревянные скамьи. Они смеялись и болтали, словно на пирушке. Отцу Кориолано пришлось довольно долго их унимать, прежде чем он смог начать мессу. Сидевшая рядом со мной женщина пожаловалась, что отец Кориолано всегда умудряется разбудить ее младенца свои громким голосом. Младенец и в самом деле заплакал, но не успел раздаться его первый громкий вопль, как женщина выпростала грудь и прижала ее ко рту ребенка. Опустившись на колени, я подняла глаза к изображению Девы над алтарем. На Ней было расшитое золотом голубое одеяние. Лицо было поднято к небесам, глаза голубые, щеки бледные, а рот темно-красный. На одной руке у Нее сидел младенец Христос; другую руку, белую и нежную, Она протягивала к этим странным дикарям у Ее ног.

"b"Глава 3"/b"
Милагрос с мачете в руке вел нас по узкой тропе вдоль реки. Сквозь дырявую красную рубаху просвечивала его мускулистая спина. Защитного цвета штаны, закатанные до колен и подвязанные выше пояса шнурком, делали его на вид ниже его среднего роста. Он шел резвым шагом, опираясь на внешние края стоп, узких в пятке и веером расширявшихся к пальцам. Коротко стриженые волосы и широкая тонзура на макушке делали его похожим на монаха. Перед тем как идти дальше по тропе, уводящей в лес, я остановилась и оглянулась. За рекой, почти скрытая в излучине, лежала миссия. Пронизанная сиянием утреннего солнца, она, казалось, стала чем-то неосязаемым. Я почувствовала странную отчужденность не только от этого места и людей, с которыми провела минувшую неделю, но и от всего, что было столь привычно мне прежде. Я ощутила в себе какую-то перемену, словно переправа через реку стала отметиной в судьбе, поворотным пунктом. Что-то, видимо, отразилось на моем лице, потому что поймав на себе взгляд Анхелики, я уловила в нем тень сочувствия. -- Уже далеко, -- сказал Милагрос, остановившись рядом с нами. Сложив руки на груди, он блуждал взглядом по реке. Ослепительно сверкавший на воде утренний свет отражался на его лице, придавая ему золотистый оттенок. У него было угловатое, костлявое лицо, которому маленький нос и полная нижняя губа придавали неожиданное выражение ранимости, резко контрастировавшее с мешками и морщинами вокруг раскосых карих глаз. Они неуловимо напоминали глаза Анхелики, в них было такое же вневременное выражение. В полном молчании мы зашагали под громадами деревьев по тропам, затерянным в густом кустарнике, сплошь увитом лианами, в переплетении веток, листвы, ползучих растений и корней. Паутина невидимой вуалью липла к моему лицу. Перед глазами у меня была одна лишь зелень, а единственным запахом был запах сырости. Мы перешагивали и обходили упавшие стволы, переходили ручьи и болота в тени высоких бамбуковых зарослей. Иногда впереди меня шел Милагрос; иногда это была Анхелика со своей высокой узкой корзиной за плечами, которая удерживалась на своем месте надетой на голову специальной лубяной повязкой. Корзина была наполнена тыквенными сосудами, лепешками и жестянками сардин. Я не имела представления, в каком направлении мы идем. Солнца я не видела -- только его свет, сочащийся сквозь густую листву. Вскоре шея у меня занемела от глядения вверх, в немыслимую высь недвижных деревьев. Одни лишь стройные пальмы, неукротимые в своем вертикальном порыве к свету, казалось, расчищали серебристыми верхушками редкие заплатки чистого неба. -- Мне надо передохнуть, -- сказала я, тяжело плюхнувшись на ствол упавшего дерева. По моим часам шел уже четвертый час дня. Мы без остановок шагали вот уже больше шести часов. -- Я умираю от голода. Передав мне калабаш из своей корзины, Анхелика присела рядом со мной. -- Наполни его,-- сказала она, указав подбородком на протекавший поблизости неглубокий ручей. Сев посреди потока на корточки с широко расставленными ногами и упершись ладонями в бедра, Милагрос наклонялся вперед, пока его губы не коснулись воды. Он напился, не замочив носа. -- Пей,-- сказал он, выпрямившись. Ему, должно быть, около пятидесяти, подумала я. Однако неожиданная грация плавных движений делала его намного моложе. Он коротко усмехнулся и побрел вниз по течению ручья. -- Осторожно, не то искупаешься! -- воскликнула Анхелика с насмешливой улыбкой. Вздрогнув от ее голоса, я потеряла равновесие и бултыхнулась в воду вниз головой. -- Не получится у меня напиться так, как это сделал Милагрос, -- небрежно сказала я, отдавая ей наполненный сосуд. -- Лучше уж мне пить из калабаша. Усевшись возле нее, я сняла промокшие теннисные туфли. Тот, кто сказал, что такая обувь лучше всего годится для джунглей, никогда не топал в ней шесть часов подряд. Мои ноги были стерты и покрылись волдырями, коленки исцарапаны и кровоточили. -- Не так уж плохо, -- сказала Анхелика, осмотрев мои стопы. Она легонько провела ладонью по подошвам и покрытым волдырями пальцам. -- У тебя ведь отличные жесткие подошвы. Почему бы тебе не идти босиком? Мокрые туфли только еще сильнее размягчат стопы. Я посмотрела на свои подошвы; они были покрыты толстой ороговевшей кожей в результате многолетних занятий каратэ. -- А вдруг я наступлю на змею? -- спросила я. -- Или на колючку? -- Хотя ни одна рептилия мне еще не попадалась, я замечала, как Милагрос и Анхелика время от времени останавливаются и вытаскивают засевшие в ступнях колючки. -- Надо быть круглым дураком, чтобы наступить на змею, -- сказала она, сталкивая мои ноги со своих колен. -- А по сравнению с москитами колючки тоже не так уж плохи. Тебе еще повезло, что эти мелкие твари не кусают тебя так, как этих "i"racionales."/i" Она потерла мои ладони и руки, словно надеясь отыскать в них ответ на эту загадку. -- Интересно, почему это? Еще в миссии Анхелика изумлялась тому, как я, подобно индейцам, сплю без москитной сетки. -- У меня зловредная кровь, -- сказала я с усмешкой. Встретив ее озадаченный взгляд, я пояснила, что еще ребенком часто уходила с отцом в джунгли искать орхидеи. Он неизменно бывал искусан москитами, мухами и вообще всякими кусачими насекомыми. Но меня они почему-то никогда не донимали. А однажды отца даже укусила змея. -- И он умер? -- спросила Анхелика. -- Нет. Это вообще был очень необычный случай. Та же змея укусила и меня. Я вскрикнула сразу вслед за отцом. Он решил было, что я его разыгрываю, пока я не показала ему крохотные красные пятнышки на ноге. Только моя нога не распухла и не побагровела, как у него. Друзья отвезли нас в ближайший город, где моему отцу ввели противозмеиную сыворотку. Он болел много дней. -- А ты? -- А со мной ничего не было, -- сказала я и добавила, что именно тогда его друзья и пошутили, что у меня зловредная кровь. Они, в отличие от доктора, не верили, что змея истощила весь запас, яда на первый укус, а того, что осталось, было недостаточно, чтобы причинить мне какойто вред. Еще я рассказала Анхелике, как однажды меня искусали семь ос, которых называют "i"mata caballo --"/i" убийцами лошадей. Доктор подумал, что я умру. Но у меня только поднялась температура, и несколько дней спустя я поправилась. Никогда прежде я не видела, чтобы Анхелика так внимательно слушала, слегка наклонившись вперед, словно боясь упустить каждое слово. -- Меня тоже однажды укусила змея, -- сказала она. -- Люди подумали, что я умру. -- Она помолчала немного, задумавшись, потом ее лицо сморщилось в робкой улыбке. -- Как по-твоему, она тоже успела на кого-то извести свой яд? -- Конечно, так оно и было, -- сказала я, тронув ее иссохшие руки. -- А может, у меня тоже зловредная кровь, -- сказала она, улыбнувшись. Она была так тщедушна и стара. На мгновение мне показалось, что она может растаять среди теней. -- Я очень старая, -- сказала Анхелика, посмотрев на меня так, словно я произнесла свою мысль вслух. -- Мне давно уже пора бы умереть. Я заставила смерть долго ждать. -- Она отвернулась и стала смотреть, как муравьиное войско уничтожает какой-то куст, отгрызая целые куски листьев и унося их в челюстях. -- Я знала, что именно ты доставишь меня к моему народу, знала с той самой минуты, как тебя увидела. -- Наступило долгое молчание. Она либо не хотела говорить больше, либо пыталась найти подходящие слова. Она посмотрела на меня, загадочно улыбаясь. -- Ты это тоже знала, иначе тебя бы здесь не было, -- наконец сказала она с полной убежденностью. На меня напал нервный смешок; всегда ей удавалось смущать меня этим своим особым блеском глаз. -- Я не знаю толком, что я здесь делаю, -- сказала я. --Яне знаю, зачем иду вместе с тобой. -- Ты знала, что тебе предназначено сюда приехать, -- настаивала Анхелика. Было в этой ее уверенности нечто такое, что пробудило во мне охоту поспорить. Согласиться с нею было не так просто, особенно если учесть, что я и сама не знала, с какой стати бреду по джунглям Бог весть куда. -- Честно говоря, у меня вообще не было намерения куда-либо идти, -- сказала я. -- Ты же помнишь, я даже не отправилась, как планировала, с друзьями вверх по реке охотиться на аллигаторов. -- Вот об этом я и говорю, -- убеждала она меня так, словно разговаривала с бестолковым ребенком. -- Ты нашла повод отменить поездку, чтобы получить возможность пойти со мной. -- Она положила костлявые ладони мне на голову. -- Поверь мне. Мне-то не пришлось долго над этим раздумывать. И тебе тоже. Решение пришло в ту минуту, когда ты попалась мне на глаза. Чтобы подавить смех, я уткнулась лицом в колени старой женщины. Спорить с ней было бесполезно. К тому же она, возможно, права, подумала я. Я и сама не находила этому объяснения. -- Я долго ждала, -- продолжала Анхелика. -- Я уже почти забыла, что ты должна ко мне приехать. Но как только я тебя увидела, я поняла, что тот человек был прав. Не то чтобы я в нем когда-нибудь сомневалась, но он сказал мне об этом так давно, что я уже начала думать, что упустила свой случай. -- Какой человек? -- спросила я, подняв голову с ее колен. -- Кто тебе сказал, что я приеду? -- В другой раз расскажу. -- Анхелика пододвинула корзину и достала большую лепешку. -- Давай-ка поедим, -- добавила она и открыла банку с сардинами. Настаивать не было смысла. Если уж Анхелика решила молчать, нечего было и думать заставить ее заговорить снова. Не утолив любопытства, я довольствовалась изучением аккуратного ряда жирных сардин в густом томатном соусе. Я видела такие же в супермаркете Лос-Анжелеса; одна моя подруга обычно покупала их для своего кота. Я подцепила одну пальцем и размазала по куску белой лепешки. -- Где, интересно, может быть Милагрос, -- сказала я, вгрызаясь в сэндвич с сардинкой. На вкус он был совсем неплох. Анхелика не ответила; она и есть ничего не стала. Время от времени она лишь пила воду из тыквенного сосуда. В уголках ее рта держалась едва заметная улыбка, и мне захотелось узнать, о чем таком могла задуматься эта старая женщина, что пробудило такую тоску в ее глазах. Внезапно 46 она уставилась на меня, словно очнувшись от сна. -- Смотри, -- сказала она, толкнув меня локтем. Перед нами стоял мужчина, совершенно нагой, за исключением повязок из хлопковой пряжи на предплечьях и шнурка поперек талии, петлей охватывавшего крайнюю плоть и подвязывавшего таким образом пенис к животу. Его тело сплошь было покрыто коричневато-красными узорами. В одной руке он держал лук и стрелы, в другой -- мачете. -- Милагрос? -- наконец выдавила я, когда первый шок миновал. Все-таки узнала я его с трудом. И не только из-за его наготы; он как бы стал выше ростом, мускулистее. Красные зигзагообразные полосы, спускающиеся со лба по щекам, поперек носа и вокруг рта, заострили черты его лица, напрочь стирая всякую уязвимость. Помимо чисто физической перемены было что-то еще, чего я не могла точно определить. Словно избавившись от одежды "i"racionales,"/i" он сбросил какой-то невидимый груз. Милагрос расхохотался во все горло. Смех, вырывавшийся, казалось, из самой глубины его существа, сотрясал все тело. Раскатисто разносясь по лесу, он смешался с тревожными криками испуганно взлетевшей стайки попугаев. Присев передо мной на корточки, он резко оборвал смех и сказал: -- А ты меня почти не узнала. -- Он придвинул свое лицо к моему, так что мы коснулись друг друга носами, и спросил: -- Хочешь, я тебе раскрашу лицо? -- Да, -- сказала я, доставая фотоаппарат из рюкзака. -- Только можно я сначала тебя сфотографирую? -- Это мой фотоаппарат, -- решительно заявил он, потянувшись за ним. -- Я думал, что ты оставила его для меня в миссии. -- Я хотела бы им воспользоваться, пока буду находиться в индейской деревне. Я стала учить его, как пользоваться фотоаппаратом, с того, что вставила кассету с пленкой. Он очень внимательно слушал мои пояснения, кивая головой всякий раз. когда я спрашивала, все ли он понял. Вдаваясь во все подробности обращения с этим хитроумным устройством, я надеялась сбить его с толку. -- А теперь давай я тебя сфотографирую, чтобы ты видел, как надо держать камеру в руках. -- Нет, нет. -- Он живо остановил меня, выхватив камеру. Без каких-либо затруднений он открыл заднюю крышку и вынул пленку, засветив ее. -- Ты же пообещала, что он мой. Только я один могу делать им снимки. Лишившись дара речи, я смотрела, как он вешает фотоаппарат себе на грудь. На его нагом теле камера выглядела настолько нелепо, что меня разобрал смех. А он принялся карикатурными движениями наводить фокус, ставить диафрагму, нацеливать объектив куда попало, разговаривая при этом с воображаемыми объектами съемок, требуя, чтобы те то подошли поближе, то отодвинулись. Мне ужасно захотелось дернуть за шнурок на его шее, на котором висели колчан со стрелами и палочка для добывания огня. -- Без пленки у тебя никаких снимков не получится, -- сказала я, отдавая ему третью, последнюю кассету. --А я не говорил, что хочу делать снимки. -- Он с ликующим видом засветил и эту пленку, потом очень аккуратно вложил фотоаппарат в кожаный футляр. -- Индейцы не любят, когда их фотографируют, -- серьезно сказал он, повернулся к корзине Анхелики и, порывшись в ее содержимом, вытащил небольшой тыквенный сосуд, обвязанный вместо крышки кусочком шкуры какого-то животного. -- Это "i"оното,--"/i" сказал он, показывая мне пасту красного цвета. На вид она была жирной и издавала слабый, не поддающийся определению аромат. -- Это цвет жизни и радости, -- сказал он. -- А где ты оставил свою одежду? -- поинтересовалась я, пока он откусывал кусочек лианы длиной с карандаш. -- Ты живешь где-то поблизости? Занятый разжевыванием одного из кончиков лианы, пока тот не превратился в подобие кисточки, Милагрос не счел нужным отвечать. Он плюнул на "i"оното"/i" и стал размешивать кисточкой красную пасту, пока та не размякла. Точной твердой рукой он нарисовал волнистые линии у меня на лбу, по щекам, подбородку и шее, обвел кругами глаза и разукрасил руки круглыми точками. -- Где-то неподалеку есть индейская деревня? --Нет. -- Ты живешь сам по себе? -- Почему ты задаешь так много вопросов? -- Раздраженное выражение, усиленное резкими чертами его раскрашенного лица, сопровождалось возмущением в голосе. Я открыла рот, что-то промямлила, но побоялась сказать, что мне важно узнать о нем и об Анхелике побольше: чем больше я буду знать, тем мне будет спокойнее. -- Меня учили быть любопытной, -- сказала я чуть погодя, чувствуя, что он не поймет того легкого беспокойства, которое я пыталась сгладить своими вопросами. Мне казалось, что узнав их ближе, я приобрету в какой-то мере чувство владения ситуацией. Пропустив мимо ушей мои последние слова, Милагрос искоса с улыбкой взглянул на меня, придирчиво изучил раскраску на лице и разразился громким хохотом. Это был веселый, заразительный смех, смех ребенка. -- Светловолосая индеанка,-- только и сказал он, утирая слезы с глаз. Все мои мимолетные опасения улетучились, и я расхохоталась вместе с ним. Внезапно смолкнув, Милагрос наклонился и прошептал мне на ухо какое-то непонятное слово. -- Это твое новое имя, -- с серьезным видом сказал он, прикрыв мне ладонью рот, чтобы я не повторила его вслух. Повернувшись к Анхелике, он шепнул это имя и ей на ухо. Покончив с едой, Милагрос знаком велел нам идти дальше. Я быстро обулась, не обращая внимания на волдыри. То взбираясь на холмы, то спускаясь в долины, я не различала ничего, кроме зелени, -- бесконечной зелени лиан, листвы, ветвей и острых колючек, где все часы были часами сумерек. Я уже не задирала голову, чтобы поймать взглядом небо в просветах между листвой, а довольствовалась его отражением в лужах и ручьях. Прав был мистер Барт, когда говорил мне, что джунгли -- это мир, который невозможно себе представить. Я все еще не могла поверить, что шагаю сквозь эту бесконечную зелень неведомо куда. В моем мозгу вспыхивали жуткие рассказы антропологов о свирепых и воинственных индейцах из диких племен. Мои родители были знакомы с несколькими немецкими исследователями и учеными, побывавшими в джунглях Амазонки. Ребенком я завороженно слушала их истории об охотниках за головами и каннибалах; все они рассказывали разные случаи, когда им удавалось избежать верной смерти, лишь спасая жизнь больному индейцу, как правило, вождю племени или его родственнику. Одна немецкая супружеская пара с маленькой дочерью, вернувшаяся из двухлетнего путешествия по джунглям Южной Америки, произвела на меня самое сильное впечатление. Мне было семь лет, когда я увидела собранные ими в странствиях предметы материальной культуры и фотографии в натуральную величину. Совершенно очарованная их восьмилетней дочерью, я ходила за ней по пятам по уставленному пальмами залу в фойе "Сирз Билдинг" в Каракасе. Не успела я толком разглядеть коллекцию луков и стрел, корзин, колчанов, перьев и масок, развешанных по стенам, как она потащила меня к укромной нише. Присев на корточки, она вытащила изпод кучи пальмовых листьев красный деревянный ящик и открыла его ключом, висевшим у нее на шее. -- Это дал мне один мой друг-индеец, -- сказала она, доставая оттуда маленькую сморщенную голову. -- Это "i"тсантса,"/i" ссохшаяся голова врага, -- добавила она, поглаживая, словно кукле, длинные темные волосы. Преисполнившись благоговения, я слушала ее рассказы о том, как она не боялась находиться в джунглях, и что на самом деле все было не так, как рассказывали ее родители. -- Индейцы не были ни ужасными, ни свирепыми, -- серьезно сказала она, взглянув на меня большими глубокими глазами, и я ни на секунду не усомнилась в ее словах. -- Они были добрые и очень смешливые. Они были моими друзьями. Я не могла вспомнить имя девочки, которая, пережив все то, что пережили ее родители, не восприняла этого с их страхами и предубеждениями. Фыркнув от смеха, я едва не споткнулась об узловатый корень, затаившийся под скользким мхом. -- Ты разговариваешь сама с собой? -- голос Анхелики прервал мои воспоминания. -- Или с лесными духами? -- А такие есть? -- Да. Духи живут среди всего этого, -- сказала она негромко, поведя вокруг рукой. -- В гуще сплетенных лиан, вместе с обезьянами, змеями, пауками и ягуарами. -- Ночью дождя не будет, -- уверенно заявил Милагрос, втянув в себя воздух, когда мы остановились у какихто валунов на берегу мелкой речушки. По ее спокойным прозрачным водам здесь и там плыли розовые цветы с деревьев, стоявших на другом берегу, словно часовые. Я сняла обувь, стала болтать стертыми в кровь ногами в благодатной прохладе и смотреть, как небо, вначале золотисто-алое, становилась постепенно оранжевым, потом багряным и, наконец, темно-фиолетовым. Вечерняя сырость принесла с собой запахи леса, запах земли, жизни и тления. Еще до того, как темнота вокруг нас сгустилась окончательно, Милагрос сделал два лубяных гамака, обоими концами привязав их к веревкам из лиан. Не скрывая удовольствия, я смотрела, как он подвешивает мой веревочный гамак между этими очень неудобными на вид лубяными люльками. Предвкушая интересное зрелище, я присматривалась к действиям Милагроса. Он снял со спины колчан и палочку для добывания огня. Велико же было мое разочарование, когда сняв кусок обезьяньей шкурки, прикрывавшей колчан, он достал из него коробок спичек и поджег собранный Анхеликой хворост. -- Кошачья еда, -- проворчала я, принимая из рук Милагроса жестянку сардин. Мой первый ужин в джунглях, как я себе представляла, должен был состоять из мяса только что добытого на охоте тапира или броненосца, отлично пропеченного над жарким потрескивающим костром. А эти тлеющие веточки лишь подняли в воздух тонкую струйку дыма, слабый огонек едва освещал наше ближайшее окружение. Скупой свет костра заострил черты Милагроса и Анхелики, заполнив впадины тенями, высветив виски, выдающиеся надбровные дуги, короткие носы и высокие скулы. Интересно, подумала я, почему свет костра делает их такими похожими? -- Вы не родня друг другу? -- спросила я наконец, озадаченная этим сходством. -- Да, -- сказал Милагрос. -- Я ее сын. -- Ее сын! -- повторила я, не веря своим ушам. А я-то думала, что он ее младший родной или двоюродный брат; на вид ему было лет пятьдесят. -- Тогда ты только наполовину Макиритаре? Оба они захихикали, словно над ведомой лишь им одним шуткой. -- Нет, он не наполовину Макиритаре, -- сказала Анхелика, давясь от смеха. -- Он родился, когда я еще была с моим народом. -- Больше она не сказала ни слова, а лишь придвинула свое лицо к моему с вызывающим и в то же время задумчивым выражением. Я нервно шевельнулась под ее пристальным взглядом, заволновавшись, не мог ли мой вопрос ее обидеть. Должно быть, любопытство -- это моя благоприобретенная черта, решила я. Я жаждала узнать о них все, а они ведь никогда не расспрашивали меня обо мне. Казалось, для них имеет значение лишь то, что мы находимся вместе в лесу. В миссии Анхелика не проявила никакого интереса к моему прошлому. Ни она не хотела, чтобы и я что-нибудь знала о ее прошлом, за исключением нескольких рассказов о ее жизни в миссии. Утолив голод, мы растянулись в гамаках; наши с Анхеликой гамаки висели поближе к огню. Вскоре она уснула, подобрав ноги под платье. В воздухе потянуло прохладой, и я предложила взятое с собой тонкое одеяло Милагросу, которое тот охотно принял. Светляки огненными точками освещали густую тьму. Ночь звенела криками сверчков и кваканьем лягушек. Я не могла заснуть; усталость и нервное напряжение не давали мне расслабиться. По ручным часам с подсветкой я следила, как медленно крадется время, и вслушивалась в звуки джунглей, которые уже не в состоянии была различать. Какие-то существа рычали, свистели, крякали и выли. Под моим гамаком прокрадывались тени -- так же беззвучно, как само время. Пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь тьму, я села в гамаке и часто замигала, не соображая, то ли я сплю, то ли бодрствую. За колючим кустарником бросились врассыпную обезьяны со светящимися в темноте глазами. Какие-то звери с оскаленными мордами уставились на меня с нависающих ветвей, а гигантские пауки на тонких, как волосинки, ногах ткали у меня на глазах свою серебристую паутину. Чем больше я смотрела, тем сильнее меня охватывал страх. А когда моему взору предстала нагая фигура, целящаяся из натянутого лука в черноту неба, по спине у меня покатились калачи холодного пота. Явственно услышав характерный свист летящей стрелы, я прикрыла рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. -- Не надо бояться ночи, -- сказал Милагрос, коснувшись ладонью моего лица. Это была крепкая мозолистая ладонь; она пахла землей и корнями. Он подвесил свой гамак над моим, так что сквозь полоски луба я чувствовала тепло его тела. Он тихонько повел разговор на своем родном языке; потекла длинная вереница ритмичных, монотонных слов, заглушившая все прочие лесные звуки. Мною постепенно овладело ощущение покоя, и глаза начали смыкаться. Когда я проснулась, гамак Милагроса уже не висел над моим. Ночные звуки, теперь еле слышные, все еще таились где-то среди окутанных туманом пальм, бамбука, безымянных лиан и растений-паразитов. Небо еще было бесцветным; оно лишь слегка посветлело, предвещая погожий день. Присев над костром, Анхелика подкладывала хворост и раздувала тлеющие угли, возрождая их к новой жизни. Улыбнувшись, она жестом подозвала меня. -- Я слышала тебя во сне, -- сказала она. -- Тебе было страшно? -- Ночью лес совсем другой, -- ответила я чуть смущенно. -- Должно быть, я слишком устала. Кивнув, она сказала: -- Посмотри на свет. Видишь, как он отражается с листка на листок, пока не спустится на землю к спящим теням. Вот так рассвет усыпляет ночных духов. -- Анхелика погладила лежащие на земле листья. -- Днем тени спят. А по ночам они пляшут во мраке. Не зная, что ответить, я глуповато улыбнулась.-- А куда ушел Милагрос? -- спросила я немного погодя. Анхелика не ответила; она поднялась во весь рост и огляделась. -- Не бойся джунглей, -- сказала она и, подняв руки над головой, заплясала мелкими подпрыгивающими шажками и стала подпевать низким монотонным голосом, неожиданно сорвавшимся на высокий фальцет. -- Пляши вместе с ночными тенями и засыпай с легким сердцем. Если позволишь теням запугать себя, они тебя погубят. -- Голос ее стих до бормотания и, повернувшись ко мне спиной, она 54 неторопливо пошла к реке. Вода, в которую я нагишом плюхнулась посреди ручья, оказалась прохладной; в тихих заводях отражался первый утренний свет. Я смотрела, как Анхелика собирает хворост, каждую веточку, как ребенка, укладывая на сгиб локтя. Должно быть, она крепче, чем выглядит, подумала я, споласкивая намыленные шампунем волосы. Но тогда, возможно, она вовсе не так стара, как показалось на первый взгляд. Отец Кориолано говорил мне, что к тридцати годам индейские женщины нередко уже бабушки. Доживших до сорока считают старухами. Я выстирала бывшую на мне одежду, напялила ее на шест поближе к костру и надела длинную майку, доходившую мне почти до колен. В ней было удобнее, чем в облегающих джинсах. -- Ты хорошо пахнешь, -- сказала Анхелика, пробежав пальцами по моим мокрым волосам. -- Это из бутылочки? Я кивнула. -- Хочешь, я и тебе вымою волосы? С минуту поколебавшись, она быстро сняла платье. Тело ее было таким сморщенным, что на нем не оставалось ни дюйма гладкой кожи. Мне она напомнила одно из окаймлявших тропу чахлых деревьев с тонкими серыми стволами, почти ссохшихся, но все еще выбрасывающих зеленую листву на ветвях. Никогда прежде я не видела Анхелику нагой, потому что она ни днем, ни ночью не снимала своего ситцевого платья. Я уже не сомневалась, что ей гораздо больше сорока лет, что она и в самом деле глубокая старуха, как она мне говорила. Сидя в воде, Анхелика повизгивала и смеялась от удовольствия, громко плескалась и размазывала пену с волос по всему телу. Ковшиком из разбитого калабаша я смыла пену, вытерла ее тонким одеялом и расчесала гребнем темные короткие волосы, уложив завитки на висках. -- Жаль, что нет зеркала, -- сказала я. -- На мне еще осталась красная краска? -- Немножко, -- сказала Анхелика, придвигаясь к огню. -- Придется Милагросу снова разрисовать тебе лицо. -- Не пройдет и минуты, как мы обе пропахнем дымом, -- сказала я, поворачиваясь к лубяному гамаку Анхелики. Забираясь в него, я недоумевала, как она может в нем спать, не вываливаясь на землю. Его длины едва хватало для моего роста, а узок он был настолько, что и не повернуться. И все же, несмотря на впившиеся мне в голову и тело острые края лубяных полос, я неожиданно для себя задремала, глядя, как старая женщина разламывает собранный хворост на одинаковые по длине веточки. Странная тяжесть удерживала меня в том раздвоенном состоянии, которое не было ни сном, ни явью. Сквозь прикрытые веки я видела красное солнце. Где-то слева я ощущала присутствие Анхелики, с тихим бормотанием подкладывающей ветки в огонь, и присутствие леса вокруг, все дальше и дальше втягивающего меня в свои зеленые глубины. Я позвала старую женщину по имени, но с моих губ не слетел ни один звук. Я звала снова и снова, но из меня лишь выплывали беззвучные формы, взлетая и падая на ветерке, как мертвые мотыльки. Потом слова начали звучать без всякого участия губ, будто в насмешку над моим желанием знать и задавать тысячи вопросов. Они взрывались в моих ушах, их отзвуки трепетали вокруг меня, словно пролетающая по небу стайка попугаев. Почувствовав вонь паленой шерсти, я открыла глаза. На грубо сколоченной решетке, примерно в одном футе над огнем лежала обезьяна с хвостом, передними и задними лапами. Я тоскливо покосилась на корзину Анхелики, в которой было еще полно сардин и маниоковых лепешек. Милагрос спал в гамаке, его лук стоял у дерева, колчан и мачете лежали рядом на земле на расстоянии вытянутой руки. -- Это все, что он добыл? -- спросила я у Анхелики, выбираясь из гамака. В надежде, что жаркое никогда не будет готово, я добавила: -- Долго она еще будет печься? С нескрываемым весельем Анхелика блаженно мне улыбнулась. -- Еще немного, -- ответила она. -- Это тебе понравится больше, чем сардины. Милагрос руками разделал жареную обезьяну, вручив мне ее голову, самый лакомый кусочек. Не в силах заставить себя высосать мозг из разрубленного черепа, я выбрала себе кусочек хорошо прожаренной ляжки. Она была жилистой, жесткой и по вкусу напоминала чуть горьковатую дичь. Покончив с обезьяньим мозгом, пожалуй, с несколько преувеличенным удовольствием, Милагрос и Анхелика принялись поедать ее внутренности, которые пеклись в углях завернутыми в толстые веерообразные листья. Каждый кусочек перед тем" как отправить в рот, они обмакивали в золу. Я сделала то же самое со своим кусочком мяса и к своему удивлению обнаружила, что оно стало чуть подсоленным. То, что мы не доели, было завернуто в листья, крепко обвязало лианами и уложено в корзину Анхелики до следующей трапезы.

"b"Глава 4"/b"
Следующие четыре дня и ночи, казалось, слились друг с другом; мы шагали, купались и спали. Чем-то они походили на сон, в котором причудливой формы деревья и лианы повторялись, словно образы, бесконечно отраженные в невидимых зеркалах. Эти образы исчезали при выходе на поляны или к берегам речек, где солнце палило вовсю. На пятый день волдыри у меня на ногах пропали. Милагрос разрезал мои туфли и приладил к стелькам размягченные волокна каких-то плодов. Каждое утро он заново подвязывал к моим стопам эти самодельные сандалии, и мои ноги, словно по собственной воле, топали вслед за Милагросом и старухой. Мы все шли молча по тропам, окаймленным сплошной листвой и колючими зарослями в человеческий рост. Мы проползали под нижними ветвями подлеска или расчищали себе путь сквозь стены из лиан и веток, выбираясь оттуда с перепачканными и исцарапанными лицами. Временами я теряла из виду моих провожатых, но легко находила дорогу по веточкам, которые Милагрос имел обыкновение надламывать на ходу. Мы переходили речки и ручьи по подвесным мостам из лиан, прикрепленных к деревьям на обоих берегах. На вид это были настолько ненадежные сооружения, что всякий раз, переходя очередной мост, я боялась, что он не выдержит нашего веса. Милагрос смеялся и уверял меня, что его народ хоть и неважно плавает, зато искусен в строительстве мостов. Кое-где нам попадались в грязи на тропах следы человеческих ног, что по словам Милагроса свидетельствовало о наличии по соседству индейской деревни. Но мы ни разу не подошли ни к одной из них, так как он хотел, чтобы мы дошли до цели без всяких остановок. -- Если бы я шел один, я бы уже давно был на месте, -- говорил Милагрос всякий раз, когда я спрашивала, скоро ли мы придем в деревню Анхелики. И взглянув на нас, он сокрушенно добавлял: -- С женщинами быстро не походишь. Но против нашего неспешного темпа Милагрос не возражал. Мы часто разбивали лагерь задолго до сумерек, гденибудь на широком речном берегу. Там мы купались в прогретых солнцем заводях и обсыхали на громадных гладких валунах, торчащих из воды. Мы сонно смотрели на неподвижные облака, которые так медленно изменяли форму, что спускались сумерки, прежде чем они полностью меняли свое обличье. Именно в эти ленивые предвечерние часы я размышляла о причинах, побудивших меня удариться в эту немыслимую авантюру. Может, это ради осуществления какой-то моей фантазии? А может быть, я пряталась от какой-то ответственности, которая стала для меня непосильной? Не упускала я из виду и возможности того, что Анхелика могла меня околдовать. С каждым днем мои глаза все больше привыкали к вездесущей зелени. Вскоре я начала различать синих и красных попугаев ара, редко попадавшихся туканов с черными и желтыми клювами. Однажды я даже заметила тапира, бредущего напролом через подлесок в поисках водопоя. В конечном счете он оказался нашим очередным блюдом. Обезьяны с рыжеватым мехом следовали за нами по макушкам деревьев, исчезая лишь тогда, когда на нашем пути встречались реки с водоскатами и тихими протоками, в которых отражалось небо. Глубоко в зарослях, на обросших мхом поваленных деревьях, росли красные и желтые грибы, настолько хрупкие и нежные, что рассыпались в цветную пыль при малейшем прикосновении. Я было пыталась сориентироваться по встречавшимся нам крупным рекам, надеясь, что они будут соответствовать тем, которые я помнила из учебников географии. Но всякий раз, когда я спрашивала их названия, они не совпадали с теми, какие я знала, поскольку Милагрос называл их индейские имена. По ночам при слабом свете костра, когда земля, казалось, источала белый туман, и я чувствовала на лице влагу ночной росы, Милагрос начинал низким гнусавым голосом рассказывать мифы своего народа. Анхелика широко раскрывала глаза, словно стараясь не столько внимательно слушать, сколько не уснуть, и обычно минут десять сидела прямо, а потом крепко засыпала. А Милагрос рассказывал до глубокой ночи, оживляя в памяти времена, когда в лесу обитали некие существа -- отчасти духи, отчасти животные, отчасти люди -- существа, насылавшие мор и наводнения, наполнявшие лес дичью и плодами и учившие людей охоте и земледелию. Любимым мифом Милагроса была история об аллигаторе Ивраме, который до того, как стать речным животным, ходил и разговаривал, как человек. Ивраме был хранителем огня и прятал его у себя в пасти, не желая делиться с другими. Тогда лесные обитатели решили устроить аллигатору роскошный пир, ибо знали, что только заставив его расхохотаться, они смогут похитить огонь. Они рассказывали ему одну шутку за другой, пока, наконец, Ивраме не выдержал и не разразился громким хохотом. Тогда в его раскрытую пасть влетела маленькая птичка, схватила огонь и улетела высоко на священное дерево. Оставляя нетронутым основное содержание мифов, которые он выбирал для рассказа, Милагрос видоизменял их и приукрашивал по своему вкусу. Он вставлял в них подробности, не приходившие ему прежде в голову, добавлял собственные суждения, возникавшие по ходу повествования. -- Сны, сны, -- каждую ночь говорил Милагрос, заканчивая свои истории. -- Кто видит сны, тот долго живет. Наяву ли это было, во сне ли? Спала я или бодрствовала, когда услышала, как зашевелилась Анхелика? Невнятно что-то пробормотав, она села. Еще не очнувшись от сна, она отвела прилипшую к лицу прядь волос, огляделась и подошла к моему гамаку. Она смотрела на меня необычайно пристально; глаза ее казались огромными на худом морщинистом лице. Она открыла рот; из ее гортани полились странные звуки, а все тело затряслось. Я протянула руку, но там не было ничего -- одна лишь неясная тень, удаляющаяся в заросли. -- Старая женщина, куда ты уходишь? -- услышала я собственный голос. Ответа не было -- лишь стук капель тумана, осевшего на листьях. На мгновение я увидела ее еще раз -- такой, как в тот же день видела ее купающейся в реке; а потом она растаяла в густом ночном тумане. Не в силах остановить ее, я видела, как она исчезла в расщелине, скрытой в земле. И сколько я ни искала, я не смогла найти даже ее платья. Это всего лишь сон, уговаривала я себя и продолжала искать ее в потемках, в окутанной туманом листве. Но от нее не осталось даже следа. Я проснулась в сильной тревоге, с колотящимся сердцем. Солнце уже высоко поднялось над верхушками деревьев. Никогда еще с начала нашего похода я не спала так допоздна, и не потому, что я не хотела спать, -- просто Милагрос требовал, чтобы мы поднимались с рассветом. Анхелики не было; не было ни ее гамака, ни корзины. Под деревом стояли лук и стрелы Милагроса. Странно, подумала я. До сих пор он никогда без них не уходил. Должно быть, он ушел со старой женщиной собирать плоды или орехи, которые нашел вчера, повторяла я про себя, пытаясь загасить растущую тревогу. Не зная, что делать, я подошла к краю воды. Никогда прежде они не уходили вдвоем, оставив меня одну. На другом берегу реки стояло дерево, бесконечно одинокое, его ветви склонились над водой, удерживая на весу целую сеть ползучих растений, на которой виднелись нежные красные цветы. Они походили на мотыльков, попавшихся в гигантскую паутину. Стайка попугаев шумно расселась на лианах, тянувшихся, казалось, прямо из воды, безо всякой видимой опоры, потому что невозможно было разглядеть, к какому дереву они прикреплены. Я начала подражать крикам попугаев, но они явно не замечали моего присутствия. Лишь когда я зашла в воду, они взлетели, раскинувшись по небу зеленой дугой. Я ждала, пока солнце не скрылось за деревьями, а кроваво-красное небо не залило реку своим огнем. Я рассеянно подошла к гамаку, поворошила золу, пытаясь оживить костер. Прямо мне в лицо вперилась янтарными глазами зеленая змея, и я онемела от ужаса. Покачивая головкой в воздухе, она, казалось, была напугана не меньше меня. Затаив дыхание, я вслушивалась, как она шуршала опавшей листвой, медленно исчезая в густом сплетении корней. У меня уже не осталось сомнений, что Анхелику я никогда больше не увижу. Я не хотела плакать, но уткнувшись лицом в сухие листья, не смогла сдержать слез. -- Куда же ты ушла, старая женщина? -- шептала я те же слова, что и во сне. Я позвала ее по имени сквозь огромное зеленое море зарослей. Из-за старых деревьев не донеслось никакого ответа. Они были немыми свидетелями моей печали. В густеющих сумерках я еле разглядела фигуру Милагроса. С почерневшим от золы лицом и телом, он замер передо мной, немного постоял, выдерживая мой взгляд, а потом глаза его закрылись, ноги подкосились, и он устало рухнул на землю. -- Ты похоронил ее? -- спросила я, перекинув его руку себе через плечо, чтобы втащить его на мой гамак. Мне это удалось с большим трудом -- сначала перекинула туловище, потом ноги. Он открыл глаза и поднял руку к небу, словно мог дотянуться к далеким облакам. -- Ее душа вознеслась на небо, в дом грома, -- с трудом выдавил он. -- Огонь высвободил ее душу из костей, -- добавил он и тут же крепко уснул. Охраняя его беспокойный сон, я увидела, как перед моими усталыми глазами выросла призрачная чаща деревьев. В ночной тьме эти химерические деревья казались реальнее и выше пальм. Печали больше не было. Анхелика исчезла в моем сне, стала частицей настоящих и призрачных деревьев. Теперь она вечно будет скитаться среди духов исчезнувших зверей и мифических существ. Перед самым рассветом Милагрос взял лежавшие на земле мачете, лук и стрелы. С отрешенным видом он забросил за спину колчан и, ни слова не говоря, направился в заросли. Я поспешила следом, боясь потерять его в полумраке. Часа два мы шли молча, а потом Милагрос резко остановился на краю лесной прогалины. -- Дым мертвых вреден для женщин и детей, -- сказал он, указав на сложенный из бревен погребальный костер. Он уже частично обрушился, и в золе виднелись почерневшие кости. Сев на землю, я стала смотреть, как Милагрос подсушивает над небольшим костром ступу, сделанную им из куска дерева. Со смесью ужаса и какого-то жуткого любопытства я неотступно следила за тем, как Милагрос просеивает золу, выбирая из нее кости Анхелики. Потом он принялся толочь их в ступе тонким шестом, пока те не превратились в черно-серый порошок. -- С дымом костра ее душа добралась к дому грома, -- сказал Милагрос. Была уже ночь, когда он наполнил наши тыквенные сосуды истолченными костями и замазал их вязкой смолой. -- Жаль, что она не смогла заставить смерть подождать еще самую малость, -- сказала я с тоской. -- Это не имеет значения, -- сказал Милагрос, поднимая глаза от ступы. Лицо его было бесстрастно, но в черных глазах блестели слезы. Его нижняя губа дрогнула, потом скривилась в полуулыбку. -- Все, чего она хотела, -- это чтобы ее жизненная сущность снова стала частицей ее народа. -- Это не одно и то же, -- возразила я, не вполне понимая, что имеет в виду Милагрос. -- Ее жизненная сущность находится в ее костях, -- сказал он так, словно прощал мне мое невежество. -- Ее пепел вернется к ее народу, в лес. -- Ее нет в живых, -- настаивала я. -- Что толку от ее пепла, если она хотела увидеть свой народ? -- При одной мысли о том, что я никогда больше не увижу эту старую женщину, не услышу ее голоса и смеха, на меня снова нахлынула безудержная печаль. -- Она так и не рассказала, почему была уверена, что я пойду вместе с ней. Милагрос заплакал и, выбрав уголья из костра, стал тереть ими свое мокрое от слез лицо. -- Один наш шаман сказал Анхелике, что хотя она и покинула свою деревню, умрет она среди своего народа, а душа ее останется частью родного племени. -- Милагрос жестко взглянул на меня, словно я собиралась его перебить. -- Этот шаман уверил ее, что об этом позаботится девушка с волосами и глазами такого цвета, как у тебя. -- Но я думала, что ее народ никак не контактирует с белыми, -- сказала я. Слезы текли по лицу Милагроса, пока он объяснял, что в прежние времена его народ жил ближе к большой реке. -- Теперь о тех днях помнят лишь немногие оставшиеся в живых старики, -- сказал он тихо. -- А позднее мы стали все дальше и дальше уходить в лес. Я не вижу больше причины продолжать этот переход, подавленно думала я. Без этой старой женщины что мне делать среди ее народа? Она была главной причиной моего пребывания здесь. -- Что мне теперь делать? Ты отведешь меня обратно в миссию? -- спросила я и, увидев недоумение на лице Милагроса, добавила: -- Ведь принести ее пепел -- это не одно и то же. -- Это одно и то же, -- произнес он вполголоса. -- Для нее это было важнее всего, -- прибавил он, цепляя один из калабашей с пеплом мне на пояс. Мое тело на мгновение застыло, потом расслабилось, когда я заглянула в глаза Милагроса. Его почерневшее лицо было полно благоговения и печали. Мокрыми от слез щеками он прижался к моим щекам и подчернил их угольями. Я робко тронула калабаш, висевший у меня на поясе; он был легок, как смех старой женщины.

"b"Глава 5"/b"
Два дня мы, все убыстряя ход, без отдыха взбирались и спускались по склонам холмов. Я настороженно следила за безмолвной фигурой Милагроса, то появляющейся, то исчезающей в лесном сумраке. Торопливость его движений лишь усиливала мою неуверенность; временами мне хотелось заорать на него, чтобы он отвел меня обратно в миссию. День над лесом помрачнел, а тучи из белых стали сначала серыми, затем и вовсе почернели. Тяжко и давяще они нависли над кронами деревьев. Тишину взорвал оглушительный раскат грома; вода потоками хлынула на землю, с беспощадной яростью ломая ветки, срывая листву. Дав мне знак укрыться под гигантскими листьями, которые он успел нарезать, Милагрос присел на землю. Я же вместо того, чтобы подсесть к нему, сняла рюкзак, сняла висевший у меня на поясе сосуд с истолченными костями Анхелики и стащила с себя майку. Теплая вода благодатными струями забила по моему измученному телу. Намылив шампунем сначала голову, затем все тело, я смыла с кожи весь пепел, весь запах смерти. Я повернулась к Милагросу; его почерневшее лицо изможденно осунулось, а в глазах стояла такая печаль, что я пожалела о той поспешности, с какой принялась отмываться. Нервными движениями я стала стирать майку и, не глядя на него, спросила: -- Мы ведь уже почти дошли до деревни? -- По моему разумению, выйдя из миссии, мы прошагали далеко за сотню миль. -- Мы придем туда завтра, -- сказал Милагрос, разворачивая маленький сверток из обвязанных лианами листьев с жареным мясом. Уголки его рта приподнялись в лукавой улыбке и резче обозначили морщины вокруг раскосых глаз. -- То есть, если мы будем идти моим шагом. Дождь стихал. Тучи разошлись. Я глубоко задышала, наполняя легкие чистым свежим воздухом. Долго еще после того, как дождь прекратился, с листвы падали капли. Поймав отражение солнца, они ослепительно сверкали, словно осколки стекла. -- Я слышу, кто-то идет, -- прошептал Милагрос. -- Не шевелись. Я ничего не слышала -- ни птичьего голоса, ни шелеста листвы. Только я хотела сказать об этом, как треснула ветка, и на тропе перед нами появился нагой мужчина. Он был немного выше меня -- примерно пять футов четыре дюйма. Интересно, подумала я, что делает его более мощным на вид -- его мускулистая грудь или нагота. В руках у него был большой лук и несколько стрел. Лицо и тело были покрыты красными извилистыми линиями, которые тянулись по бокам вдоль ног и заканчивались точками вокруг колен. Чуть позади него на меня таращились две молодые женщины. В их широко раскрытых темных глазах замерло изумление. Пучки волокон, казалось, вырастали у них из ушей. В уголках рта и нижней губе торчали палочки величиной со спичку. Вокруг талии, на предплечьях, кистях рук и под коленками виднелись повязки из красных хлопковых волокон. Темные волосы были коротко острижены и так же, как у мужчины, на их макушках были выбриты широкие тонзуры. Никто не произнес ни слова, и страшно разволновавшись, я выкрикнула: -- "i"Шори нойе, шори нойе!"/i" Анхелика как-то советовала мне, повстречав в лесу индейцев, приветствовать их словами "Добрый друг, добрый друг!" -- "i"Айя, айя, шори, --"/i" ответил мужчина, подходя поближе. Его уши были украшены перьями, торчавшими из обоих концов коротких, с мой мизинец, тростинок, воткнутых в мочки. Он завел разговор с Милагросом, сильно жестикулируя, и то рукой, то кивком головы показывая на тропу, ведущую в заросли. Несколько раз подряд он поднимал руку над головой, вытянув пальцы так, будто хотел дотянуться до солнечного луча. Я сделала женщинам знак подойти ближе, но они с хихиканьем спрятались в кустах. Увидев бананы в висевших у них за плечами корзинах, я широко открыла рот и показала рукой, что хочу попробовать. Старшая из женщин осторожно подошла, не глядя на меня, отвязала корзину и отломила от грозди самый мягкий и желтый банан. Одним ловким движением она вынула изо рта палочки, впилась зубами в кожуру, надкусила ее вдоль, раскрыла и прямо мне под нос подсунула очищенный плод. Это был самый толстый банан странной треугольной формы, который я когда-либо видела. -- Очень вкусно, -- сказала я по-испански, поглаживая себя по животу. По вкусу он был похож на обычный банан, но оставил во рту толстый налет. Она подала мне еще два. Когда она начала очищать четвертый, я попыталась дать ей понять, что уже наелась. Улыбнувшись, она уронила недоочищенный банан на землю и положила руки мне на живот. Руки у нее были загрубевшие, но тонкие нежные пальцы были ласковы, когда она неуверенно потрогала мою грудь, плечи и лицо, словно желая убедиться, что я на самом деле существую. Она заговорила высоким гнусавым голосом, напомнившим мне голос Анхелики. Потом оттянула резинку моих трусов и подозвала свою товарку посмотреть. Только теперь я почувствовала смущение и попыталась отстраниться. Смеясь и радостно повизгивая, они обняли меня и принялись оглаживать спереди и сзади. Они были немного ниже меня ростом, но довольно плотно сложены; рядом с этими полногрудыми, широкобедрыми, с выпуклыми животами женщинами я выглядела совершенным ребенком. -- Они из деревни Итикотери, -- сказал по-испански Милагрос, повернувшись ко мне. -- Этева и две "i"его"/i" жены, и еще другие люди из деревни устроили на несколько дней лагерь на старом заброшенном огороде недалеко отсюда. Он взял лук и стрелы, оставленные было у дерева, и добавил: -- Дальше мы пойдем вместе с ними. Тем временем женщины обнаружили мою мокрую майку. Не успела я набросить ее на себя, как они в полном восторге стали тереть ее о свои раскрашенные лица и тела. Растянутая и вымазанная красной пастой "i"оното,"/i" она висела на мне, как огромный грязный рисовый мешок. Я уложила сосуд с пеплом в рюкзак, и когда вскинула его себе на спину, женщины неудержимо захихикали. Подошел Этева и встал рядом со мной; он окинул меня внимательным взглядом карих глаз, потом с широкой улыбкой, осветившей все лицо, провел пальцами по моим волосам. Точеный нос и нежный изгиб губ придавали его округлому лицу почти девичий облик. -- Я пойду с Этевой по следу тапира, которого он недавно засек, -- сказал Милагрос, -- а ты пойдешь с женщинами. Какое-то мгновение я таращилась на него, не веря своим ушам. -- Но... -- выдавила я наконец, не зная, что еще сказать. Должно быть, выглядела я очень забавно, потому что Милагрос расхохотался; его раскосые глаза почти скрылись между лбом и высокими скулами. Он положил руку мне на плечо, стараясь быть серьезным, но на губах его держалась озорная улыбка. -- Это народ Анхелики и мой народ, -- сказал он, вновь поворачиваясь к Этеве и двум его женам. -- Ритими ее внучатая племянница. Анхелика никогда ее не видела. Я улыбнулась обеим женщинам, а они кивнули так, словно поняли слова Милагроса. Смех Милагроса и Этевы еще какое-то время раздавался эхом среди лиан, а затем стих, когда они дошли до бамбуковых зарослей, окаймлявших тропу вдоль реки. Ритими взяла меня за руку и повела в гущу зелени. Я шла между Ритими и Тутеми. Мы молча шагали гуськом к заброшенным огородам Итикотери. Интересно, думала я, почему они ходят немного косолапо -- из-за тяжелого груза за спиной или потому, что это придает им большую устойчивость. Наши тени то росли, то укорачивались вместе со слабыми солнечными лучами, пробивавшимися сквозь кроны деревьев. Мои колени совершенно ослабели от усталости. Я неуклюже ковыляла, то и дело спотыкаясь о корни и ветки. Ритими обняла меня за талию, но это сделало ходьбу по узкой тропе еще неудобнее. Тогда она стащила у меня со спины рюкзак и затолкала его в корзину Тутеми. Меня охватила странная тревога. Мне захотелось забрать рюкзак, достать оттуда сосуд с пеплом и привязать его к себе на пояс. Я смутно почувствовала, что вот сейчас разорвалась какая-то связь. Если бы меня попросили выразить это чувство словами, я не смогла бы этого сделать. И все же я ощутила, что с этой минуты некое таинственное волшебство, перелитое в меня Анхеликой, растаяло. Солнце уже скрылось за деревьями, когда мы вышли на лесную прогалину. Среди всех прочих оттенков зелени я отчетливо разглядела светлую, почти прозрачную зелень банановых листьев. По краю того, что некогда было обширным огородом, выстроились полукругом задами к лесу треугольные по форме хижины. Жилища были открыты со всех сторон, кроме крыш из банановых листьев в несколько слоев. Словно по сигналу, нас мгновенно окружила толпа мужчин и женщин с широко раскрытыми глазами и ртами. Я вцепилась в руку Ритими; то, что она шла со мной через лес, как-то отличало ее от этих глазевших на меня людей. Обхватив за талию, она теснее прижала меня к себе. Резкий возбужденный тон ее голоса на минуту сдержал толпу. А затем сразу же их лица оказались всего в нескольких дюймах от моего. С их подбородков капала слюна, а черты искажала табачная жвачка, торчащая между деснами и нижними губами. Я начисто забыла о той объективности, с какой антрополог обязан подходить к иной культуре. В данный момент эти индейцы были для меня не чем иным, как кучкой уродливых грязных людей. Я закрыла глаза и тут же открыла, почувствовав на щеках прикосновение чьей-то сухой ладони. Это был старик. Заулыбавшись, он закричал: -- "i"Айя, сия, айиия, шори!"/i" Эхом повторяя его крик, все тут же бросились наперебой меня обнимать, чуть не раздавив от радости. Они умудрились стащить с меня майку. На лице и теле я почувствовала их руки, губы и языки. От них несло дымом и землей; их слюна, прилипшая к моему телу, воняла гнилыми табачными листьями. От омерзения я разрыдалась. Они настороженно отпрянули. Хотя слов я не понимала" их интонации явно свидетельствовали о недоумении. Уже вечером я узнала от Милагроса, как Ритими объяснила толпе, что нашла меня в лесу. Поначалу она приняла меня за лесного духа и боялась ко мне подойти. Только увидев, как я поедаю бананы, она убедилась, что я человек, потому что только люди едят с такой жадностью. Между гамаком Милагроса и моим, дымя и потрескивая, горел костер; он тускло освещал открытую со всех сторон хижину, оставляя в темноте сплошную стену деревьев. От этого красноватого света и дыма на мои глаза наворачивались слезы. Вокруг костра, касаясь друг друга плечами, тесно сидели люди. Их затененные лица казались мне совершенно одинаковыми; красные и черные узоры на телах словно жили своей собственной жизнью, шевелясь и извиваясь при каждом движении. Ритими сидела на земле вытянув ноги и левой рукой опиралась о мой гамак. Ее кожа в неверном свете костра отсвечивала мягкой глубокой желтизной, нарисованные на лице линии сходились к вискам, подчеркивая характерные азиатские черты. Хорошо были видны освобожденные от палочек дырочки в уголках ее рта, в нижней губе и в перегородке между широкими ноздрями. Почувствовав мой взгляд, она встретилась со мной глазами, и ее круглое лицо расплылось в улыбке. У нее были короткие квадратные зубы, крепкие и очень белые. Я стала задремывать под их тихий говор, но спала какими-то урывками, думая о том, что мог им рассказывать Милагрос, когда я то и дело просыпалась от их хохота.

"b"ЧАСТЬ ВТОРАЯ"/b"
"b"Глава 6"/b"
-- Когда ты думаешь вернуться? -- спросила я Милагроса шесть месяцев спустя, отдавая ему письмо, которое написала в миссию отцу Кориолано. В нем я кратко уведомляла его, что намерена пробыть у Итикотери еще по меньшей мере два месяца. Я просила его дать знать об этом моим друзьям в Каракасе; и самое главное, я умоляла его передать с Милагросом столько блокнотов и карандашей" сколько он сможет. -- Когда ты вернешься? -- спросила я еще раз. -- Недели через две, -- небрежно ответил Милагрос, упрятывая письмо в бамбуковый колчан. Должно быть, он заметил озабоченность у меня на лице, потому что добавил: -- Наперед никогда не скажешь, но я вернусь. Я проводила его взглядом по тропе, ведущей к реке. Он поправил висевший за спиной колчан и на мгновение обернулся ко мне, словно хотел сказать что-то еще. Но вместо этого лишь махнул на прощанье рукой. А я медленно направилась в "i"шабоно,"/i" миновав нескольких мужчин, занятых рубкой деревьев у края огородов. Я осторожно обходила валявшиеся на расчищенном участке стволы, стараясь не поранить ноги о куски коры и острые щепки, таящиеся в сухой листве. -- Он вернется, как только поспеют бананы, -- крикнул Этева, взмахнув рукой, как это только что сделал 75 Милагрос. -- Праздника он не пропустит. Улыбнувшись, я помахала ему в ответ и хотела было спросить, когда же будет этот праздник. Но в этом не было нужды, на этот вопрос он уже ответил, -- когда поспеют бананы. Колючие кустарники и бревна, которые каждую ночь нагромождались перед главным входом в "i"шабоно,"/i" были уже убраны. Было еще раннее утро, но почти все обращенные лицом к открытой круглой поляне хижины были пусты. Мужчины и женщины работали на расположенных поблизости огородах либо ушли в лес собирать дикие плоды, мед и дрова для очагов. Меня обступили несколько вооруженных миниатюрными луками и стрелами мальчишек. -- Смотри, какую ящерицу я убил, -- похвалился Сисиве, держа за хвост мертвое животное. -- Только это он и умеет -- стрелять ящериц, -- насмешливо заявил один из мальчишек, почесывая коленку пальцами другой ноги. -- И то почти всегда промахивается. -- Не промахиваюсь! -- крикнул Сисиве, покраснев от злости. Я погладила чуть отросшие волосы на его выбритой макушке. В солнечном свете волосы у него оказались не черными, а красновато-коричневыми. Подыскивая слова из своего небогатого запаса, я постаралась заверить его, что когда-нибудь он станет лучшим охотником в деревне. Сисиве, сыну Ритими и Этевы, было шесть, максимум семь лет от роду, потому что он еще не носил лобкового шнурка. Ритими, считавшая, что чем раньше подвязать пенис мальчика к животу, тем быстрее сын будет расти, постоянно заставляла его это делать. Но Сисиве отказывался, оправдываясь, что ему больно. Этева не настаивал. Его сын и так рос крепким и здоровым. Скоро уже, доказывал отец, Сисиве и сам поймет, что негоже мужчине показываться на людях без такого шнурка. Как большинство детей, Сисиве носил на шее кусочек пахучего корня, отгонявшего хворь, и как только стирались рисунки на его теле, его тут же заново раскрашивали пастой "i"оното."/i" Заулыбавшись, начисто позабыв о гневе, Сисиве взялся за мою руку и одним ловким движением вскарабкался на меня так, словно я была деревом. Он обхватил меня ногами за талию, откинулся назад и, вытянув руки к небу, крикнул: -- Смотри, какое оно голубое -- совсем как твои глаза! Из самого центра поляны небо казалось огромным. Его великолепия не затеняли ни деревья, ни лианы, ни листва. Густая растительность толпилась за пределами "i"шабоно,"/i" позади бревенчатых заграждений, охранявших доступ в деревню. Казалось, деревья терпеливо дожидаются своего часа, зная, что их вынудили отступить лишь на время. Потянув меня за руку, ребятишки свалили нас с Сисиве на землю. Первое время я не могла разобраться, кто чей родитель, потому что дети кочевали от хижины к хижине, ели и спали там, где им было удобно. Только о младенцах я точно знала, чьи они, так как они вечно висели подвязанными к телам матерей. Ни днем, ни ночью младенцы не проявляли никакого беспокойства независимо от того, чем занимались их матери. Не знаю, что бы я стала делать без Милагроса. Каждый день он по нескольку часов обучал меня языку, обычаям и верованиям своего народа, а я жадно записывала все это в блокноты. Разобраться, кто есть кто у Итикотери, было весьма непросто. Они никогда не называли друг друга по имени, разве что желая нанести оскорбление. Ритими и Этеву называли Отцом и Матерью Сисиве и Тешомы (детей разрешалось называть по имени, но как только они достигали половой зрелости, этого всячески избегали). Еще сложнее обстояли дела с мужчинами и женщинами из одного и того же рода, ибо они называли друг друга братьями и сестрами; мужчины и женщины из другого рода именовались зятьями и невестками. Мужчина, женившийся на женщине из данного рода, называл женами всех женщин из этого рода, но не вступал с ними в сексуальный контакт. Милагрос часто замечал, что приспосабливаться приходится не мне одной. Мое поведение, бывало, точно так же ставило Итикотери в тупик; для них я не была ни мужчиной, ни женщиной, ни ребенком, из-за чего они не знали, что обо мне думать, к чему меня отнести. Из своей хижины появилась старая Хайяма. Визгливым голосом она велела детям оставить меня в покое. -- У нее еще пусто в животе, -- сказала она и, приобняв за талию, повела меня к очагу в своей хижине. Стараясь не наступить и не споткнуться о какуюнибудь алюминиевую или эмалированную посудину (приобретенную путем обмена с другими деревнями), черепашьи панцири, калабаши и корзинки, в беспорядке валявшиеся на земляном полу, я уселась напротив Хайямы. Полностью вытянув ноги на манер женщин Итикотери и почесывая голову ее ручного попугая, я стала ждать еды. -- Ешь, -- сказала она, подавая мне печеный банан на обломке калабаша. С большим вниманием старуха следила за тем, как я жую с открытым ртом, то и дело причмокивая. Она улыбнулась, довольная тем, что я по достоинству оценила мягкий сладкий банан. Милагрос представил мне Хайяму как сестру Анхелики. Всякий раз, глядя на нее, я пыталась отыскать какое-то сходство с хрупкой старушкой, с которой я навеки рассталась в лесу. Ростом около пяти футов четырех дюймов, Хайяма была довольно высокой для женщин Итикотери. Она не только физически отличалась от Анхелики, не было у нее и легкости души, присущей ее сестре. В голосе и манерах Хайямы ощущалась жесткость, из-за чего я нередко чувствовала себя неуютно. А ее тяжелые обвислые веки вообще придавали лицу особо зловещее выражение. -- Ты останешься здесь, у меня, пока не вернется Милагрос, -- заявила старуха, подавая мне второй печеный банан. Чтобы ничего не отвечать, я набила рот горячей едой. Милагрос представил меня своему зятю Арасуве, вождю Итикотери, и всем прочим жителям деревни. Однако именно Ритими, повесив мой гамак в хижине, которую разделяла с Этевой и двумя детьми, заявила на меня свои права. -- Белая Девушка будет спать здесь, -- объявила она Милагросу, пояснив, что гамаки малышей Сисиве и Тешомы будут повешены вокруг очага Тутеми в соседней хижине. Никто не стал возражать против замысла Ритими. Молча, с чуть насмешливой улыбкой, Этева наблюдал за тем, как Ритими носилась между хижинами -- своей и Тутеми -- перевешивая гамаки привычным треугольником вокруг огня. На небольшом возвышении между двумя столбами, поддерживающими все жилище, она водрузила мой рюкзак среди лубяных коробов, множества разных корзин, топора, сосудов с "i"оното,"/i" семенами и кореньями. Самоуверенность Ритими основывалась не столько на том факте, что она была старшей дочерью вождя Арасуве от его первой, уже умершей жены, дочери старой Хайямы, и не столько на том, что она была первой и любимой женой Этевы, сколько на том, что Ритими знала, что, несмотря на порывистый нрав, все в "i"шабоно"/i" ее уважали и любили. -- Не могу больше, -- взмолилась я, когда Хайяма достала из огня очередной банан. -- У меня уже полон живот. И задрав майку, я выпятила живот, чтобы она видела, какой он полный. -- Твоим костям надо бы обрасти жиром, -- заметила старуха, разминая пальцами банан. -- У тебя груди маленькие, как у ребенка. -- Хихикнув, она подняла мою майку повыше. -- Ни один мужчина никогда тебя не захочет -- побоится, что ушибется о твои кости. Широко раскрыв глаза в притворном ужасе, я сделала вид, что жадно набрасываюсь на пюре. -- От твоей еды я уж точно стану толстой и красивой, -- пробубнила я с набитым ртом. Еще не обсохшая после купания в реке, в хижину вошла Ритими, расчесывая волосы тростниковым гребнем. Сев рядом, она обняла меня за шею и влепила пару звучных поцелуев. Я едва удержалась от смеха. Поцелуи Итикотери вызывали у меня щекотку. Они целовались совсем не так, как мы; всякий раз, приложившись ртом к щеке или шее, они делали фыркающий выдох, заставляя губы вибрировать. -- Ты не станешь перевешивать сюда гамак Белой Девушки, -- сказала Ритими, глядя на бабку. Решительность тона совсем не вязалась с просительно мягким выражением ее темных глаз. Не желая оказаться причиной спора, я дала понять, что не так уж важно, где будет висеть мой гамак. Поскольку стен между хижинами не было, мы жили практически под одной крышей. Хижина Хайямы стояла слева от Тутеми, а справа от нас была хижина вождя Арасуве, где он жил со своей старшей женой и тремя самыми младшими детьми. Две другие его жены со своими отпрысками занимали соседние хижины. Ритими вперила в меня немой молящий взгляд. -- Милагрос просил меня заботиться о тебе, -- сказала она, осторожно, чтобы не оцарапать кожу, пройдясь тростниковым гребнем по моим волосам. Прервав кажущееся бесконечным молчание, Хайяма наконец заявила: -- Можешь оставить свой гамак там, где он висит, но есть ты будешь у меня. Все сложилось очень удачно, подумала я. Этева и без того должен прокормить четыре рта. С другой стороны, о Хайяме хорошо заботился ее самый младший сын. Судя по количеству висящих под пальмовой крышей звериных черепов и банановых гроздей, ее сын был хорошим охотником и земледельцем. После съеденных утром печеных бананов вся семья собиралась за едой еще только один раз, перед закатом. В течение дня люди закусывали всем, что попадалось под руку, -- плодами, орехами, либо такими деликатесами, как жареные муравьи или личинки. Ритими тоже, казалось, была довольна договоренностью насчет питания. Она с улыбкой прошла в нашу хижину, сняла подаренную мне ею корзину, которая висела над моим гамаком, и достала из нее блокнот и карандаши. -- А теперь за работу, -- заявила она командирским тоном. В последние дни Ритими передавала мне науку о своем народе так же, как в течение шести минувших месяцев это делал Милагрос. Каждый день он несколько часов уделял тому, что я называла формальным обучением. Поначалу мне было очень трудно усвоить язык. Я обнаружила, что у него не только сильное носовое произношение, -- мне еще оказалось крайне сложно понимать людей, разговаривающих с табачной жвачкой во рту. Я попыталась было составить нечто вроде сравнительной грамматики, но отказалась от этой затеи, когда поняла, что у меня не только нет должной лингвистической подготовки, но и чем больше я старалась ввести в изучение языка рациональное начало, тем меньше могла говорить. Лучшими моими учителями были дети. Хотя они отмечали мои ошибки и с удовольствием заставляли повторять разные слова, они не делали осознанных попыток что-либо мне объяснять. С ними я могла болтать без умолку, нимало не смущаясь допущенных ошибок. После ухода Милагроса я все еще многого не понимала, но не могла надивиться тому, как легко стала общаться с остальными, научившись правильно понимать их интонации, выражения лиц, красноречивые движения рук и тел. В часы формального обучения Ритими водила меня в гости к женщинам то в одну, то в другую хижину, и мне разрешалось вдоволь задавать вопросы. Ошеломленные моим любопытством, женщины обо всем рассказывали легко, словно играя в какую-то игру. Если я чего-то не понимала, они раз за разом терпеливо повторяли свои объяснения. Я была благодарна Милагросу за создание прецедента. Любопытство не только считалось у них бестактностью, им вообще было не по душе, когда их расспрашивают. Несмотря на это, Милагрос всячески потакал тому, что называл моей странной причудой, заявив, что чем больше я узнаю о языке и обычаях Итикотери, тем скорее почувствую себя среди них как дома. Вскоре стало очевидно, что мне вовсе не нужно задавать так уж много прямых вопросов. Нередко мое самое невинное замечание вызывало такой встречный поток информации, о котором я и мечтать не могла. Каждый день перед наступлением темноты я с помощью Ритими и Тутеми просматривала собранные днем данные и пыталась привести их в некое подобие классификации по таким разделам, как социальная структура, культурные ценности, основные технологические приемы, и по иным универсальным категориям социального поведения человека. Однако, к моему глубокому разочарованию, была одна тема, которой Милагрос так и не затронул: шаманизм. Из своего гамака я наблюдала два сеанса исцеления, которые подробно впоследствии описала. -- Арасуве -- это великий "i"шапори, --"/i" сказал мне Милагрос, когда я наблюдала за первым ритуалом исцеления. -- Своими заклинаниями он взывает к помощи духов? -- спросила я, глядя, как зять Милагроса массирует, лижет и растирает простертое тело ребенка. Милагрос возмущенно зыркнул на меня. -- Есть такие вещи, о которых не говорят. -- Он резко поднялся с места и перед тем, как выйти из хижины, добавил: -- Не спрашивай о таких вещах. Будешь спрашивать -- не миновать тебе беды. Его ответ меня не удивил, но я не была готова к его неприкрытому гневу. Интересно, думала я, он не желает обсуждать эту тему из-за того, что я женщина, или потому, что шаманизм вообще является темой запретной. Тогда у меня не хватило смелости это выяснить. То. что я женщина, белая, да еще одна-одинешенька, само по себе внушало достаточные опасения. Мне было известно, что почти во всяком обществе знания, касающиеся практики шаманства и целительства, открываются исключительно посвященным. За время отсутствия Милагроса я ни разу не упомянула слова "шаманизм", однако целыми часами обдумывала, как бы получше об этом разузнать, не вызвав ни гнева, ни подозрений. Из моих заметок, сделанных на сеансах исцеления, явствовало, что согласно верованиям Итикотери, тело "i"шапори"/i" претерпевало некую перемену под воздействием нюхательного галлюциногена "i"эпены."/i" То есть шаман действовал, основываясь на убеждении, что его человеческое тело преображалось в некое сверхъестественное тело. В результате он вступал в контакт с лесными духами. Вполне очевидным для меня был бы приход к пониманию шаманизма через тело -- не как через объект, определяемый психохимическими законами, одушевленными стихиями природы, окружением или самой душой, а через понимание тела как суммы пережитого опыта, тела как экспрессивного единства, постигаемого через его жизнедеятельность. Большинство исследований на тему шаманизма, в том числе и мои, сосредоточиваются на психотерапевтических и социальных аспектах исцеления. Я подумала, что мой новый подход не только даст новое объяснение, но и предоставит мне способ узнать об исцелении, не вызывая подозрений. Вопросы, касающиеся тела, вовсе не обязательно должны быть связаны с шаманизмом. Я не сомневалась, что шаг за шагом понемногу раздобуду необходимые данные, причем Итикотери даже не заподозрят, что именно меня интересует на самом деле. Всякие угрызения совести по поводу непорядочности поставленной задачи быстро заглушались постоянными напоминаниями себе самой, что моя работа имеет большое значение для понимания незападных методов целительства. Странные, нередко эксцентричные методы шаманизма станут более понятными в свете совершенно иного интерпретационного контекста, что, в свою очередь, расширит антропологические познания в целом. -- Ты уже два дня не работала, -- сказала мне как-то Ритими, когда солнце перевалило за полдень. -- Ты не спрашивала про вчерашние песни и танцы. Разве ты не знаешь, что они очень важны? Если мы не будем петь и плясать, охотники вернутся без мяса к празднику. -- Нахмурившись, она бросила блокнот мне на колени. -- Ты даже ничего не рисовала в своей книжке. -- Я отдохну несколько дней, -- ответила я, прижимая блокнот к груди, словно самое дорогое, что у меня было. Не могла же я ей сказать, что каждая оставшаяся драгоценная страничка предназначалась исключительно для записей по шаманизму. Ритими взяла мои ладони в свои, внимательно их осмотрела и, сделав очень серьезную мину, заметила: -- Они очень устали, им надо отдохнуть. Мы расхохотались. Ритими всегда недоумевала, как я могу считать работой разрисовывание моей книжки. Для нее работа означала прополку сорняков на огороде, сбор топлива для очага и починку крыши "i"шабоно. --"/i" Мне очень понравились и песни, и пляски, -- сказала я. -- Я узнала твой голос. Он очень красивый. Ритими просияла. -- Я очень хорошо пою. -- В ее утверждении была очаровательная прямота и уверенность; она не хвастала, она лишь констатировала факт.-- Я уверена, что охотники придут с большой добычей, чтобы хватило накормить гостей на празднике. Согласно кивнув, я отыскала веточку и схематически изобразила на мягкой земле фигуру человека. -- Это тело белого человека,-- сказала я, обозначив основные внутренние органы и кости. -- Интересно, а как выглядит тело Итикотери? -- Ты, должно быть, и впрямь устала, если задаешь такие глупые вопросы, -- сказала Ритими, глядя на меня, как на полоумную. Она поднялась и пустилась в пляс, припевая громким мелодичным голосом: -- Это моя голова, это моя рука, это моя грудь, это мой живот, это моя... Вокруг нас моментально собралась толпа мужчин и женщин, привлеченных забавными ужимками Ритими. Смеясь и повизгивая, они принялись отпускать непристойные шутки насчет тел друг друга. Кое-кто из мальчишекподростков буквально катался по земле от хохота, держа себя за половые органы. -- Может еще кто-нибудь нарисовать свое тело так, как я нарисовала мое? -- спросила я. На мой вызов откликнулось несколько человек. Схватив кто деревяшку, кто веточку, кто сломанный лук, они стали рисовать на земле. Их рисунки резко отличались друг от друга, и не только в силу вполне очевидных половых различий, которые они всеми силами старались подчеркнуть, но еще и тем, что все мужские тела были изображены с крохотными фигурками в груди. Я с трудом скрывала радость. По моему разумению, это должны были быть те самые духи, которых призывал Арасуве своими заклинаниями перед тем, как приступить к сеансу исцеления. -- А это что такое? -- спросила я как можно небрежнее. -- Это лесные "i"хекуры,"/i" которые живут в груди у мужчины, -- ответил один из мужчин. -- Все мужчины "i"шапори? --"/i" В груди у каждого мужчины есть "i"хекура, --"/i" ответил тот же мужчина. -- Но заставить их себе служить может только настоящий "i"шапори."/i" И только великий "i"шапори"/i" может приказать своим "i"хекурам"/i" помочь больному или отразить колдовство враждебного "i"шапори. --"/i" Изучая мой рисунок, он спросил: -- А почему на твоем рисунке тоже есть "i"хекуры,"/i" даже в ногах? Ведь у женщин их не бывает. Я пояснила, что это никакие не духи, а внутренние органы и кости, и они тут же дополнили ими свои рисунки. Удовлетворившись тем, что узнала, я охотно составила компанию Ритими, собравшейся в лес за дровами, что было самой трудоемкой и нелюбимой женской обязанностью. Топлива всегда не хватало, потому что огонь в очагах поддерживался постоянно. В тот же вечер, давно взяв себе это за правило, Ритими тщательно осмотрела мои ноги на предмет колючек и заноз. Убедившись, что таковых нет, она удовлетворенно оттерла их ладонями дочиста. -- Интересно, преображаются ли как-то тела "i"шапори,"/i" когда на них воздействует "i"эпена, --"/i" сказала я. Важно было получить подтверждение из их же уст, поскольку изначальной предпосылкой моего теоретического построения было то, что шаман действует на основании неких предположений, связанных с телом. Мне нужно было знать, все ли эти люди разделяют подобные предположения, и являются ли они осознанными или подсознательными по своей природе. -- Ты видела вчера Ирамамове? -- спросила Ритими. -- Ты видела, как он ходил? Его ноги не касались земли. Он очень могущественный "i"шапори."/i" Он стал большим ягуаром. -- Он никого не исцелил, -- мрачно заметила я. Меня разочаровало то, что брат Арасуве считается великим шаманом. Пару раз я видела, как он колотил свою жену. Утратив интерес к разговору, Ритими отвернулась и начала приготовления к нашему вечернему ритуалу. Сняв корзину с моими пожитками с небольшого возвышения в глубине хижины, она поставила ее на землю. Один за другим она доставала оттуда различные предметы и, подняв высоко над головой, ожидала, пока я их назову. Тогда вслед за мной она повторяла название по-испански, затем по-английски, а ей начинал вторить вечерний хор жен вождя и нескольких других женщин, каждый вечер собиравшихся в нашей хижине. Я удобно устроилась в гамаке, а пальцы Тутеми принялись прядь за прядью перебирать мои волосы в поисках воображаемых вшей; я-то не сомневалась, что у меня их нет -- пока нет. На вид Тутеми была пятьюшестью годами младше Ритими, которой, по-моему, было около двадцати. Она была выше ростом и крупнее, а живот ее округляла первая беременность. Она была робка и застенчива. Я часто замечала в ее глазах какое-то печальное, отсутствующее выражение, и временами она разговаривала сама с собой, словно размышляя вслух. -- Вши, вши! -- закричала Тутеми, прервав англоиспанскую декламацию женщин. -- Дай-ка мне посмотреть, -- сказала я, в полной уверенности, что она шутит. -- Разве вши белые? -- спросила я, разглядывая крошечных белых жучков на ее пальце. Я всегда считала, что они темные. -- Белая Девушка -- белые вши! -- с лукавым видом сказала Тутеми. С явным удовольствием она хрустнула ими на зубах и проглотила. -- Вши всегда белые.

"b"Глава 7"/b"
Наступил день праздника. С самого полудня надо мной хлопотали Ритими и Тутеми, взявшие на себя заботу меня украсить. Заостренным кусочком бамбука Тутеми остригла мне волосы на общепринятый манер, а острой, как лезвие ножа, травинкой выбрила макушку. Волосы с моих ног она удалила с помощью абразивной пасты, приготовленной из золы, растительной смолы и ила. Ритими разрисовала мне лицо волнистыми линиями, а все тело расписала затейливыми геометрическими узорами с помощью разжеванной веточки. Мои ноги, красные и опухшие после удаления волос, остались нераскрашенными. К моим сережкам-колечкам, которые мне удалось отстоять, она прикрепила по розовому цветку вместе с пучками белых перьев. К предплечьям, кистям рук и коленкам она привязала красные шнурки из хлопковой пряжи. -- О нет. Только не это, -- воскликнула я, отскакивая подальше от Ритими. -- Да это совсем не больно, -- заверила она меня, а потом негодующе спросила: -- Ты что, хочешь выглядеть, как старуха? Это же не больно, -- настаивала Ритими, ходя за мной по пятам. -- Оставь ее в покое, -- сказал Этева, доставая с возвышения лубяной короб. Оглядев меня, он расхохотался. Его крупные белые зубы и прищуренные глаза, казалось, насмехались над моим смущением. -- Не так уж много у нее волос на лобке. Я с облегчением повязала вокруг бедер красный хлопковый пояс, который дала мне Ритими, и рассмеялась "i"вместе"/i" с ним. Убедившись, что широкий плоский пояс повязан так, что его бахрома полностью скрывает неуместную растительность, я сказала Ритими: -- Вот видишь, ничего не видно. Ритими оставила это без внимания и, равнодушно пожав плечами, продолжала обследовать собственный лобок в поисках хотя бы одного волоска. Загорелое лицо и тело Этевы украшали круги и завитушки. Поверх лобкового шнурка он повязал толстый круглый пояс из красной хлопковой пряжи, на предплечьях -- узкие полоски обезьяньего меха, к которым Ритими прикрепила загодя отобранные Этевой из короба белые и черные перья. Запустив пальцы в липкую смолистую пасту, приготовленную сегодня утром женами Арасуве, Ритими вытерла их о волосы Этевы. Тутеми сразу же взяла из другого короба целый пучок белых пушистых перьев и прилепила их к его голове, так что он словно оказался в белой меховой шапке. -- Когда начнется праздник? -- спросила я, глядя, как несколько мужчин оттаскивают прочь с уже расчищенной от растительности поляны огромные кучи банановой кожуры. -- Когда будет готов банановый суп и все мясо, -- ответил Этева, расхаживая по хижине, чтобы мы вдоволь им налюбовались. Его губы кривились в улыбке, а насмешливые глаза все еще были прищурены. Он взглянул на меня и вынул изо рта табачную жвачку. Положив ее на обломок калабаша, он мощной высокой дугой сплюнул поверх своего гамака. С уверенным видом человека, чрезвычайно довольного своей внешностью, он еще раз повернулся перед нами и вышел из хижины. Мокрую от его слюны жвачку подобрала малышка Тешома. Запихнув ее в рот, она принялась сосать с таким же наслаждением, с каким я бы сейчас вгрызлась в шоколадку. Ее мордашка, обезображенная торчащей изо рта жвачкой, выглядела уморительно. Улыбаясь, она забралась в мой гамак и вскоре заснула. В соседней хижине я видела вождя Арасуве, возлежащего в своем гамаке. Оттуда он присматривал за приготовлением бананов и жаркой мяса, принесенного охотниками, уходившими за добычей несколькими днями раньше. Словно рабочие у конвейера, несколько мужчин с рекордной скоростью обрабатывали многочисленные связки бананов. Один, впившись острыми зубами в кожуру, раскрывал ее; другой срывал твердую шкурку и бросал банан в лубяное корыто, сделанное сегодня утром Этевой; третий следил за тремя разведенными под корытом маленькими кострами. -- А почему стряпней занимаются одни мужчины? -- спросила я у Тутеми. Я знала, что женщины никогда не готовят крупную дичь, но меня поразило, что ни одна из них и близко не подошла к бананам. -- Женщины большие растяпы, -- ответил Арасуве за Тутеми, входя в хижину. Глаза его, казалось, ожидали, хватит ли у меня смелости возразить. И улыбнувшись, он добавил: -- Они легко отвлекаются на всякую всячину, а огонь тем временем прожигает корыто. Не успела я ничего сказать в ответ, как он уже опять был в своем гамаке. -- Он приходил только затем, чтобы это сказать? -- Нет, -- сказала Ритими. -- Он приходил, чтобы на тебя посмотреть. У меня не было охоты спрашивать, прошла ли я инспекцию Арасуве, чтобы не напоминать ей о невыщипанных волосах у меня на лобке. -- Смотри, -- сказала я, -- к нам гости. -- "i"Это"/i" Пуривариве, самый старший брат Анхелики, -- сказала Ритими, указывая на старика в группе мужчин. -- Он -- "i"шапори,"/i" наводящий страх. Однажды его убили, но он не умер. -- Однажды его убили, но он не умер, -- медленно повторила я, не зная, как это понимать, -- в буквальном или переносном смысле. -- Его убили во время набега, -- сказал Этева, заходя в хижину. -- Мертвый, мертвый, мертвый, но не умер. -- Он раздельно выговаривал каждое слово, усиленно шевеля губами, словно таким способом мог донести до меня истинное значение своих слов. -- А такие набеги еще случаются? На мой вопрос никто не ответил. Этева достал длинную полую тростинку, небольшой тыквенный сосуд, спрятанный за одним из стропил, и вышел встречать гостей, остановившихся посреди поляны лицом к хижине Арасуве. Мужчины все подходили, и я громко поинтересовалась, приглашались ли на праздник женщины. -- Они снаружи, -- пояснила Ритими. -- Украшают себя вместе с остальными гостями, пока мужчины принимают "i"эпену."/i" Вождь Арасуве, его брат Ирамамове, Этева и еще шестеро мужчин Итикотери, все разукрашенные перьями, мехом и красной пастой "i"оното,"/i" уселись на корточки напротив уже сидевших гостей. Они немного поговорили, избегая глядеть друг другу в глаза. Арасуве отвязал висевший у него на шее маленький калабаш, засыпал немного коричневато-зеленого порошка в один конец полой тростинки и повернулся к брату Анхелики. Приставив конец тростинки к носу шамана, Арасуве с силой вдул одурманивающий порошок в ноздрю старика. Шаман не сморщился, не застонал и не отшатнулся, как это делали другие мужчины. Но глаза его помутнели, а из носа и рта потекла какая-то зеленая слизь, которую он смахивал веточкой. Медленно, нараспев он начал произносить заклинания. Слов я не могла разобрать; они произносились слишком тихо и тонули в завываниях остальных. С остекленевшими глазами, со слизью и слюной, стекающей по подбородку и груди, Арасуве высоко подпрыгнул. Красные перья попугая, висевшие у него в ушах и на руках, затрепетали. Он подпрыгивал, касаясь земли с легкостью, неимоверной для человека столь плотного телосложения. Лицо его словно было высечено из камня. Над крутым лбом свисала прямая челка. Нос с широко раздутыми ноздрями и оскаленный рот напомнили мне одного из четырех царей-стражей, которых я видела когда-то в японском храме. Кое-кто из мужчин отошел в сторону, пошатываясь и держась за голову; их рвало. Завывания старика становились все громче; один за другим мужчины снова сгрудились вокруг него. Они молча сидели на корточках, обхватив руками колени и уставив глаза в лишь им одним видимую точку, пока "i"шапори"/i" не завершил своего песнопения. Каждый мужчина Итикотери вернулся в свою хижину, ведя гостя. Арасуве пригласил Пуривариве; Этева вошел в хижину с одним из тех молодых мужчин, которых вырвало. Не удостоив нас взглядом, гость развалился в гамаке Этевы, как в своем собственном; на вид ему было не больше шестнадцати. -- А почему не все мужчины Итикотери принимали "i"эпену"/i" и украсили себя? -- шепотом спросила я Ритими, которая хлопотала вокруг Этевы, очищая и заново раскрашивая ему лицо пастой "i"оното. --"/i" Завтра все они будут украшены. В ближайшие дни к нам придут еще гости, -- сказала она. -- Сегодняшний день только для родственников Анхелики. -- Но ведь здесь нет Милагроса. -- Он пришел сегодня утром. -- Сегодня утром! -- повторила я, не веря своим ушам. Лежащий в гамаке Этевы юноша взглянул на меня, широко раскрыв глаза, и закрыл их снова. Проснулась Тешома и захныкала. Я попыталась успокоить ее, сунув в рот выпавшую на землю табачную жвачку. Выплюнув ее, она заревела еще громче. Я отдала девочку Тутеми, которая стала ее укачивать, пока ребенок не успокоился. Почему Милагрос не дал мне знать, что вернулся, думала я со злостью и обидой. От жалости к себе на глаза у меня навернулись слезы. 1 -- Смотри, вот он идет, -- сказала Тутеми, указывая на вход в "i"шабоно."/i" В сопровождении группы мужчин, женщин и детей Милагрос подошел прямо к хижине Арасуве. Его глаза и рот были обведены красными и черными линиями. Я не сводила завороженного взгляда с повязанного у него на голове черного обезьяньего хвоста, с которого свисали разноцветные перья попугая. Такие же перья украшали меховые повязки на его предплечьях. Вместо праздничного пояса из хлопковой пряжи на нем была ярко-красная набедренная повязка. Необъяснимая тревога охватила меня, когда он подошел к моему гамаку. При виде его сурового, напряженного лица сердце у меня заколотилось от страха. -- Принеси свой калабаш, -- сказал он по-испански и, отвернувшись, направился к корыту с банановым супом. Не обращая на меня ни малейшего внимания, все двинулись на поляну вслед за Милагросом. Я молча достала корзину, поставила ее перед собой на землю и вытащила все свои пожитки. На самом дне, завернутый в рюкзак, лежал гладкий, цвета охры калабаш с пеплом Анхелики. Я часто задумывалась, что мне с ним делать. Ритими, перебирая мои вещи, никогда не трогала рюкзака. В моих застывших, похолодевших руках сосуд словно потяжелел. А каким легким он был, когда я несла его через лес подвешенным к поясу. -- Высыпь все это в корыто, -- сказал Милагрос. Это он тоже сказал по-испански. -- Там же суп, -- тупо сказала я. Голос мой дрожал, а руки так ослабели, что мне показалось, я не смогу вытащить смоляную затычку. -- Высыпай, -- повторил Милагрос, тихонько подталкивая мою руку. Я неловко присела и медленно высыпала горелые, мелко истолченные кости в суп, не сводя завороженного взгляда с темного холмика, выросшего на густой желтой поверхности. Запах был тошнотворный. Пепел так и остался наверху. Туда же Милагрос высыпал содержимое своего сосуда. Женщины завели причитания и плач. Может быть, мне тоже полагается заплакать, подумала я. Но я знала, что несмотря на все старания, не выжму из себя ни слезинки. Вздрогнув от громкого треска, я выпрямилась. Ручкой мачете Милагрос расколол оба калабаша на половинки. Потом он хорошенько размешал прах в супе, так что желтая масса сделалась грязно-серой. У меня на глазах он поднес половинку калабаша с супом ко рту и опорожнил ее одним долгим глотком. Утерев подбородок тыльной стороной ладони, он снова наполнил ковшик и передал его мне. Я в ужасе взглянула на окружавшие меня лица; они с напряженным вниманием следили за каждым моим движением и жестом, в их глазах не оставалось ничего человеческого. Женщины прекратили плач. Я слышала бешеный стук собственного сердца. Часто сглатывая в попытках избавиться от сухости в горле, я протянула дрожащую руку. Затем крепко зажмурилась и одним духом проглотила вязкую жидкость. К моему удивлению сладкий, с чуть солоноватым привкусом суп легко прокатился по горлу. Слабая улыбка смягчила напряженное лицо Милагроса, когда он взял у меня пустой ковшик. А я повернулась и пошла прочь, чувствуя, как в желудке волнами накатывает тошнота. Из хижины доносилась визгливая болтовня и смех. Сисиве, сидя на земле в компании своих приятелей, показывал им один за другим мои пожитки, которые я оставила разбросанными в беспорядке. Тошнота мигом растворилась в приступе ярости, когда я увидела свои блокноты тлеющими в очаге. Захваченные врасплох дети вначале смеялись над тем, как я, обжигая пальцы, пыталась спасти то, что осталось от блокнотов. Постепенно веселье на их лицах сменилось изумлением, когда до них дошло, что я плачу. Я выбежала из "i"шабоно"/i" по тропе, ведущей к реке, прижимая к груди обгорелые странички. -- Я попрошу Милагроса отвести меня обратно в миссию, -- бубнила я, размазывая слезы по лицу. Но эта мысль настолько поразила меня своей абсурдностью, что я расхохоталась. Как я предстану перед отцом Кориолано с выбритой тонзурой? Присев над водой, я заложила палец в рот и попыталась вырвать. Бесполезно. Вконец измученная, я улеглась лицом вверх на плоском камне, нависающем над водой, и стала разбираться, что же осталось от моих записей. Прохладный ветерок ворошил мои волосы. Я перевернулась на живот. Теплота камня наполнила меня мягкой истомой, унесшей прочь всю мою злость и усталость. Я поискала в прозрачной воде свое лицо, но ветерок мелкой рябью сдул с поверхности все отражения. Река не возвращала ничего. Пойманная, словно в капкан, темными заводями у берегов, яркая зелень растительности казалась сплошной дымчатой массой. -- Пусти свои записи по воде, -- сказал Милагрос, садясь на камне рядом со мной. Его внезапное появление меня не удивило. Я ожидала, что он придет. Чуть кивнув головой, я молча повиновалась, и рука моя свисла с камня. Пальцы разжались. И глядя, как мои записи уплывают по течению, я почувствовала, как с моих плеч упал тяжкий груз. -- Ты не ходил в миссию, -- сказала я. -- Почему ты не сообщил, что отправляешься за родственниками Анхелики? Милагрос, не отвечая, молча глядел на другой берег. -- Это ты велел детям сжечь мои записи? -- спросила я. Он повернул ко мне лицо, но снова промолчал. Судя по плотно сжатым губам, он был чем-то разочарован, но чем --я не в силах была понять. Когда он, наконец, заговорил, голос его был тих, словно пробивался вопреки его желанию. -- Итикотери, как и другие племена, многие годы уходили все глубже в леса, подальше от миссий и больших рек, где проходят пути белого человека. -- Отвернувшись, он глянул на ящерицу, с трудом перебиравшуюся через камень. На какое-то мгновение она уставилась на нас немигающими глазами и скользнула прочь. -- Иные племена предпочли поступить иначе, -- продолжал Милагрос. -- Они хотят заполучить товары, которые предлагают "i"racionales."/i" Они не смогли понять, что только лес может дать им безопасность. Слишком поздно они обнаружат, что для белого человека индеец не лучше собаки. Он говорил, что всю жизнь прожив между двумя мирами, он знает, что у индейцев нет шансов выжить в мире белого человека, как бы ни старались отдельные немногие представители обеих рас сделать возможным обратное. Я стала рассказывать об антропологах и их работе, о важности запечатления обычаев и верований, которые, как он только что сам сказал, в противном случае обречены на забвение. Тень насмешливой улыбки искривила его губы. -- Про антропологов я знаю: я работал как-то с одним из них как информатор, -- сказал он и засмеялся; смех его был тонок и визглив, но лицо оставалось бесстрастным. В глазах его не было смеха; они светились враждебностью. Я опешила, потому что его гнев был, казалось, направлен против меня. -- Ты же знал, что я антрополог, -- неуверенно сказала я. -- Ты сам помогал мне заполнить добрую половину блокнота сведениями об Итикотери. Ведь ты же водил меня от хижины к хижине, поощряя других все мне рассказывать и учить вашему языку и обычаям. Милагрос хранил полную невозмутимость, его раскрашенное лицо походило на лишенную всякого выражения маску. Мне захотелось его встряхнуть. Моих слов он будто не слышал. Милагрос смотрел на деревья, уже почерневшие на фоне угасающего неба. Я заглянула снизу вверх ему в лицо. Голова его резким силуэтом выделялась на фоне неба. И я увидела небо, словно подернутое огненными перьями попугая и пурпурными кистями длинной обезьяньей шерсти. Милагрос печально покачал головой. -- Ты сама знаешь, что пришла сюда не работать. Ты намного лучше могла бы сделать то же самое в какой-нибудь деревне поближе к миссии. -- В уголках его глаз собрались слезы; они дрожа поблескивали на густых коротких ресницах. -- Знание наших обычаев и верований дано тебе для того, чтобы ты могла войти в ритм нашей жизни; чтобы ты чувствовала себя под защитой и в безопасности. Это дар, который нельзя ни использовать, ни передавать другим. Я не в силах была отвести взгляда от его влажных блестящих глаз; в них не было упрека. В его черных зрачках я видела отражение своего лица. Дар Анхелики и Милагроса. Наконец-то я поняла. Меня провели сюда через леса вовсе не затем, чтобы я увидела их народ глазами антрополога, просеивая, взвешивая и анализируя все увиденное и услышанное, -- а для того, чтобы увидеть их так, как увидела бы Анхелика в свой последний раз. Она тоже знала, что ее время и время ее народа подходит к концу. Я перевела взгляд на воду. Я и не почувствовала, как мои часы упали в реку, но они лежали там на галечном дне, -- зыбкое видение крошечных светящихся точек в воде, то сходящихся вместе, то расходящихся. Должно быть, сломалось звено металлического браслета, подумала я, но не стала и пытаться достать часы, это последнее звено, соединявшее меня с миром за пределами этого леса. Голос Милагроса прервал мои мысли: -- Когда-то очень давно, в одной деревне у большой реки я работал у антрополога. Он не жил вместе с нами в "i"шабоно,"/i" а построил себе отдельную хижину неподалеку от бревенчатого заграждения. У нее были стены и дверь, которая запиралась изнутри и снаружи. -- Милагрос немного помолчал, смахнул слезы, подсыхавшие у окруженных морщинками глаз, потом спросил: -- Хочешь знать, что я с ним сделал? -- Да, -- неуверенно сказала я. -- Я дал ему "i"эпену, --"/i" Милагрос выдержал паузу и улыбнулся, словно моя настороженность доставила ему удовольствие. -- Этот антрополог повел себя так же, как любой другой, кто вдохнет священный порошок. Он сказал, что у него были видения, как у шамана. -- В этом нет ничего удивительного, -- сказала я, слегка раздосадованная плутовским тоном Милагроса. -- А вот и есть, -- сказал он и рассмеялся. -- Потому что я вдул ему в ноздри обычную золу. А от золы только кровь идет из носа, больше ничего. -- Ты и мне собираешься дать то же самое? -- спросила я, покраснев от того, как жалостно прозвучал мой голос. -- Я дал тебе частицу души Анхелики, -- тихо сказал он, помогая мне подняться. Границы "i"шабоно,"/i" казалось, растворялись в темноте. В тусклом свете я все хорошо видела. Собравшиеся вокруг корыта люди показались мне похожими на лесных существ, в их блестящих глазах отражался свет костров. Я уселась рядом с Хайямой и приняла из ее рук кусок мяса. Ритими потерлась головой о мою руку. Малышка Тешома вскарабкалась ко мне на колени. Среди знакомых запахов и звуков я чувствовала полное удовлетворение и защищенность. Пристально всматриваясь в окружающие меня лица, я думала о том, как много у Анхелики родственников. Не было ни одного лица, походившего на нее. Даже черты Милагроса, прежде казавшегося таким похожим на Анхелику, теперь выглядели иначе. А может, я уже забыла, как она выглядела, подумала я с грустью. И тут в свете костра я увидела ее улыбающееся лицо. Я тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения, и оказалось, что я смотрю на старого шамана Пуривариве, сидящего на корточках чуть поодаль от всех. Это был маленький, тощий, сухой человечек с коричневато-желтой кожей; мышцы на его руках и ногах уже усохли. Но волосы его все еще были темны и чуть вились. Он никак не был украшен; все его одеяние состояло из повязанной вокруг талии тетивы. На подбородке торчали редкие волоски, а по краям верхней губы виднелись жалкие остатки усов. Его глаза под тяжелыми сморщенными веками поблескивали крохотными огоньками, отражая свет костра. Зевнув, он раскрыл зияющий провалами рот, в котором, как сталагмиты, торчали пожелтевшие зубы. Смех и разговоры смолкли, когда он стал нараспев произносить заклинания голосом, который, казалось, принадлежал к иному месту и времени. У него было два голоса: один, гортанный, был высокий и гневный; другой, идущий из живота, был низкий и успокаивающий. Долго еще после того, как все разошлись по гамакам и угасли костры, Пуривариве, согнувшись в три погибели, сидел у небольшого огня посреди поляны. Он пел тихим приглушенным голосом. Я выбралась из гамака и присела рядом с ним на корточки, стараясь коснуться ягодицами земли. По мнению Итикотери, это был единственный способ, полностью расслабившись, часами сидеть на корточках. Давая понять, что заметил мое присутствие, Пуривариве коротко взглянул на меня и снова уставился в пустоту, словно я прервала ход его размышлений. Больше он не шевелился, и у меня возникло странное ощущение, что он уснул. Но тут он чуть передвинул по земле ягодицы, не расслабляя ног, и потихоньку снова еле слышно запел. Ни одного слова я понять не могла. Начался дождь, и я вернулась в свой гамак. Капли мягко шлепались на пальмовую крышу, порождая странный завораживающий ритм. Когда я снова обратила взгляд к центру поляны, старик уже исчез. И только с поднимающейся над лесом зарей я провалилась в бесконечность сна.

"b"Глава 8"/b"
Красный закат пронизывал воздух багряным свечением. Несколько минут небо пылало перед тем, как быстро погрузиться в темноту. Шел третий день праздника. Сидя в гамаке с детьми Этевы и Арасуве, я наблюдала, как около полусотни мужчин Итикотери и их гостей с самого полудня без еды и отдыха пляшут в центре поляны. В ритме собственных пронзительных криков, под трескучее постукивание луков о стрелы, они поворачивались то в одну сторону, то в другую, ступая вперед и назад. Над всем властвовал глухой назойливый ритм звуков и движений, колыхание перьев и тел, смешение алых и черных узоров. Над деревьями взошла полная луна, ярко высветив поляну. На мгновение непрерывный гул и движение стихли. Затем плясуны разразились дикими гортанными криками, наполнив воздух оглушительным ревом, и отшвырнули прочь луки и стрелы. Забежав в хижины, танцоры выхватили из очагов горящие головни и с бешеной яростью принялись лупить ими по столбам, поддерживающим крышу "i"шабоно."/i" Полчища всевозможных ползучих насекомых со всех ног бросились спасаться в пальмовой крыше, а оттуда дождем посыпались вниз. Испугавшись, что хижины могут рухнуть либо разлетающиеся искры подожгут крыши, я с детьми выбежала наружу. Земля дрожала от топота ног мужчин, разворотивших очаги во всех хижинах. Размахивая над головой горящими головнями, они выбежали в центр поляны и возобновили пляску со все нарастающим неистовством. Они обошли поляну по кругу, болтая головами во все стороны, словно марионетки с оборванными ниточками. Пышные белые перья в их волосах, трепеща, ниспадали на блестящие от пота плечи.. Луна скрылась за черной тучей. Поляну освещали теперь только искры, слетающие с горящих головней. Пронзительные крики мужчин взвились еще выше; размахивая палицами над головой, они стали приглашать женщин принять участие в пляске. С криками и смехом женщины бросились врассыпную, ловко уворачиваясь от свистящих в воздухе дубинок. Неистовство плясунов неумолимо нарастало и достигло наивысшей точки, когда юные девушки с гроздьями желтых бананов в высоко поднятых руках влились в их круг, покачиваясь в чувственном самозабвении. Не помню точно, Ритими или кто другой втащил меня в пляшущую толпу, потому что в следующее мгновение я очутилась одна посреди бешеного круговорота исступленных лиц. Зажатая между мраком и телами, я попыталась пробраться к Хайяме, стоявшей на безопасном расстоянии в своей хижине, но не знала, куда мне идти. Я не узнала мужчину, который, размахивая палицей, снова втолкнул меня в гущу пляски. Я закричала и с ужасом поняла, что мои крики словно онемели, выдохлись внутри меня бесчисленными отголосками. Ничком падая на землю, я почувствовала резкую боль в голове за ухом. Я открыла глаза, стараясь что-нибудь увидеть сквозь густеющий вокруг меня мрак, и только успела подумать, заметил ли хоть кто-то в неистовой круговерти скачущих ног, что я упала. А потом была темнота, помеченная искорками света, влетающими и вылетающими у меня из головы, словно ночные светляки. Потом я смутно осознала, что кто-то оттаскивает меня подальше от топота пляски и укладывает в гамак. Я с огромным усилием открыла глаза, но склонившаяся надо мной фигура была как в тумане. На лице и затылке я ощутила легкое прикосновение чуть дрожащих рук. На мгновение мне показалось, что это Анхелика. Но услышав этот ни на что не похожий голос, идущий из глубины живота, я поняла, что это старый шаман Пуривариве распевает свои заклинания. Я попыталась сосредоточить на нем взгляд, но его лицо оставалось размытым, словно видимое сквозь толстый слой воды. Я хотела спросить его, где он был, почему я не видела его с первого дня праздника, но слова оставались лишь образами у меня в голове. Не знаю, то ли я потеряла сознание, то ли спала, но когда я очнулась, Пуривариве уже не было. Вместо него я увидела лицо Этевы, склоненное надо мной так низко, что я могла бы потрогать красные круги на его щеках, между бровями и в уголках глаз. Я протянула руки. Но рядом уже никого не было. Я снова прикрыла глаза; в голове, словно в черной пустоте, красной вуалью плясали круги. Я покрепче зажмурилась, пока это видение не рассыпалось на тысячи осколков. Огонь в очаге разожгли снова; он наполнил хижину уютным теплом, а меня словно спеленало плотное покрывало дыма. Вырванные из темноты пляшущие тени отражались в золотистом налете на свисающих со стропил калабашах. Весело смеясь, в хижину вошла старая Хайяма и уселась возле меня на земляной пол. -- Я думала, ты будешь спать до утра. -- Подняв обе руки к моей голове, она стала ощупывать ее, пока не отыскала шишку, вздувшуюся за ухом. -- Большая, -- заметила она. Ее иссохшее лицо выражало сдержанную грусть; в глазах теплился тихий ласковый свет. Я села в лубяном гамаке. Только теперь до меня дошло, что я нахожусь не в хижине Этевы. -- Ирамамове, -- сказала Хайяма, опередив мой вопрос. -- Его хижина была ближе всех, вот Пуривариве и притащил тебя сюда после того, как тебя толкнули на чьюто дубинку. Луна уже высоко забралась в небо. Ее бледный мерцающий свет сеялся на поляну. Пляски закончились, но в воздухе все еще висела неуловимая дрожь. Крича и ударяя стрелами о луки, несколько мужчин встали полукругом перед хижиной. Ирамамове и один из его гостей шагнули в центр группы живо жестикулирующих мужчин. Я не могла сказать, из какой деревни был этот гость, так как совершенно запуталась в разных группах, приходивших и уходивших с начала праздника. Ирамамове крепко уперся ногами в землю и поднял левую руку над головой, выпятив грудь. -- "i"Ха, ха, ахаха, аита, аита! --"/i" прокричал он, притопывая ногой. Этим бесстрашным кличем он вызывал противница нанести ему удар. Молодой гость отмерил вытянутой рукой расстояние до тела Ирамамове; он несколько раз замахивался, и наконец, его сжатый кулак нанес мощный удар в левую сторону груди Ирамамове. Потрясенная, я сжалась всем телом. На меня накатила тошнота, словно боль прошила мою собственную грудь. -- Почему они дерутся? -- спросила я Хайяму. -- Они не дерутся, -- смеясь, ответила та. -- Они хотят услышать, как звучат "i"хекуры,"/i" жизненные сущности, обитающие у них в груди. Они хотят слышать, как при каждом ударе вибрируют "i"хекуры."/i" Толпа взорвалась подбадривающими криками. Бурно дыша от возбуждения, юный гость отступил и ударил Ирамамове еще раз. С презрительно вздернутым подбородком, твердым взглядом, замерев в гордой стойке, Ирамамове принял одобрительные, возгласы мужчин. Только после третьего удара он изменил стойку. На мгновение его губы скривились в одобрительной усмешке, и тут же снова появилась ухмылка презрения и равнодушия. Постоянное притопывание ногой, как объяснила мне Хайяма, выражало не что иное, как раздражение: противник еще не нанес ему достаточно сильного удара. С нездоровым оттенком праведного удовлетворения я надеялась, что Ирамамове хорошенько прочувствует каждый удар. Поделом ему, думала я. Увидев однажды, как он колотит свою жену, я стала испытывать к нему все нарастающую неприязнь. И все же я не могла не восхищаться тем, как он храбро держится среди этой толпы. В его прямой, как стрела, спине, в том, как он выпячивает разукрашенную ссадинами грудь, было что-то по-детски задиристое. Его круглое плоское лицо с узким лбом и распухшей верхней губой казалось таким ранимым, когда он в упор глядел на стоящего перед ним молодого противника. Интересно, подумала я, не выдает ли его чуть дрогнувший взгляд, что ему крепко досталось. Четвертый удар с сокрушительной силой врезался ему в грудь. Его отголоски походили на катящиеся по реке камни во время бури. -- Пожалуй, я слышала его "i"хекуры, --"/i" сказала я, уверенная, что у Ирамамове сломано ребро. -- Он "i"ваитери! --"/i" хором воскликнули Итикотери и их гости. Они восторженно запрыгали на корточках, колотя над головой стрелами о луки. -- Да. Это храбрец, -- повторила Хайяма, не сводя глаз с Ирамамове. Тот, весьма довольный тем, как мощно прозвучали его "i"хекуры,"/i" стоял, выпрямившись в толпе приветствовавших его мужчин, а его покрытая синяками грудь раздувалась от гордости. Успокоив зрителей, вождь Арасуве шагнул к брату. -- А теперь ты прими удар Ирамамове, -- сказал он тому, кто нанес ему четыре удара. Гость встал перед Ирамамове в такую же задиристую позицию. Кровь брызнула у него изо рта, когда он рухнул на землю под третьим ударом Ирамамове. Ирамамове высоко подпрыгнул и пустился в пляс вокруг упавшего. Пот блестел на его лице, на вздувшихся мускулах шеи и плеч. Но голос его звучал ясно, звеня радостью, когда он воскликнул: -- "i"Ай, ай, айайайай, айай!"/i" Две женщины из числа гостей отнесли побитого в пустой гамак рядом с тем, в котором сидели мы с Хайямой. Одна из них плакала; другая склонилась над мужчиной и стала отсасывать кровь и слюну из его рта, пока тот не задышал короткими медленными вздохами. Ирамамове вызвал еще одного гостя нанести ему удар. После первого он упал на колени и в таком положении потребовал, чтобы противник ударил еще раз. После следующего удара изо рта у него показалась кровь. Гость присел на корточки лицом к Ирамамове. Они обхватили друг друга руками и крепко обнялись. -- Ты хорошо ударил, -- едва слышно прошептал Ирамамове. -- Мои "i"хекуры"/i" полны жизни, могущественны и счастливы. Пролилась наша кровь. Это хорошо. Наши сыновья вырастут крепкими. Наши огороды и лесные плоды будут зреть до сладости. Гость выразил примерно те же мысли. Поклявшись в вечной дружбе, он пообещал Ирамамове мачете, приобретенное у индейцев, живущих у большой реки. -- А вот на это надо будет посмотреть внимательно, -- сказала Хайяма, выходя из хижины. В числе мужчин, вышедших в круг для следующего раунда ритуальных ударов, был ее самый младший сын. Я не хотела оставаться с побитым гостем в хижине Ирамамове. Две женщины, которые его принесли, вышли просить пришедшего с ними шамана, чтобы тот приготовил какое-нибудь снадобье, чтобы снять боль в груди раненого. Перед глазами у меня все поплыло, когда я встала на ноги. Я медленно прошла через пустые хижины, пока не добралась до хижины Этевы. Там я растянулась в своем хлопковом гамаке, и надо мной сомкнулась жуткая тишина, словно я погрузилась в легкое забытье. Меня разбудили рассерженные крики. Кто-то говорил: -- Этева, ты спал с моей женщиной без моего разрешения! -- Голос прозвучал так близко, словно над самым моим ухом. Перед хижиной собралась группа мужчин и хихикающих женщин. Этева, неподвижно стоя в толпе с лицом, похожим на непроницаемую маску, не отвергал обвинения. Внезапно он крикнул: -- Ты и твоя семья все три дня жрали, как голодные собаки! -- Это было заведомо несправедливое обвинение; гостям давалось все, что они просили, ибо во время праздника огороды и охотничьи угодья хозяев были в распоряжении гостей. Подобное оскорбление означало, что данный человек злоупотреблял своим привилегированным положением. -- Ритими, подай-ка мою "i"набруши! --"/i" крикнул Этева, грозно сдвинув брови на стоящего перед ним разъяренного молодого мужчину. Ритими с рыданиями кинулась в хижину, выбрала подходящую дубинку и, не глядя на мужа, вручила ему четырехфутовую палицу. -- Не могу я на это смотреть, -- сказала она, плюхаясь в мой гамак. Я обняла ее, стараясь утешить. Не будь она такой расстроенной, я бы рассмеялась. Ни в малейшей степени не встревоженная неверностью Этевы, Ритими боялась, что вечер может закончиться серьезной потасовкой. Глядя на то, как орали друг на друга двое разгневанных мужчин, и на возбужденную реакцию толпы, я тоже невольно прониклась тревогой. -- Ударь меня по голове, -- потребовал взбешенный пришелец. -- Ударь, если ты мужчина. Увидим, посмеемся ли мы вместе. Увидим, пройдет ли ярость. -- Мы оба разозлены, -- кричал Этева с нахальной самоуверенностью, взвешивая в руке "i"набруши. --"/i" Мы должны умиротворить наш гнев. -- Затем без дальнейших разговоров он крепко врезал по выбритой тонзуре противника. Из раны хлынула кровь. Она медленно растекалась по лицу мужчины, пока не залила его сплошной красной маской. Ноги его дрогнули и чуть было не подкосились. Но он устоял. -- Ударь меня, и мы снова станем друзьями, -- воинственно гаркнул Этева, заставив смолкнуть разгоряченную толпу. Опершись на палицу, он подставил в ожидании голову. Удар противника на мгновение ошеломил Этеву; кровь ручьем потекла по бровям и ресницам, заставив его закрыть глаза. Тишину взорвали вопли мужчин, и целый хор одобрительных выкриков потребовал, чтобы они ударили друг друга еще раз. Со смешанным чувством ужаса и восхищения я следила за стоящими лицом к лицу противниками. Их мускулы были напряжены, вены на шеях вздулись, глаза сверкали, словно омытые яростным потоком крови. Их лица, замершие презрительными красными масками, не выдавали боли, когда они, как два раненых петуха" стали кружить друг против друга. Тыльной стороной ладони Этева стер кровь, мешавшую ему видеть, и сплюнул. Подняв палицу, он с силой опустил ее на голову соперника, и тот беззвучно рухнул на землю. Цокая языками, с помутневшими глазами, зрители разразились жуткими воплями. Я не сомневалась, что поединку пришел конец, когда все "i"шабоно"/i" наполнилось их оглушительными криками. Я взялась за руку Ритими и удивилась, что ее залитое слезами лицо хранило довольное, почти радостное выражение. Она пояснила, что, судя по тону издаваемых мужчинами выкриков, их уже не волновали нанесенные вначале оскорбления. Все, что их интересовало, -- это лицезрение могущества "i"хекур"/i" каждого из соперников. Тут не было ни победителей, ни побежденных. Если боец падал, это всего лишь означало, что в данный момент его "i"хекуры"/i" недостаточно сильны. Кто-то из зрителей вылил на лежащего гостя полный калабаш воды, потянул его за уши, вытер кровь с лица. Потом, помогая подняться, сунул в руки обалдевшему бойцу его палицу и велел еще раз ударить Этеву по голове. У мужчины едва хватило сил поднять тяжелую палицу; вместо того, чтобы опустить ее на череп Этевы, он нанес ему удар в центр груди. Этева рухнул на колени, кровь потекла у него изо рта по губам, подбородку и шее, вниз по груди и бедрам, красной струйкой уходя в землю. -- Как хорошо ты ударил, -- сдавленно произнес Этева. -- Пролилась наша кровь. Наши тревоги позади. Наш гнев умиротворен. Ритими подошла к Этеве. С громким вздохом я откинулась в гамаке и закрыла глаза. За этот вечер я насмотрелась достаточно крови. Опасаясь, нет ли у меня небольшого сотрясения, я ощупала припухлость на голове. Когда кто-то схватился за лиану, которой мой гамак был привязан к одному из столбов, я чуть не вывалилась на землю. Вздрогнув от неожиданности, прямо над собой я увидела залитое кровью лицо Этевы. То ли он меня не заметил, то ли ему было все равно, где лежать, но он просто кучей повалился на меня. Запах крови, теплый и острый, смешивался с кислым запахом его кожи. Несмотря на отвращение, я не могла отвести глаз от зияющей раны на его черепе, откуда до сих пор сочилась кровь, и от вздувшейся, побагровевшей груди. Только а стала обдумывать, как бы высвободить придавленные его тяжестью ноги, как в хижину вошла Ритими, неся в руках калабаш с подогретой на костре водой. Она ловко приподняла Этеву и жестом велела мне сесть в гамаке за его спиной, чтобы можно было опереть его о мои поднятые колени. Осторожными движениями она обмыла ему лицо и грудь. Этеве было лет двадцать пять, однако с прилипшими ко лбу влажными волосами и чуть приоткрытыми губами он казался беззащитным, как спящий ребенок. Мне вдруг пришло в голову, что он может умереть от внутренних повреждений. -- Завтра он поправится, -- сказала Ритими, словно угадав мои мысли. Она тихонько засмеялась; в ее смехе по-детски звенела затаенная радость. -- Хорошо, что пролилась кровь. У него сильные "i"хекуры."/i" Он "i"ваитери."/i" Довольный похвалой Ритими, Этева открыл глаза. Переведя взгляд на меня, он что-то невнятно пробормотал. -- Да. Он "i"ваитери, --"/i" поддакнула я. Вскоре появилась Тутеми с темным горячим варевом. -- Что это такое? -- спросила я. -- Лекарство, -- улыбаясь, ответила Тутеми. Она сунула палец в снадобье и мазнула им по моим губам. -- Пуривариве приготовил его из кореньев и волшебных растений. -- В глазах Тутеми поблескивал довольный огонек. Пролилась кровь: теперь она была уверена, что родит крепкого, здорового сына. Ритими осмотрела мои ноги, все в синяках и ссадинах после того, как Пуривариве волок меня через поляну, и обмыла их остатками теплой воды. Я улеглась в неудобном лубяном гамаке Этевы. Луна в короне желтого сияния добралась уже почти до верхушек деревьев. Несколько мужчин все еще плясали и пели на поляне; потом луна спряталась за тучей, и все потонуло во мраке. Одни лишь голоса, уже не пронзительные, а тихо бормочущие, указывали на то, что плясуны еще не разошлись. Луна выглянула снова, бледный свет озарил кроны деревьев, и темнокожие фигуры снова материализовались из тьмы; длинные тени их тел придавали реальность тихому постукиванию луков о стрелы. Кое-кто из мужчин пел до тех пор, пока на востоке над деревьями не показался краешек зари. Небо покрывали темные пурпурные облака цвета избитой груди Этевы. Роса сверкала на листве, на бахроме склонившихся над хижинами пальмовых вершин. Голоса постепенно стихали, уносимые прохладным предрассветным ветром.

"b"ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ"/b"
"b"Глава 9"/b"
Сев и высадка рассады изначально относились к мужским обязанностям, но большинство женщин сопровождало своих мужей, отцов и братьев, когда те отправлялись поутру на огороды. Составляя им компанию, женщины помогали в прополке либо пользовались возможностью собрать топливо для очагов, если бывали срублены новые деревья. Несколько недель я ходила с Этевой, Ритими и Тутеми на их участки. Долгие утомительные часы прополки, казалось, уходили впустую, поскольку не видно было никакого улучшения. Солнце и дожди одинаково способствовали росту всяких растений, без учета человеческих интересов. У каждой семьи был свой участок земли, отгороженный поваленными стволами деревьев. Огород Этевы соседствовал с огородом Арасуве, который возделывал самый обширный участок из всех Итикотери, ибо в дни праздников гости кормились именно с участка вождя. Сначала я умела распознавать только несколько видов бананов и различные пальмы, здесь и там растущие на огородах. Плодоносящие пальмы также высаживались целенаправленно, каждое дерево принадлежало тому, кто его посадил. Позднее я к своему удивлению обнаружила в зарослях сорняков великое разнообразие съедобных корнеплодов, таких как маниока, батат, разные тыквенные лианы, хлопчатник, табак и колдовские травы. На огородах и вокруг "i"шабоно"/i" выращивались также деревья с розовыми цветами и красными стручками, из которых приготовлялась красная паста "i"оното."/i" Пучки красных остроконечных стручков срезались, очищались, а ярко-алые семена с окружающей их мясистой мякотью помещались в большой калабаш, наполненный водой. Тщательно измельченная и перемешанная "i"оното"/i" затем полдня кипятилась на медленном огне. Остыв за ночь, наполовину затвердевшая масса заворачивалась в продырявленные банановые листья и подвешивалась для просушки к стропилам хижины. Несколько дней спустя готовая к употреблению красная паста раскладывалась в маленькие калабаши. В огороде Этевы Ритими, Тутеми и Этева имели свои собственные грядки с табаком и волшебными травами. Так же, как табачные грядки каждого жителя деревни, они были огорожены от непрошеных гостей частоколом из палок и острых костей. Табак не позволялось брать без разрешения, при каждом таком случае вспыхивали ссоры. Ритими показала мне несколько своих волшебных трав. Одни применялись для возбуждения любовной страсти и защиты; другие использовались в недобрых целях. Этева никогда не рассказывал о своих волшебных травах, а Ритими и Тутеми делали вид, что ничего о них не знают. Однажды я увидела, как Этева выкапывает какой-то клубневидный корень. На другой день, уходя на охоту, он натер стопы и ноги этим измельченным в кашицу корнем. В тот день на ужин у нас было мясо броненосца. -- Какое могущественное растение, -- заметила я. Он долго смотрел на меня в недоумении, потом с усмешкой сказал: -- Корни "i"адома"/i" оберегают от змеиных укусов. В другой раз, когда я сидела на огороде с малышом Сисиве, слушая его подробные пояснения насчет съедобных муравьев, мы увидели, как его отец выкапывает другой корень. Этева раздробил его, смешал сок с "i"оното"/i" и натер этой смесью все тело. -- На тропе моего отца появится пекари, -- прошептал Сисиве. -- Я это знаю по тому, какой он взял корень. На каждого зверя есть своя волшебная трава. -- Даже на обезьян? -- спросила я. -- Обезьяны пугаются громких криков, -- тоном знатока ответил Сисиве. От страха обезьяны замирают на месте, и тогда стреляй в них сколько хочешь. Однажды утром, почти скрытая в густом сплетении тыквенных лиан и сорняков, я заметила Ритими. За твердыми стеблями, остроконечными листьями и гроздьями белых, похожих на колокольчики цветов маниоки я видела только ее голову. Казалось, она разговаривает сама с собой; слов я не слышала, но губы ее все время шевелились, словно бормоча заклинания. Я было подумала, что она колдует над своими посевами табака, чтобы те быстрее росли, либо собирается угоститься табаком с грядки Этевы, расположенной по соседству. Однако Ритими крадучись прошла к середине свой табачной делянки. Торопливыми движениями она принялась обрывать веточки и листья, затем воровато оглянувшись, затолкала их в корзину и прикрыла банановыми листьями. Потом с улыбкой поднялась и, немного поколебавшись, направилась ко мне. Почувствовав над собой ее тень, я с деланным удивлением подняла глаза. Ритими поставила корзину на землю и села рядом со мной. Меня распирало любопытство, но я знала, что спрашивать о том, что она делала, бесполезно. -- Не трогай этого пучка в моей корзине, -- сказала она немного погодя, не удержавшись от смеха. -- Я знаю, что ты за мной подсматривала. Я почувствовала, что краснею, и улыбнулась. -- Ты стащила табак у Этевы? -- Нет, -- сказала она в притворном ужасе. -- Он так хорошо знает все свои листочки, что сразу заметил бы пропажу. -- А мне показалось, что я видела тебя на его грядке, -- заметила я небрежно. Приподняв банановые листья в своей корзине, Ритими сказала: -- Я была на своем участке. Видишь, я взяла несколько веточек волшебной травы "i"око-шики, --"/i" прошептала она. -- Я приготовлю очень сильное зелье. -- Ты собираешься кого-то лечить? -- Лечить! Ты что, не знаешь, что лечит только "i"шапори? --"/i" Чуть склонив голову набок, она немного подумала и продолжила: -- Я собираюсь околдовать ту женщину, которая переспала с Этевой во время праздника, -- заявила она с улыбкой. -- А может быть, тебе надо бы приготовить зелье и для Этевы, -- спросила я, заглянув ей в лицо. Его изменившееся выражение застало меня врасплох. Рот ее сжался в ниточку, глаза сузились. -- В конце концов, он виноват не меньше, чем та женщина, -- пробормотала я извиняющимся тоном, чувствуя себя неуютно под ее жестким взглядом. -- Ты разве не видела, как эта баба бесстыдно с ним заигрывала? -- с упреком сказала Ритими. -- Ты разве не видела, как непристойно вели себя все эти женщины, пришедшие в гости? -- Ритими довольно комично вздохнула и добавила с нескрываемым разочарованием: -- Иногда ты бываешь такой дурехой. Я не знала, что сказать. По моему убеждению, Этева был виноват не меньше той женщины. Не придумав ничего лучше, я улыбнулась. Впервые я застала Этеву в компрометирующей ситуации совершенно случайно. Каждое утро на заре я, как и все, выходила из хижины облегчиться. Я всегда заходила подальше в лес, за место, отведенное для отправления естественных нужд. Однажды утром я, вздрогнув от неожиданности, услышала тихий стон. Решив, что это какой-нибудь раненый зверь, я как можно тише поползла на звук, и в полном изумлении, вытаращив глаза, увидела Этеву, лежащего на самой младшей жене Ирамамове. Он, глупо улыбаясь, глянул мне в лицо, но не слезая с женщины, продолжал делать свое дело. В тот же день немного позже Этева угостил меня найденным в лесу медом. Мед был редкостным лакомством, и им делились далеко не так охотно, как всякой другой едой. Напротив, мед, как правило, поедался на том же месте, где был найден. Я поблагодарила Этеву за угощение, полагая, что получила взятку. Сладкого мне постоянно не хватало. Я уже не брезговала есть мед с сотами, пчелами, личинками, куколками и пыльцой, как это делали Итикотери. Стоило Этеве принести в дом мед, как я садилась рядом с ним и до тех пор жадно смотрела на вязкое месиво, напиханное пчелами в различных стадиях развития, пока он не угощал меня кусочком. Мне даже не приходило в голову, что по его мнению, я наконец усвоила, что жадно смотреть на желаемый предмет или открыто попросить его как раз и считается хорошим тоном. Однажды, желая напомнить ему, что знаю о его любовных похождениях, я спросила, не боится ли он, что его снова огреет по голове чей-нибудь разъяренный муж. Этева уставился на меня в полном недоумении. -- Это все потому, что ты ничего толком не знаешь, иначе ты бы таких вещей не говорила. -- В его тоне послышалась отчужденность, и он высокомерно отвернулся к группе подростков, заострявших бамбуковые щепки для наконечников к стрелам. Бывали и другие ситуации, причем не всегда случайные, когда я заставала Этеву в момент прелюбодеяния. Вскоре стало очевидно, что раннее утро -- это не только время для удовлетворения низменных телесных нужд, но и самая удобная пора для внебрачных связей. Мне стало ужасно интересно, кто кому наставляет рога. Сговариваясь накануне вечером, парочки на рассвете скрывались в густых зарослях. Спустя несколько часов они как ни в чем не бывало возвращались по разным тропинкам, зачастую неся орехи, плоды, мед, а иногда даже топливо для очагов. Некоторые мужья, узнав о проделках жен, реагировали довольно бурно, даже колотили их, как это на моих глазах сделал Ирамамове. Другие, отлупив жен, требовали еще и дуэли с виновником, что временами приводило к крупной драке, в которую ввязывались и другие. Мои раздумья были прерваны словами Ритими: -- Ты почему смеешься? -- Потому что ты права, -- ответила я. -- Иногда я действительно бываю дурехой. -- До меня внезапно дошло, что Ритими знает о похождениях Этевы. Даже может быть, всем и каждому в "i"шабоно"/i" известно, что происходит. И разумеется, в первый раз Этева угостил меня медом по чистому совпадению. И только я одна отнеслась к этому с подозрением, считая себя соучастницей. Ритими обняла меня за шею, влепила в щеку смачный поцелуй и заверила, что никакая я не дуреха, а просто очень многого не знаю. Она пояснила, что до тех пор, пока знает, с кем у Этевы связь, ее не особенно тревожат его любовные похождения. Само собой, радости это ей не доставляло, но она считала, что пока это кто-нибудь из их "i"шабоно,"/i" она в определенной степени владеет ситуацией. Выводила ее из себя вероятность того, что Этева может взять себе третью жену из другой деревни. -- А как ты собираешься околдовать эту женщину? -- спросила я. -- Ты сама приготовишь снадобье? Поднимаясь на ноги, Ритими самодовольно улыбнулась. -- Если я тебе сейчас расскажу, колдовство не подействует. -- Она помолчала, в глазах ее светилось лукавство. -- Я расскажу тебе, когда уже околдую эту бабу. Вдруг тебе тоже когда-нибудь понадобится кого-то околдовать. -- Ты собираешься ее убить? -- Нет. У меня на это духу не хватит, -- ответила она. --У этой бабы будет болеть поясница, пока не сделается выкидыш. -- Ритими забросила корзину за плечи и направилась к одному из немногих деревьев, оставленных нетронутыми у ее табачного участка. -- Идем, перед тем, как идти на реку купаться, мне надо передохнуть. Я немного постояла, пока отошли затекшие мышцы, и двинулась за ней. Ритими села на землю, прислонившись к мощному стволу дерева. Его листья раскрытыми ладонями заслоняли нас от солнца, давая прохладную тень. Покрытая толстым слоем листвы земля была мягка. Положив голову на бедро Ритими, я стала смотреть в небо, казавшееся прозрачным в своей чуть выгоревшей голубизне. За нашими спинами ветерок тихо шелестел в тростнике, словно не желая будоражить предполуденный покой. -- Шишка уже прошла, -- сказала Ритими, пройдясь пальцами по моим волосам. -- Да и на ногах никаких шрамов не осталось, -- добавила она насмешливо. Я сонно ей поддакнула. Ритими посмеивалась над моими опасениями серьезно заболеть от того, что сама она считала незначительным повреждением. Одного того, что Пуривариве выволок меня в безопасное место, уверяла она, вполне достаточно, чтобы гарантировать выздоровление. Тем не менее я опасалась, что порезы на ногах могут загноиться, и настояла на том, чтобы она ежедневно обмывала их кипяченой водой. В качестве дополнительной предосторожности старая Хайяма втерла в ранки порошок из сгоревшего муравейника, объявив, что это природное дезинфицирующее средство. Никаких осложнений от этого жгучего порошка у меня не было, а порезы быстро зажили. Сквозь полуприкрытые веки я смотрела на залитую светом и воздухом ширь раскинувшихся перед нами огородов. Потревоженная криками, доносившимися с дальнего конца огородов, я открыла глаза. Из-под огромных банановых листьев, казалось, возник из ничего Ирамамове, прокладывая дорогу в небо. Я зачарованно стала смотреть, как он карабкается по усеянному колючками стволу пальмы "i"раша."/i" Чтобы не пораниться о шипы, он действовал с помощью двух пар крестообразно связанных шестов, поочередно переставляя их по стволу. Без всяких усилий, плавными движениями он, становясь попеременно на одну пару шестов, поднимал другую все выше и выше, пока не добрался до желтых гроздьев "i"раша"/i" самое меньшее в шестидесяти футах над землей. На мгновение он исчез в перистых листьях, серебристой аркой реющих в небе. Срезав плоды, Ирамамове привязал тяжелые гроздья к длинной лиане и спустил их на землю. Затем, неторопливо спустившись по стволу, он исчез в зелени бананов. -- Я люблю эти плоды, если их сварить; по вкусу они похожи на... -- сказала я и только теперь сообразила, что не знаю перевода слова "картошка". Я села. Склонив набок голову и чуть приоткрыв рот, Ритими крепко спала. -- Идем купаться, -- позвала я, пощекотав ей нос травинкой. Ритими уставилась на меня невидящим взглядом; у нее был немного растерянный вид, как у человека, только что видевшего сон. Она лениво поднялась, зевая и потягиваясь, как кошка. -- Да, идем, -- сказала она, вешая корзину за плечи. -- Вода унесет прочь мой сон. -- Тебе приснилось что-то плохое? Она задумчиво на меня посмотрела и отвела волосы со лба. -- Ты стояла одна на вершине горы, -- сказала она неуверенно, словно припоминая. -- Тебе не было страшно, но ты плакала. -- Взглянув пристальнее, Ритими добавила: -- А потом ты меня разбудила. Как только мы свернули на тропу к реке, нас догнал Этева. -- Достань-ка листьев "i"пишаанси, --"/i" велел он Ритими и повернулся ко мне: -- Идем со мной. Я пошла следом за ним через вновь расчищенный участок леса, где уже была высажена банановая рассада и среди щепок от срубленных деревьев уже проглядывали первые ростки. Расстояние между ними выдерживалось от десяти до двенадцати футов, что позволяло взрослым растениям не затенять в будущем друг друга, а лишь касаться листьями. Всего несколько дней назад Этева, Ирамамове и прочие близкие родственники Арасуве помогали ему отделять боковые побеги от огромного материнского бананового корня. С помощью сплетенной из лиан и толстых листьев и снабженной лямками волокуши они притащили тяжелые отростки к месту новой посадки. -- Ты что, нашел мед? -- спросила я с надеждой в голосе. -- Не мед, -- ответил Этева, -- а кое-что ничуть не хуже. -- Он указал туда, где стояли Арасуве и двое старших его сыновей. Они по очереди пинали ногами старое банановое дерево. Из многослойного зеленого ствола сотнями выпадали личинки. Как только Ритими вернулась из леса с листьями "i"пишаанси,"/i" мальчики стали подбирать извивающихся червей и складывать на грубые широкие листья. Арасуве развел маленький костер. Один из его сыновей, крепко упершись ногами в землю, держал овальную по форме деревяшку, в то время как Арасуве с поразительной скоростью вращал между ладонями зажигательную палочку. Воспламенившаяся древесная труха подожгла термитник, поверх которого уже был набросан сухой хворост. Ритими обжаривала личинок не больше минуты, пока листья "i"пишаанси"/i" не чернели и не становились ломкими. Раскрыв один сверток, Этева послюнил указательный палец, обкатал его в жареных личинках и преложил все это мне. -- Это вкусно, -- настаивал он, видя, как я отворачиваюсь. Пожав плечами, он дочиста облизал палец. Ритими с набитым ртом тоже взялась меня уговаривать снять пробу. -- Как ты можешь говорить, что они тебе не нравятся, если ты их даже не пробовала? Взяв двумя пальчиками сероватую, еще теплую личинку, я положила ее в рот. Они ничем не отличаются от улиток, говорила я себе, или от жареных устриц. Но когда я попыталась проглотить личинку, она прилипла к языку. Вынув ее изо рта, я подождала, пока наберется достаточно слюны и проглотила личинку, словно пилюлю. -- По утрам я не ем ничего, кроме бананов, -- заявила я Этеве, подсунувшему мне сверток с личинками. -- Ты же работала на огороде, -- сказал он. -- Тебе надо поесть. Когда нет мяса, вполне сойдет и такое. -- И он напомнил, что мне нравились муравьи и сороконожки, которыми он меня иногда угощал. При виде его полного надежды лица у меня не хватило духу сказать, что они мне нисколечко не нравились, хотя сороконожки и напоминали по вкусу хорошо прожаренные кусочки овощей. С трудом пересилив себя, я проглотила еще несколько жареных личинок. Следом за мужчинами мы с Ритими двинулись через лес к реке. Плескаясь в воде, ребятишки пели песню про тапира, который упал в глубокий омут и утонул. Мужчины и женщины растирались листьями; их тела гладко и золотисто блестели на солнце. Сверкающие капли на кончиках темных волос играли в его лучах, как алмазные бусины. Старая Хайяма жестом велела мне сесть рядом с ней на большом валуне у края воды. Подозреваю, что я стала предметом особых забот бабки Ритими, и та сочла делом своей чести во что бы то ни стало меня откормить. Хайяма пеклась о том, что бы мне всегда было чем перекусить в любое время дня, впрочем, как и всем детям в "i"шабоно,"/i" которых хорошо кормили, чтобы они росли крепкими и здоровыми. Она всячески потакала моей неутолимой страсти к сладостям. Стоило кому-нибудь найти сладкий густой светлый мед нежалящих пчел, -- а только такой и давали детям, -- как старая Хайяма заботилась о том, чтобы мне дали хотя бы попробовать. Если в "i"шабоно"/i" приносился мед от черных жалящих пчел, Хайяма тоже добывала для меня кусочек. Таким медом лакомились только взрослые, так как, по мнению Итикотери, у детей он может вызвать тошноту и даже смерть. В то же время Итикотери считали, что не будет никакой беды, если я буду есть оба вида, поскольку они никак не могли для себя решить, взрослая я или ребенок. -- Съешь вот это, -- предложила мне Хайяма несколько плодов "i"сопаа."/i" Эти зеленовато-желтые плоды были величиной с лимон. Я разбила их камнем (пытаясь на манер Итикотери разгрызать плоды и орехи, я уже сломала зуб) и высосала сладкую белую мякоть, выплюнув коричневые семечки. Липкий сок склеил мне пальцы и рот. Маленькая Тешома забралась ко мне на спину, а на голову водрузила ручную обезьянку-капуцина, с которой не расставалась ни днем, ни ночью. Зверек обвил мне шею длинным хвостом так крепко, что я чуть не задохнулась. Одна мохнатая лапка вцепилась в мои волосы, а другая замельтешила перед лицом, стараясь выхватить у меня плод. Боясь проглотить обезьяньи шерстинки и вместе с ними вшей, я попыталась стряхнуть зверька. Но Тешома и ее любимица радостно завопили, решив, что я с ними играю. Тогда, опустив ноги в воду, я попробовала стащить через голову майку. От неожиданности девочка и обезьянка отскочили в сторону. Ребятишки повалили меня на песок и сами плюхнулись рядом. Хихикая, они один за другим стали прохаживаться у меня по спине, а я полностью предалась благостному ощущению маленьких прохладных ступней на моих наболевших мышцах. Напрасно я пыталась уговорить женщин помассировать мне шею, плечи и спину после многочасовой работы на огородах. Как бы я ни старалась показать им, что это хорошо для тела, они давали мне понять, что хотя им и нравятся эти прикосновения, но массажем занимается только "i"шапори,"/i" когда человек болен или околдован. К счастью, они ничего не имели против того, чтобы дети топтались у меня по спине. Для Итикотери было совершенно непостижимо, чтобы кто-то мог получать удовольствие от такого варварского обращения. Рядом со мной села на песок Тутеми и стала разворачивать сверток "i"пишаанси,"/i" который дала ей Ритими. Ее огромный живот и набухшие груди, казалось, удерживались на месте только туго натянутой кожей. Она никогда не жаловалась на боли или тошноту; не бывало у нее и никаких причуд с едой. Напротив, для беременной женщины существовало столько табу по части еды, что я часто недоумевала, как они при этом умудряются рожать здоровых младенцев. Им не разрешалось есть крупную дичь. Единственным источником белка для них были насекомые, орехи, личинки, рыба и определенные виды мелких птиц. -- Когда у тебя будет ребенок? -- спросила я, погладив ее живот. Сосредоточенно сдвинув брови, Тутеми на какое-то время задумалась. -- Эта луна придет и уйдет; другая придет и уйдет; потом придет еще одна, и до того, как она исчезнет, я рожу здорового сына. Я усомнилась. По ее подсчетам оставалось еще три месяца. А по моему, она готова была вот-вот родить. -- Выше по реке есть рыба, такая, как ты любишь, -- сказала, улыбаясь, Тутеми. -- Я сейчас быстренько поплаваю, а потом пойду с тобой ловить рыбу. -- Возьми меня с собой плавать, -- стала упрашивать меня Тешома. -- Тогда оставь обезьянку на берегу, -- сказала Тутеми. Тешома усадила обезьянку на голову Тутеми и рысью пустилась за мной. Визжа от удовольствия, она устроилась в воде на моей спине, ухватившись руками за плечи. При каждом гребке я полностью неспешно расправляла руки и ноги, пока мы не доплыли до заводи на другом берегу. -- Хочешь нырнуть на дно? -- спросила я. -- Хочу, хочу! -- закричала она, возя мокрым носиком по моей щеке. -- Я буду держать глаза открытыми, я не буду дышать, я буду крепко держаться, но не так, чтобы ты задохнулась. Вода была не слишком глубока. Смутно различимые сероватые, красные и белые камешки ярко светились в янтарном песке, несмотря на затенявшие заводь деревья. Почувствовав, как сжались у меня на шее ручки Тешомы, я быстро всплыла. -- Выходи! -- прокричала Тутеми, едва завидев наши головы. -- Мы тебя ждем. -- Она указала на стоящих рядом с ней женщин. -- Я сейчас ухожу обратно в "i"шабоно, --"/i" сказала Ритими. -- Если увидишь Камосиве, отдай ему вот это. -- Она протянула мне последний оставшийся сверток с личинками. Я пошла следом за женщинами и несколькими мужчинами по хорошо протоптанной тропе. Вскоре мы встретили стоявшего на дороге Камосиве. Опершись на лук, он, казалось, крепко спал. Я положила сверток у "i"его"/i" ног. Старик открыл свой единственный глаз; яркое солнце заставило его сощуриться, превращая в гримасу покрытое морщинами лицо. Он поднял личинки и медленно начал есть, переступая с ноги на ногу. Взбираясь вслед за Камосиве на невысокий, густо заросший холм, я удивлялась непринужденной ловкости его движений. Никогда не глядя под ноги, он, однако, ни разу не наткнулся на колючки и корни. Тщедушный, весь какой-то иссохший, он казался мне самым глубоким стариком, которого я когда-либо видела. Волосы у него не были ни черными, ни с проседью, ни совсем седыми; это была неопределенного цвета свалявшаяся копна, которую явно не расчесывали годами. Волосы, однако, были короткими, словно их время от времени стригли. Может быть, они просто перестали расти, решила я, как и щетина у него на подбородке, всегда бывшая одной и той же длины. Шрамы на сморщенном лице были от удара палицы, лишившего его глаза. Говорил он тихим бормочущим голосом, так что о содержании его речей приходилось лишь догадываться. По ночам он часто стоял в центре деревенской поляны и целыми часами беспрерывно что-то говорил. У его ног сидели на корточках дети, которые поддерживали разведенный для него огонь. В его сиплом голосе таились сила и нежность, казалось, несовместимые с его внешностью. В его словах, разлетавшихся в ночь, всегда было ощущение чегото насущно важного, предупреждения о чем-то, чувство волшебства. -- В памяти этого старика хранятся слова знания, слова традиции, -- пояснил как-то Милагрос. Только после праздника он вскользь упомянул, что Камосиве был отцом Анхелики. -- То есть это твой дед? -- недоверчиво переспросила я тогда. Милагрос, кивнув, добавил: Когда я родился, Камосиве был вождем Итикотери. Камосиве жил один в хижине, стоящей недалеко от входа в "i"шабоно."/i" Он уже не охотился и не работал на огородах; но он никогда не оставался без еды и топлива. Он сопровождал женщин на огороды или в лес, когда те ходили собирать орехи, ягоды и дрова. Пока женщины работали, Камосиве стоял на часах, опершись на лук и прикрыв от солнца лицо надетым на кончик стрелы банановым листом. Иногда он взмахивал рукой -- может, птице, а может, облаку, в котором, как он полагал, жила душа Итикотери. Иногда он посмеивался про себя. Но обычно он стоял неподвижно и молча, то задремывая, то прислушиваясь к шелесту ветра в листве. Хотя он никогда не признавал моего присутствия среди его народа, я часто ловила на себе взгляд его единственного глаза. Временами я явственно ощущала, что он стремится оказаться поближе ко мне, потому что он всегда сопровождал ту группу женщин, в которой была и я. И в сумерках, когда я уходила посидеть одна у реки, он был тут как тут, сидя на корточках где-нибудь поблизости. Мы остановились в том месте, где река заметно расширялась. Темные камни, кое-где видневшиеся на желтом песке, были словно нарочно разложены кем-то в симметричном порядке. Спокойная, укрытая тенью вода темным зеркалом отражала воздушные корни гигантского "i"matapalos."/i" Свесившись с девяностофутовой высоты, они задушили дерево в смертельных объятиях. А зародились эти гибельные корни из маленького семени, случайно занесенного птицей на ветку. Я не могла сказать, какое это было дерево; скорее всего, сейба "i"(ceiba),"/i" поскольку исполненные трагического величия ветви были усеяны шипами. Вооружившись ветками дерева "i"арапури,"/i" росшего неподалеку, несколько женщин забрели на мелководье. С громкими пронзительными криками, взорвавшими тишину, они стали бить ветками по воде. Испуганная рыба бросилась удирать под гниющую листву у другого берега, где остальные женщины хватали ее голыми руками. Откусив рыбам головы, они швыряли трепещущие тушки в плоские корзины на песке. -- Идем со мной, -- сказала одна из жен вождя. Взяв за руку, она повела меня вверх по течению. -- Попытаем удачи с мужской снастью. Сопровождавших нас мужчин и подростков окружили несколько женщин и крикливо потребовали, чтобы те одолжили им на время свои луки и стрелы. Рыболовство считалось женским занятием. Мужчины приходили лишь ради того, чтобы посмеяться и пошутить над ними. И все же это была единственная ситуация, в которой они разрешали женщинам пользоваться своими луками и стрелами. Некоторые мужчины отдали женщинам оружие, а сами резво убежали подальше на берег, боясь, что их могут случайно поранить. К их удовольствию, ни одной женщине не удалось подстрелить рыбу. -- Попробуй, -- сказал Арасуве, протягивая мне лук. Еще в школе я занималась стрельбой из лука и не сомневалась в своем навыке. Однако взяв в руки его лук, я поняла, что ничего не получится. Я с трудом могла натянуть тетиву, а выпуская короткую стрелу, чувствовала в руке неуправляемую дрожь. Я сделала несколько попыток, но в рыбу так и не попала. -- Смело стреляешь, -- заметил Камосиве, подавая мне лук поменьше, принадлежащий одному из сыновей Ирамамове. Парнишка отдал его безропотно, но с очень мрачным видом. В его возрасте ни один мужчина не отдаст женщине свое оружие добровольно. -- Попробуй еще раз, -- настаивал Камосиве. В его единственном глазу горел странный огонек. Без тени сомнения я снова натянула лук, целясь в блестящее серебристое тело, на мгновение замершее в воде. Я почувствовала, как лук резко ослабел; стрела легко ушла в цель. Я отчетливо услышала ее жесткий удар о воду и увидела кровавый след. С восторженными криками женщины достали из воды подстреленную рыбу. Она была не больше средней форели. Я вернула оружие мальчику, глазевшему на меня с восхищенным удивлением. Я оглянулась на старого Камосиве, но того и след простыл. -- Я сделаю тебе маленький лук, -- сказал Арасуве, -- и тонкие стрелы специально для рыбной ловли. Вокруг меня столпились мужчины и женщины. -- Ты в самом деле подстрелила рыбу? -- спросил кто-то из мужчин. Попробуй еще раз. Я не видел. -- Подстрелила, подстрелила, -- заверила его жена Арасуве, показывая добычу. -- "i"Ахахахаха, --"/i" воскликнул мужчина. -- Где ты научилась стрелять из лука? -- спросил Арасуве. Я, как могла, постаралась объяснить, что такое школа. Видя недоумевающие глаза Арасуве, "i"я"/i" пожалела, что не сказала, что этому меня научил отец. Попытка что-либо объяснить более чем в нескольких фразах, бывало, оказывалась безрезультатной не только для меня, но и для моих слушателей. И далеко не всегда причина крылась в незнании нужных слов. Трудность была скорее в том, что некоторых слов в их языке просто не существовало. Чем больше я говорила, тем растеряннее становилось лицо Арасуве. Хмурясь в недоумении, он потребовал, чтобы я еще раз объяснила, откуда знаю, как управляться с луком и стрелами. Я пожалела, что Милагрос ушел в гости в другую деревню. -- Я знаю, что среди белых есть меткие стрелки из ружья, -- сказал Арасуве. -- Но я никогда не видел, чтобы белый хорошо стрелял из лука. Я сочла за благо принизить значение моего меткого выстрела, предположив, что это была чистая случайность, тем более, что так оно и было. Арасуве, однако, упорно настаивал, что я умею пользоваться индейским оружием. Даже Камосиве заметил, как я держу лук, громко заявил он. Думаю, мне все же как-то удалось растолковать им, что такое школа, потому что они стали расспрашивать, чему еще меня там учили. Мои слова о том, что выводить узоры, которыми я разукрашиваю свой блокнот, меня тоже научили в школе, мужчины встретили оглушительным хохотом. -- Плохо тебя учили, -- убежденно сказал Арасуве. -- Твои узоры никуда не годятся. -- А ты знаешь, как делать мачете? -- спросил какойто мужчина. -- Для этого нужны сотни людей, -- ответила я. -- Мачете делают на заводе. -- Чем усерднее я старалась им объяснить, тем более косноязычной становилась. -- Мачете делают только мужчины, -- наконец заявила я, довольная тем, что нашла понятное им объяснение. -- А чему ты еще научилась? -- спросил Арасуве. Я пожалела, что у меня с собой нет какого-нибудь прибора, скажем, магнитофона или карманного фонаря, или чего-то в этом роде, чтобы произвести на них впечатление. И тут я вспомнила о том, что несколько лет занималась гимнастикой. -- Я умею высоко прыгать, -- выпалила я. Расчистив на песчаном берегу квадратную площадку, я расставила по ее углам корзины с рыбой. -- Пусть сюда никто не заходит. -- Встав в центре моей арены, я обвела глазами окружавшие меня любопытные лица. После нескольких упражнений на гибкость они взорвались одобрительными криками. Хотя песок не пружинил так, как ковер для вольных упражнений, я утешила себя тем, что хотя бы не покалечусь, если ошибусь при приземлении. Я сделала пару стоек на руках, перевороты боком вперед и назад и наконец сальто вперед и назад. Моему приземлению было далеко до изящества опытного гимнаста, но меня вознаградили восторженные лица зрителей. -- Каким странным тебя учили вещам, -- сказал Арасуве. -- Сделай-ка еще раз. -- Такое можно делать только один раз. -- Я села на песок перевести дух. Такого представления я не смогла бы повторить, даже если бы очень захотела. Мужчины и женщины подошли поближе, не сводя с меня внимательных глаз. -- А что ты еще умеешь? -- спросил кто-то. Я на секунду растерялась; я-то думала, что сделала вполне достаточно. Чуть поразмыслив, я заявила: -- Я умею сидеть на голове. Их тела затряслись от смеха, пока по щекам не покатились слезы. -- Сидеть на голове, -- все твердили они между новыми приступами хохота. Поставив предплечья на землю, я уперлась лбом в сплетенные пальцами ладони и медленно подняла тело вверх. Убедившись, что держу равновесие, я скрестила поднятые ноги. Смех умолк. Арасуве лег ничком на землю, приблизив ко мне лицо. Улыбка собрала морщинки вокруг его глаз. -- Белая Девушка, я не знаю, что о тебе думать, зато я знаю, что если пойду с тобой по лесу, обезьяны замрут на месте, чтобы посмотреть на тебя. И пока они будут так сидеть, я настреляю их целую кучу. -- Он тронул мое лицо большой мозолистой ладонью. -- А теперь садись-ка обратно на задок. Лицо у тебя красное, словно разрисованное пастой "i"оното."/i" Как бы у тебя глаза не вылезли на лоб. Когда мы вернулись в "i"шабоно,"/i" Тутеми положила передо мной на землю рыбу, запеченную в листьях "i"пишаанси."/i" Рыба была моей любимой едой. Ко всеобщему удивлению, я предпочитала ее мясу броненосца, пекари или обезьяны. Листья "i"пишаанси"/i" и соленый раствор из золы дерева "i"курори"/i" придавали рыбе приятный пряный привкус. -- Твой отец хотел, чтобы ты научилась стрелять из лука? -- спросил Арасуве, подсев ко мне. И не дав мне ответить, продолжил: -- Может, он хотел мальчика, когда родилась ты? -- Вряд ли. Он был очень рад, когда я родилась. К тому времени у него уже было двое сыновей. Арасуве раскрыл свой сверток и неторопливо подвинул рыбу к середине листа, словно глубоко размышлял над загадкой, которой не находил объяснения. Он жестом предложил мне угоститься из его порции. Тремя пальцами я отщипнула порядочный кусок рыбы и отправила в рот. Как того требовали правила хорошего тона, я слизала сок" потекший у меня по руке, а наткнувшись на косточку, выплюнула ее на землю, оставив все мясо во рту. -- Зачем ты научилась стрелять из лука? -- требовательно спросил Арасуве. И я, не задумываясь, ответила: -- Может быть, во мне что-то знало, что однажды я приду сюда. -- Тогда тебе надо бы знать, что девушки не стреляют из лука. -- И коротко усмехнувшись, он принялся за еду.

"b"Глава 10"/b"
Тихое лопотание дождя и голоса поющих у хижины мужчин пробудили меня от послеполуденной дремоты. Тени стали длиннее, а ветер играл в верхушках склонившихся над хижинами пальм. Как-то разом хижины наполнились звуками и образами. Повсюду растапливались очаги. Вскоре все пропахло дымом, сыростью, стряпней и мокрыми собаками. Мужчины пели под дождем, не чувствуя капель, стучащих по их спинам, по похожим на маски лицам. Их остекленевшие от "i"эпены"/i" глаза, широко раскрытые навстречу лесным духам, неотрывно глядели на далекие облака. Я вышла под дождь и направилась к реке. Барабанная дробь тяжелых капель по листьям сейбы разбудила крошечных лягушек в высокой траве вдоль берега. Я села у края воды. Не думая о времени, я смотрела, как расходятся по речной глади круги от дождевых капель, как проплывают мимо розовые цветы, словно сны, где-то канувшие в забвение. Небо потемнело; очертания облаков сливались, становясь все более размытыми. Деревья превратились в безликую массу. Листья утратили свои характерные формы и стали неотличимыми от вечернего неба. За спиной у меня послышался тихий скулящий звук; я обернулась, но увидела лишь чуть заметный отблеск дождя на листве. Охваченная необъяснимой тревогой, я стала подниматься по тропе в "i"шабоно."/i" По ночам вся моя уверенность улетучивалась; я лишь ощущала присутствие реки и леса, но никогда их не понимала. Поскользнувшись на раскисшей тропе, я больно ударилась пальцем о торчащий корень и снова услышала тихий скулеж. Он напомнил мне исполненный боли плач охотничьего пса Ирамамове, которого разъяренный хозяин подстрелил отравленной стрелой за то, что тот не вовремя залаял. Раненый пес вернулся в деревню, спрятался за деревянным частоколом и скулил там несколько часов, пока Арасуве не прекратил его мучений второй стрелой. Я тихонько позвала. Плач прекратился, и я явственно услышала болезненный стон. Может быть, это правда, что существуют лесные духи, подумала я, поднимаясь во весь рост. Итикотери утверждают, что есть существа, преступившие тонкую грань, которая отделяет животное от человека. Эти существа зовут по ночам индейцев, заманивая их в смертельные ловушки. Я с трудом подавила крик, -- во мраке мне привиделся смутный образ, какая-то полускрытая фигура, шевелящаяся в лесной чаще в каком-нибудь шаге от меня. Я снова присела, сама пытаясь спрятаться, и услышала еле уловимое дыхание с хриплыми всхлипами. В голове у меня мигом пронеслись истории о мести и кровавых набегах, о которых мужчины так любят рассказывать по вечерам. Особенно мне запомнилась история брата Анхелики, старого шамана Пуривариве, который был вроде бы убит, и все же не умер. -- Стрела сначала попала ему в живот, туда, где прячется смерть, -- рассказывал однажды вечером Арасуве. -- Но он не лег в свой гамак, а остался стоять в центре деревенской поляны, опираясь о лук. Он шатался, но не падал. -- Нападавшие словно к месту приросли, не решаясь выпустить еще одну стелу в старика, заклинавшего духов. Со стрелой, торчащей в месте, где гнездится смерть, он скрылся в лесу. Его не было много дней и ночей. Он жил в сумраке лесов без еды и питья. Он пел заклинания "i"хекурам"/i" зверей и деревьев, существам, безобидным при ясном свете дня, но в ночном мраке наводящим ужас на тех, кто не умеет ими повелевать. Из своего укрытия старый "i"шапори"/i" заманил врагов и одного за другим перебил волшебными стрелами. Я опять услышала хрипящие всхлипы и поползла, старательно избегая колючек. Наткнувшись на чью-то руку, я охнула от ужаса; ее пальцы крепко сжимали сломанный лук. Я не узнавала распростертое тело, пока не коснулась покрытого шрамами лица Камосиве. -- Дедуля, -- окликнула я, опасаясь, что он уже умер. Он повернулся на бок и подогнул ноги, как ребенок, ищущий тепла и покоя. Беспомощно взглянув, он попытался сосредоточить на мне взгляд своего единственного глубоко запавшего глаза. Он словно возвращался из страшного далека, из иного мира. Опираясь о сломанный лук, он попытался встать на ноги, однако вцепившись в мою руку, с истошным криком рухнул на землю. Удержать его я не смогла. Я встряхнула его, но он даже не шевельнулся. Я пощупала пульс, чтобы убедиться, что он еще жив. Камосиве открыл глаз; в его взгляде была немая мольба. Расширенный зрачок не отражал света; словно глубокий мрачный туннель, он, казалось, вытягивал все силы из моего тела. Опасаясь сделать что-нибудь не так, я тихо, как с ребенком, заговорила с ним по-испански в надежде, что он закроет свой жуткий глаз и уснет. Подхватив под мышки, я поволокла его к "i"шабоно."/i" Хотя в нем были лишь кожа да кости, его тело, казалось, весило целую тонну. Спустя несколько минут я была вынуждена сесть и передохнуть, не зная, жив он или мертв. Губы его задрожали, и он выплюнул табачную жвачку. Темная слюна тонкой струйкой потекла у меня по ноге. Его глаз налился слезами. Я воткнула жвачку ему в рот, но он ее не принял. Тогда я взяла его ладони и стала тереть о свое тело, чтобы передать ему немного тепла. Он попытался что-то сказать, но я услышала лишь невнятное бормотание. Какой-то подросток, спавший недалеко от входа рядом с хижиной старика, помог мне взгромоздить Камосиве в гамак. -- Подбрось дров в очаг, -- велела я одному из глазевших на все это мальчишек. -- И позови Арасуве, Этеву или кого-нибудь, кто может помочь старику. Камосиве открыл рот, чтобы легче дышалось. Неверный свет маленького костра подчеркивал его мертвенную бледность. Лицо скривилось в жалкой улыбке; это убедило меня, что я все сделала правильно. Хижина заполнилась людьми. В их глазах блестели слезы, и по всему "i"шабоно"/i" разнеслись горестные вопли. -- Смерть не похожа на ночную темень, -- еле слышно прошептал Камосиве. Слова его пали в тишину, ибо столпившиеся вокруг гамака люди мгновенно смолкли. -- Не оставляй нас одних, -- застонали, громко рыдая, мужчины. Они заговорили о былой отваге старика, об убитых им врагах, о его детях, о временах, когда он был вождем Итикотери, и том процветании и благоденствии, в каком пребывала при нем деревня. -- Я пока еще не умру. -- Слова старика снова заставили их умолкнуть. -- Ваши рыдания очень меня огорчают. -- Он открыл глаз и обвел им лица окружающих. -- "i"Хекуры"/i" еще живут у меня в груди. Заклинайте их, ибо только они удерживают меня при жизни. Арасуве, Ирамамове и еще четверо мужчин вдули друг другу в ноздри "i"эпену."/i" С помутневшими глазами они завели песнопения духам, обитающим под землей и над нею. -- Что у тебя болит? -- спросил немного погодя Арасуве, наклонившись над стариком. Его сильные руки стали массировать хилую сморщенную грудь; его губы вдували тепло в бездвижную плоть. -- Я только опечален, -- прошептал Камосиве. -- Скоро уже "i"хекуры"/i" покинут мою грудь. Это моя печаль делает меня таким слабым. Вместе с Ритими я вернулась в нашу хижину. -- Он не умрет, -- сказала она, утирая слезы. -- Не знаю, почему он хочет так долго жить. Он такой старый, он уже не мужчина. -- А кто же он? -- Его лицо так съежилось, так осунулось... -- Ритими взглянула на меня, словно ища подходящие слова. Она сделала неопределенный жест рукой, будто пытаясь ухватить нечто такое, чему не находила выражения, и пожав плечами, улыбнулась: -- Мужчины будут петь заклинания всю ночь, и "i"хекуры"/i" оставят старика в живых. Монотонный дождь, теплый и неустанный, сливался с песнями мужчин. Всякий раз, просыпаясь и садясь в гамаке, я видела их, сидящих на корточках у очага в хижине Камосиве. Они пели мощно и требовательно в убеждении, что их заклинания могут сохранить жизнь человеку, пока остальные Итикотери спят. Голоса стихли с розовой грустью зари. Я поднялась и перешла поляну. Воздух был зябкий, земля отсырела после дождя. Огонь угас, но в хижине держалось тепло от густого дыма. Мужчины все еще сидели тесной кучкой вокруг Камосиве. Их лица осунулись, под глазами появились темные круги. Когда я снова забралась в гамак, Ритими встала, чтобы раздуть огонь в очаге. -- Похоже, Камосиве пошел на поправку, -- сказала я, укладываясь спать. Как-то раз, поднявшись из-за куста, я увидела самую младшую жену Арасуве и ее мать, медленно пробиравшихся сквозь заросли к реке. Я потихоньку пошла следом за женщинами. У них с собой не было корзин -- один лишь заостренный кусочек бамбука. Беременная женщина обхватила руками живот, будто держа его на весу. Они остановились под деревом "i"арапури,"/i" где был расчищен подлесок, а земля устелена широкими банановыми листьями. Беременная встала на колени на подстилку и обеими руками надавила на живот. Из губ ее вырвался тихий стон, и она родила младенца. Я прикрыла рот рукой, чтобы подавить смешок. Я и представить себе не могла, что роды могут быть такими скорыми и легкими. Обе женщины переговаривались шепотом, но ни одна не взглянула и не подобрала лежащего на листьях мокрого блестящего младенца. Старуха перерезала бамбуковым ножом пуповину, потом, оглядевшись, отыскала прямую ветку. У меня на глазах она положила ветку поперек шеи ребенка и наступила ногами на оба ее конца. Раздался легкий треск -- не то ветки, не то шейки новорожденного. Из банановых листьев они сделали два свертка, в одном -- послед, в другом -- безжизненное тельце. Обвязав свертки лианами, они сложили их под деревом. Когда женщины собрались уходить, я попыталась забраться поглубже в кусты, но ноги меня не слушались. Все мои чувства пересохли, словно мне привиделся какой-то чудовищный кошмар. Женщины встретились со мной глазами. По их лицам промелькнуло легкое удивление, но не было в них ни боли, ни сожаления. Как только они ушли, я развязала лианы. В листьях лежало, будто спало мертвое тельце девочки. Длинные черные волосы шелковыми ниточками прилипли к скользкой головке. Припухшие веки без ресниц прикрывали глаза. Струйка крови из носа и рта уже подсохла и стала похожа на жуткий узор "i"оното"/i" на тонкой багрового оттенка коже. Я разжала крошечные кулачки, убедилась что есть все пальцы на ножках, -- не было никаких явных дефектов. Долго тянувшийся к вечеру день наконец выдохся. Сухая листва уже не шуршала у меня под ногами; на нее упала ночная сырость. Ветер гнул широколистые ветви сейб. На меня, казалось, смотрели тысячи глаз, равнодушных, подернутых зеленоватой дымкой. Я спустилась к реке и села на упавшее, но все еще живое дерево. Потрогала молодые побеги, отчаянно рвущиеся к свету. Крик сверчка будто насмехался над моими слезами. Запах дыма тянулся ко мне из хижин, и я вдруг возненавидела эти очаги, горящие днем и ночью, пожирающие время и события. Черные тучи закрыли луну и окутали реку траурным покрывалом. Я стада прислушиваться к лесным обитателям, просыпающимся от дневного сна, чтобы скитаться ночами по лесу. Страха не было. Вокруг меня мягкой звездной пылью осыпалась тишина. Я хотела заснуть и проснуться, зная, что все это был лишь сон. В просвете чистого неба я заметила падающую звезду и невольно улыбнулась. Я всегда успевала загадать желание, но сейчас мне ни одно не пришло в голову. Я почувствовала руку Ритими, обнявшую меня за шею. Беззвучно, как лесной дух, она присела рядом. Светлые палочки в уголках ее рта светились в темноте, как золотые. Я была рада, что она со мной, и что не говорит ни слова. Ветер унес тучи, закрывавшие луну; ее свет залил нас прозрачной голубизной. Только теперь я заметила старого Камосиве, на корточках сидевшего у поваленного дерева и не сводившего с меня глаза. Он медленно заговорил, тщательно выговаривая каждое слово. Но я не слушала. Тяжело опираясь о лук, он встал и велел нам идти за ним в "i"шабоно."/i" У своей хижины он остановился, а мы с Ритими пошли дальше в свою. -- Всего неделю назад плакали и мужчины, и женщины, -- сказала я, садясь в гамак. -- Они плакали, думая, что Камосиве умрет. А сегодня я видела, как жена Арасуве убила свое новорожденное дитя. Ритими дала мне воды. -- Как может женщина кормить нового младенца, имея ребенка, который еще сосет грудь? -- резко спросила она. -- Ребенка, который уже так долго прожил. Рассудком я поняла слова Ритими. Мне было известно, что детоубийство -- это не столь уж необычное дело у индейцев бассейна Амазонки. Детей как правило рожают с интервалами в два-три года. Все это время у матери есть молоко, и она воздерживается от рождения в этот период очередного ребенка, чтобы сохранить достаточный его запас. Если же в это время появляется на свет младенец с дефектами или девочка, такое дитя убивается, чтобы у сосущего грудь ребенка было больше шансов выжить. Но сердцем я не могла с этим смириться. Ритими взяла в руки мое лицо и заставила посмотреть на нее. Глаза ее блестели, губы взволнованно дрожали. -- Тот, кто еще не успел увидеть небо, должен вернуться туда, откуда пришел. -- Она вытянула руку в огромную черную тьму, которая начиналась у наших ног и уходила в небо. -- В дом грома.

"b"Глава 11"/b"
Однажды утром вместо негромкой женской болтовни меня разбудили крики Ирамамове, возглашавшего, что сегодня он будет готовить кураре. Я села в гамаке. Ирамамове стоял посреди поляны. Широко расставив ноги, со скрещенными на груди руками он придирчиво осматривал собравшихся вокруг него молодых мужчин. Он громогласно предупредил их, что если они намереваются помогать ему сегодня в приготовлении яда, то не должны спать в эту ночь с женами. Продолжая ворчать так, словно мужчины уже провинились, Ирамамове напомнил, что непременно, узнает об их ослушании, ибо испытает яд на обезьяне. Если только зверек выживет, он никогда больше не попросит этих мужчин помогать ему. Еще он сказал, что если они хотят идти с ним в лес за различными лианами, необходимыми для приготовления "i"мамукори,"/i" они должны воздерживаться от еды и питья, пока наконечники их стрел не будут смазаны ядом. С уходом мужчин в "i"шабоно"/i" снова воцарилось спокойствие. Тутеми, разведя огонь в очагах, свернула из табачных листьев жвачку для себя, Ритими и Этевы и снова улеглась в гамак. Я тоже подумала, что есть еще время вздремнуть, пока пекутся зарытые в горячую золу бананы, и повернулась на другой бок. Зябкий воздух прогревался дымом. Как было у нас заведено по утрам, сбегав по своим делам, Тешома, Сисиве и двое младших ребятишек Арасуве забрались ко мне в гамак и уютно облепили меня со всех сторон. Все эти утренние события прошли мимо Ритими. Она все еще крепко спала на земляном полу. Но даже во сне Ритими заботилась о своей внешности. Голова ее покоилась на руке в положении, позволявшем демонстрировать полный набор украшений. Тонкие отполированные палочки были продеты в носовую перегородку и уголки рта. На щеке красовались две волнистые линии, недвусмысленно указывающие каждому обитателю "i"шабоно,"/i" что у Ритими месячные. Две последние ночи Ритими не спала в гамаке, не ела мяса, не занималась стряпней и не прикасалась ни к Этеве, ни к его вещам. Мужчины побаивались менструирующих женщин. Ритими как-то рассказывала, что хотя у женщин, как известно, не обитают в груди "i"хекуры,"/i" зато они связаны с жизненной сущностью выдры, прародительницы первой женщины на земле. Считалось, что во время месячных на женщин нисходили сверхъестественные способности выдры. Она вроде бы не знала, в чем заключаются эти способности, но сказала, что увидев выдру в реке, мужчина никогда не убивает ее из опасения, что в деревне немедленно умрет какая-нибудь женщина. Первое время женщины Итикотери недоумевали, почему с того дня, как я у них появилась, у меня ни разу не было месячных. Мои объяснения -- потеря веса, полная смена рациона, новая обстановка -- не воспринимались всерьез. Вместо этого они считали, что поскольку я не индеанка, --я и не то чтобы вполне человек. У меня не было связи с жизненной сущностью ни животного, ни растения, ни духа. Одна лишь Ритими хотела верить и доказать остальным женщинам, что я все-таки человек. -- Ты сразу должна мне сказать, когда будешь "i"руу"/i", все равно как матери, -- говорила мне Ритими всякий раз, когда у нее самой бывали месячные. -- А я сделаю все необходимые приготовления, чтобы маленькие существа, которые живут под землей, не обратили тебя в камень. Настойчивость Ритими была, по-видимому, дополнительной причиной, по которой мой организм не желал соблюдать свои обычные циклы. Поскольку время от времени я страдаю приступами клаустрофобии, меня периодически донимали вспышки тревоги, что я могу быть подвергнута таким же суровым ограничениям, как девочка Итикотери в дни своих первых месячных. Всего неделю назад Шотоми, одна из дочерей вождя, вышла из трехнедельного заточения. Ее мать, узнав, что у Шотоми начались первые месячные, соорудила в углу хижины чуланчик из палок, лиан и пальмовых листьев. Открытым оставался лишь узенький проход, едва позволявший матери дважды в день войти внутрь, чтобы поддержать чуть теплившийся огонек (которому никогда не давали погаснуть) и убрать валявшиеся на земле грязные банановые листья. Мужчины, боясь умереть в молодом возрасте или заболеть, даже не смотрели в этот угол хижины. Первые три дня менструации Шотоми получала только воду и спала на земляном полу. Впоследствии ей давали три небольших банана в день и разрешили спать в маленьком лубяном гамаке, висевшем в том же чуланчике. Во время заточения ей нельзя было ни разговаривать, ни плакать. Из-за пальмовой загородки доносилось лишь тихое царапанье, когда Шотоми почесывалась палочкой, потому что касаться своего тела ей тоже не полагалось. К концу третьей недели мать Шотоми разобрала чуланчик, связала пальмовые листья в тугой сверток и попросила кого-то из подружек Шотоми отнести его подальше в лес. Шотоми не шевелилась, словно загородка была еще на своем месте. С опущенными глазами она, согнувшись, сидела на земле. Ее чуть сутулые плечи были такими хрупкими, что, по-моему, стоило схватить их, и косточки сломались бы со звонким хрустом. Больше, чем когда-либо, она походила на перепуганного ребенка, грязного и худого. -- Не поднимай от земли глаз, -- сказала мать, помогая двенадцатиили тринадцатилетней девочке встать на ноги. Обняв за талию, она подвела Шотоми к очагу. -- Не вздумай смотреть ни на кого из мужчин на поляне, -- увещевала она девочку, -- если не хочешь, чтобы у них дрожали ноги, когда им придется лазать по деревьям. Согрели воду. Ритими любовно обмыла сводную сестру с головы до ног, потом натерла ее тело пастой "i"оното,"/i" пока оно не загорелось сплошной краснотой. В огонь подбросили свежих банановых листьев, и Ритими обвела девочку вокруг очага. Только после того, как кожа Шотоми запахла одними лишь горелыми листьями, ей разрешили поднять на нас глаза и заговорить. Закусив нижнюю губу, она медленно подняла голову. -- Мама, я не хочу уходить из хижины отца, -- сказала она наконец и расплакалась. -- Ого-о, глупенькая девочка, -- воскликнула ее мать, беря лицо Шотоми в ладони. Вытирая ей слезы, мать напомнила, как девочке повезло, что она станет женой Матуве, младшего сына Хайямы, и что, к счастью, ее братья будут рядом и вступятся, если тот будет плохо с ней обращаться. В темных глазах матери блестели слезы. -- Вот мне было отчего входить в это "i"шабоно"/i" с тяжелым сердцем. Я ведь разлучилась с матерью и братьями. Вступаться за меня было некому. Тутеми обняла эту совсем еще юную девушку. -- Посмотри на меня. Я тоже пришла издалека, а теперь я счастлива. Скоро у меня будет ребенок. --А я не хочу ребенка, -- рыдала Шотоми. -- Я хочу только мою обезьянку. Чисто автоматически я сняла обезьянку с банановой грозди, где та сидела, и отдала ее Шотоми. Женщины рассмеялись. -- Если ты станешь обращаться с мужем как надо, он у тебя и будет, как обезьянка, -- хохоча, сказала одна из них. -- Не говорите девочке таких вещей, -- упрекнула их старая Хайяма и с улыбкой повернулась к Шотоми: -- Мой сын хороший человек,-- утешила она девочку. -- Тебе нечего будет бояться. -- И Хайяма стала расточать похвалы своему сыну, особо подчеркивая достоинства Матуве как охотника и добытчика. В день свадьбы Шотоми тихо плакала. Хайяма придвинулась к ней поближе. -- Не надо больше плакать. Мы тебя украсим. Ты сегодня будешь такой красавицей, что все рты разинут от восхищения. -- Она взяла Шотоми за руку и жестом позвала остальных женщин последовать за ними в лес через боковой выход. Сев на пенек, Шотоми вытерла слезы тыльной стороной ладони. Она взглянула Хайяме в лицо, и на губах ее появилась лукавая улыбка, после чего она с готовностью позволила женщинам хлопотать над собой. Ей коротко обрезали волосы и выбрили тонзуру. В мочки ушей были вдеты пучки пышных белых перьев. Они резко контрастировали с ее черными волосами, придавая неземную красоту тонкому лицу. Дырочки в уголках рта и нижней губе были украшены красными перьями попугая. В перегородку между ноздрями Ритими вставила очень тоненькую, почти белую отполированную палочку. -- Какая же ты красавица! -- воскликнули мы, когда Шотоми поднялась перед нами во весь рост. -- Мама, я готова идти, -- торжественно сказала она. Ее темные раскосые глаза блестели, кожа, казалось, горела от пасты "i"оното."/i" Она коротко улыбнулась, показав крепкие, ровные белые зубы, и направилась обратно в "i"шабоно."/i" И всего на мгновение, перед самым выходом на поляну в глазах ее, устремленных на мать, промелькнула немая мольба. С высоко поднятой головой, ни на кого не глядя, Шотоми медленно обошла деревенскую площадь, выказывая полное безразличие к восхищенным словам и взглядам мужчин. Она вошла в хижину отца и села перед корытом, полным бананового пюре. Первым она угостила супом Арасуве, потом своих дядьев, братьев и, наконец, всех мужчин "i"шабоно."/i" Угостив женщин, она отправилась в хижину Хайямы, села в гамак и принялась есть дичь, приготовленную мужем, которому была обещана еще до своего появления на свет. Мои воспоминания были прерваны словами Тутеми: -- Ты будешь есть бананы здесь или у Хайямы? -- Лучше там, -- ответила я, улыбнувшись бабке Ритими, уже поджидавшей меня в соседней хижине. Когда я вошла, меня встретила улыбкой Шотоми. Она очень изменилась. И дело вовсе не в том, что она прибавила в весе, выйдя из заточения. Скорее стало взрослым ее поведение, ее брошенный на меня взгляд, то, как она угощала меня бананами. И я подумала, не связано ли это с тем, что девочки, в отличие от мальчиков, детство которых далеко заходит в отрочество, уже с шести-восьми лет привлекаются матерями к выполнению домашних работ -- сбору топлива для очагов, прополке огородов, присмотру за младшими детьми. К тому времени, как мальчик начинает считаться взрослым, девочка того же возраста нередко уже замужем и имеет одного двух детей. После еды мы с Тутеми и Шотоми несколько часов проработали на огородах, а потом, освежившись купанием в реке, вернулись в "i"шабоно."/i" На площади тесной кучкой сидело несколько мужчин с раскрашенными черной краской лицами и телами. Кое-кто сдирал кору с толстых веток. -- Кто эти люди? -- спросила я. -- Ты их разве не узнаешь? -- рассмеялась Тутеми. -- Это же Ирамамове и мужчины, которые уходили с ним вчера в лес. -- А почему они такие черные? -- Ирамамове!-- крикнула Тутеми. -- Белая Девушка хочет знать, почему у вас черные лица? -- спросила она и убежала в хижину. -- Хорошо, что ты убегаешь, -- сказал, поднимаясь, Ирамамове. -- Ребенок в твоем чреве мог бы добавить воды в "i"мамукори."/i" и ослабить его. -- И он, нахмурившись, повернулся к нам с Шотоми. Не дав ему ничего сказать, Шотоми втащила меня за руку в хижину Этевы. То и дело прыская от смеха, Шотоми пояснила, что никому, кто побывал в этот день в воде, не полагается даже подходить к мужчинам, занятым приготовлением кураре. Считалось, что вода ослабляет яд. -- Если "i"мамукори"/i" не подействует как надо, он обвинит в этом тебя. -- А я так хотела посмотреть, как они будут готовить "i"мамукори, --"/i" разочарованно протянула я. -- Очень надо смотреть на такое! -- сказала, садясь, Ритими. -- Я тебе и так расскажу, что они будут делать. -- Она зевнула, потянулась, собрала в кучку банановые листья, на которых спала, и постелила на земле свежие. -- Мужчины раскрашены в черное, потому что "i"мамукори"/i" годится не только для охоты, но и для войны, -- сказала Ритими, приглашая меня сесть рядом. Очистив банан, она с полным ртом рассказала, как мужчины кипятят лиану "i"мамукори,"/i" пока та не превратится в темное варево. Потом для густоты добавляется высушенная лиана "i"ашукамаки."/i" Когда смесь в достаточной степени уваривается, ею можно смазывать наконечники стрел. Махнув на все рукой, я стала помогать Тутеми готовить табачные листья для просушки. Следуя ее подробным наставлениям, я разрывала каждый лист вдоль жилки снизу вверх, так что он слегка закручивался, а потом целыми связками подвешивала их к стропилам. С того места, где я сидела, мне не было видно, что происходит перед хижиной Ирамамове. Вокруг работающих мужчин столпились ребятишки в надежде, что их попросят помочь. Нечего и удивляться, что никто из детей не купался сегодня в реке. -- Принеси-ка воды из ручья, -- велел Ирамамове малышу Сисиве. -- Да смотри не замочи ноги. Ступай по стволам, корням или камням. Если промокнешь, придется мне послать кого-нибудь другого. День уже клонился к вечеру, когда Ирамамове заканчивал смешивание и уваривание кураре. -- Вот теперь "i"мамукори"/i" набирает силу. Я чувствую, как у меня засыпают руки. -- Монотонным голосом он медленно запел заклинания духам яда, продолжая помешивать кураре. На другой день, незадолго до полудня Ирамамове влетел в "i"шабоно. --"/i" От "i"мамукори"/i" никакого проку! Я подстрелил обезьяну, а она не умерла. Она убежала с торчащей в лапе бесполезной стрелой. -- Ирамамове носился от хижины к хижине, ругая мужчин, помогавших ему готовить кураре. -- Говорил же я вам, что нельзя было спать с женщинами. А теперь "i"мамукори"/i" не действует. Если бы на нас сейчас напали враги, вы не смогли бы даже защитить своих женщин. Вы думаете, что вы храбрые воины. А толку от вас не больше, чем от ваших стрел. Корзины вам таскать, а не оружие! На мгновение, когда Ирамамове уселся на землю посреди деревенской площади, мне показалось, что он заплачет. -- Я сам буду готовить яд. А вы все бестолочь, -- бубнил он до тех пор, пока злость не выкипела и сам он совершенно не выдохся. Несколько дней спустя на заре, незадолго до того, как изжарилась обезьяна, подстреленная стрелой со свежим ядом, в "i"шабоно"/i" явился пришелец с большим свертком. Его волосы были еще мокрые после купания в реке; лицо и тело броско раскрашены пастой "i"оното."/i" Положив сверток, лук и стрелы на землю, он несколько минут молча постоял в центре деревенской площади и лишь после этого подошел к хижине Арасуве. -- Я пришел пригласить вас на праздник моего народа, -- громко и нараспев произнес пришелец. -- Вождь Мокототери прислал меня сказать вам, что у нас поспело много бананов. Не вылезая из гамака, Арасуве сказал посланцу, что не может пойти на праздник. -- Я не могу бросить свои огороды. Я посадил новые саженцы бананов, за ними нужен уход. -- Арасуве обвел рукой хижину: -- Смотри, сколько плодов висит на стропилах. Я не хочу, чтобы они пропали. Пришелец подошел к нашей хижине и обратился к Этеве: -- Твой тесть не хочет к нам идти. Надеюсь, ты сможешь прийти в гости к моему народу, который прислал меня с приглашением. Этева от радости хлопнул себя по бедрам. -- Да, я приду. Мне не жаль оставлять свои бананы. Я разрешу их съесть остальным. По мере того, как пришелец переходил от хижины к хижине, приглашая Итикотери в свою деревню, его темные живые глаза все больше светились радостью. Его пригласили передохнуть в хижине старого Камосиве, угостили банановым супом и мясом обезьяны. Позже вечером он распаковал сверток, оставленный посреди деревенской площади. -- Гамак, -- разочарованно пробормотали столпившиеся вокруг него мужчины. Хотя Итикотери и признавали удобство и теплоту хлопчатобумажных гамаков, но такие были только у немногих женщин. Мужчины предпочитали лубяные либо сплетенные из лиан гамаки, которые время от времени заменялись новыми. Гость желал обменять хлопчатобумажный гамак на отравленные наконечники для стрел и порошок "i"эпена,"/i" приготовленный из семян. За разговорами и обсуждением новостей несколько мужчин Итикотери просидели с гостем всю ночь. Арасуве был категорически против того, чтобы вместе с группой жителей деревни пошла на праздник Мокототери и я. -- Милагрос доверил тебя мне, -- напомнил вождь. -- Как я смогу тебя оберегать, если ты будешь далеко? -- А зачем меня оберегать? -- спросила я. -- Разве Мокототери -- это опасный народ? -- Мокототери доверять нельзя, -- сказал после долгого молчания Арасуве. -- Костями чувствую, что не следует тебе туда идти. -- Когда я впервые встретилась с Анхеликой, она сказала, что женщине не опасно ходить по лесу. Глядя сквозь меня, Арасуве не счел нужным ответить или как-то прокомментировать мое замечание. Он явно считал вопрос решенным и не собирался опускаться до препирательств с невежественной девчонкой. -- Может, там будет и Милагрос, -- сказала я. Арасуве улыбнулся. -- Милагроса там не будет. Будь он там, мне не о чем было бы беспокоиться. -- А почему Мокототери нельзя доверять? -- настаивала я. -- Ты задаешь слишком много вопросов, -- сказал Арасуве и нехотя добавил: -- У нас с ними не очень-то дружеские отношения. Я недоверчиво уставилась на него: -- Тогда почему же они приглашают вас на праздник? -- Ничего ты не понимаешь, -- сказал Арасуве и вышел из хижины. Решение Арасуве разочаровало не меня одну. Ритими так расстроилась из-за того, что не сможет продемонстрировать меня Мокототери, что призвала к себе в союзники Этеву, Ирамамове и старого Камосиве, чтобы те помогли уговорить ее отца дать такое разрешение. Хотя советы стариков всегда высоко ценились и уважались, но только известный своей храбростью Ирамамове смог уговорить и заверить брата, что в деревне Мокототери со мной не случится ничего плохого. -- Возьми с собой лук и стрелы, которые я для тебя сделал, -- сказал мне Арасуве в тот вечер и громко расхохотался. -- То-то Мокототери удивятся. Ради того, чтобы это увидеть, и мне стоило бы пойти. -- Но увидев, как я проверяю стрелы, Арасуве уже серьезно сказал: -- Нельзя их тебе брать. Негоже женщине идти по лесу с мужским оружием. -- Я возьму ее под свою опеку, -- пообещала отцу Ритими. -- Уж я-то позабочусь, чтобы она ни на шаг от меня не отходила -- даже когда захочет в кусты. -- Я уверена, что Милагрос хотел бы, чтобы я пошла, -- сказала я, рассчитывая немного успокоить Арасуве. Мрачно взглянув на меня, он пожал плечами: -- Надеюсь, ты вернешься благополучно. Настороженное ожидание всю ночь не давало мне спать. Знакомое потрескивание поленьев в очаге наполняло меня дурными предчувствиями. Перед тем, как лечь спать, Этева пошевелил угли в очаге. Сквозь дым и туман кроны деревьев вдали походили на призраки. Просветы в листве пустыми глазницами обвиняли меня в чем-то, чего я не понимала. Я совсем было решила последовать совету Арасуве, но дневной свет рассеял мои опасения.

"b"Глава 12"/b"
Едва солнце успело прогреть зябкий утренний воздух, как мы тронулись в путь с корзинами, полными бананов, калабашей, гамаков, принадлежностей для украшения собственных персон и предметов меновой торговли: толстых мотков неокрашенной хлопковой пряжи, новых наконечников для стрел, бамбуковых емкостей с "i"эпеной"/i" и "i"оното."/i" Старшие дети шли рядом с матерями и несли свои гамаки переброшенными через шею. Мужчины, замыкавшие поход каждой семьи, несли только луки и стрелы. Нас было двадцать три человека. Четыре дня мы молча шагали по лесу неспешным темпом, который задавали старики и дети. Стоило из зарослей донестись малейшему звуку или движению, как женщины замирали на месте, лишь повернув голову в сторону шума. Мужчины мгновенно исчезали в том направлении. Как правило, они возвращались, неся агути -- похожего на кролика грызуна -- или пекари, или птицу. В тот же вечер на привале добыча готовилась на кострах. Дети постоянно были заняты поисками диких плодов. Зоркими глазенками они следили за полетом пчел, пока не отыскивали ульи в дуплах деревьев. Они по их полету могли точно определить, относятся пчелы к числу жалящих или нет. Хайяма, Камосиве и еще несколько стариков обернули вокруг груди и живота полосы лыка какого-то дерева. Они уверяли, что это восстанавливает их силы и облегчает ходьбу. Я тоже попробовала так сделать, но плотно обернутое вокруг тела лыко лишь вызвало сильный зуд. Взбираясь и спускаясь по холмам, я задавалась вопросом, неужели это тот самый маршрут, по которому я шла с Милагросом. Не было ни дерева, ни камня, ни участка реки, который показался бы мне знакомым. Да и полчищ москитов и прочих насекомых, висящих над болотами, я как-то не припоминала. Привлеченные нашими потными телами, они звенели над нами с доводящей до безумия назойливостью. И я, никогда прежде не страдавшая от их укусов, не знала, где мне первым делом чесаться. Рваная майка не давала от них никакой защиты. Даже Ирамамове, не обращавший поначалу внимания на их безжалостные укусы, время от времени признавал, что они его беспокоят, шлепая себя по шее, по руке, либо почесывая коленку пальцами другой ноги. На пятый день около полудня мы сделали привал на окраине огородов Мокототери. На расчищенном от подлеска участке гигантские сейбы выглядели еще монументальнее, чем в лесу. Столбы солнечного света, пробившиеся сквозь листву, создавали на черной земле затейливую игру светотеней. Мы искупались в протекавшей неподалеку речке, где с чувственным изяществом колыхались на ветерке красные цветы, свисающие с лиан над водой. Ирамамове и еще трое молодых мужчин первыми облачились в праздничный наряд и раскрасились пастой "i"оното,"/i" прежде чем направиться в "i"шабоно"/i" наших хозяев. Вскоре Ирамамове вернулся, неся корзину с жареным мясом и печеными бананами. -- Ого-о, у Мокототери еще очень много всего, -- приговаривал он, раздавая нам еду. Прежде чем украсить себя, женщины помогли своим мужчинам прилепить к волосам белые пушистые перья, а на руки и головы надеть повязки из обезьяньего меха и перьев. Мне было поручено разрисовать детские тела и мордашки точно предписанными узорами "i"оното."/i" Наш смех и болтовня были прерваны выкриками подошедшего Мокототери. -- Он похож на обезьяну,-- шепнула Ритими. Я согласно кивнула и с трудом подавила смешок. Его короткие кривые ноги и непропорционально длинные руки оказались еще забавнее, когда он встал рядом с Ирамамове и Этевой, очень импозантно выглядевшими в своих пуховых головных уборах, наручных повязках с длинными разноцветными перьями попугаев и ярко-красных поясах. -- Наш вождь хочет начинать праздник. Он хочет, чтобы вы поскорее пришли, -- сказал Мокототери таким же высоким официальным голосом, каким говорил человек приходивший к нам в "i"шабоно"/i" с приглашением на праздник. -- Если вы слишком долго будете готовиться не останется времени для разговоров. С высоко поднятыми головами, чуть вздернув подбородки, Этева, Ирамамове и еще трое молодых мужчин, все должным образом разрисованные и украшенные отправились вслед за Мокототери. Шествуя в "i"шабоно,"/i" мужчины чувствовали на себе наши восхищенные взгляды, хотя и притворялись равнодушными. А женщины принялись с лихорадочной поспешностью вносить последние дополнения в свой праздничный туалет, -- где цветок или перышко, где мазок пасты "i"оното."/i" Причем об их внешности могли судить только окружающие, потому что о зеркалах не было и речи. Ритими повязала у меня на талии пояс, стараясь, чтобы широкая бахрома оказалась посередине. -- Ты все еще такая худенькая, -- сказала она, коснувшись моих грудей, -- хотя и много ешь. Ты сегодня не ешь так, как делаешь это у нас в "i"шабоно, а"/i" то Мокототери подумают, что мы тебя плохо кормим. Я пообещала, что буду есть очень скромно, и расхохоталась, припомнив, что как раз то же самое советовала мне в детстве мать, когда меня приглашали на выходные к друзьям. Она тоже приходила в смущение от моего зверского аппетита и опасалась, что люди подумают, будто дома меня плохо кормят, либо еще хуже, что у меня солитер. Перед самым выходом в "i"шабоно"/i" Мокототери старая Хайяма принялась увещевать своих правнуков Сисиве и Тешому хорошо себя вести. Громким голосом, так чтобы услышали остальные пришедшие с нами дети, она подчеркнула, как важно не дать никакого повода женщинам Мокототери позлословить на их счет, когда они уйдут домой. Хайяма настояла на том, чтобы дети напоследок еще раз сделали все свои делишки за кустами, потому что в "i"шабоно"/i" никто не станет за ними ни убирать, ни выводить в случае нужды из деревни. На подходе к деревенской площади Мокототери мужчины выстроились в ряд, высоко подняв головы и держа оружие вертикально. Мы с детьми встали за их спиной. Завидев меня, из хижин с криками выбежало несколько женщин. Без страха и отвращения я терпеливо ждала, пока они трогали, целовали и лизали мое лицо и тело. Зато Ритими, похоже, забыла, как в первый раз встретили меня Итикотери, потому что все время тихонько ворчала, что теперь ей придется возобновлять раскраску на моем теле. Крепко ухватив меня за руку, одна из женщин Мокототери оттолкнула Ритими в сторону: -- Идем со мной. Белая Девушка. -- Нет, -- крикнула Ритими, притянув меня поближе к себе. Ее улыбка нисколько не смягчала резкого, злого тона. -- Я привела Белую Девушку, чтобы ты на нее посмотрела. Никто ее у меня не отнимет. Мы все равно что тени друг дружки. Куда она, туда и я. Куда я, туда и она. -- И Ритими вперила взгляд в соперницу -- пусть только осмелится оспорить ее слова. Расхохотавшись, женщина широко разинула набитый табаком рот. -- Если ты привела Белую Девушку в гости, ты должна позволить ей зайти в мою хижину. Кто-то подошел к нам из-за столпившихся женщин. Скрестив руки на груди и самодовольно выпятив губы, он остановился рядом со мной. -- Я вождь Мокототери,-- сказал он. Когда он улыбался, глаза превращались в две блестящие щелочки в красном узоре его изборожденного глубокими морщинами лица. -- Эта Белая Девушка -- твоя сестра, что ты так ее защищаешь? -- спросил он Ритими. -- Да, -- с силой ответила она. -- Она моя сестра. Недоверчиво покачивая головой, вождь Мокототери тщательно меня осмотрел и внешне остался совершенно невозмутимым. -- Я вижу, что она белая, но на настоящую белую женщину она непохожа, -- сказал он наконец. -- У нее босые ноги, как у нас, она не носит на теле этой их странной одежды, разве что вот это. -- Тут он потянул за мои рваные старые трусики. -- Зачем она носит это под индейским поясом? -- Пэнтииз, -- важным тоном произнесла Ритими; ей больше нравилось их английское название, чем испанское, которое она тоже выучила. -- Так их называют белые люди. У нее есть еще две пары таких. А носит она пэнтииз потому, что боится, как бы какие-нибудь пауки или сороконожки не заползли ночью внутрь ее тела. Кивнув так, словно понимает мои опасения, вождь коснулся моих коротких волос и провел мясистой ладонью по выбритой тонзуре. -- Они цвета волокон пальмы "i"ассаи. --"/i" Он придвинул свое лицо к моему, пока мы не коснулись друг друга носами. -- Какие странные глаза -- цвета дождя. -- Его грозный взгляд растворился в радостной улыбке. -- Да, она, должно быть, белая; и если ты называешь ее своей сестрой, никто ее у тебя не отнимет, -- сказал он Ритими. -- Как ты можешь называть ее сестрой? -- спросила женщина, все еще державшая меня за руку. На ее раскрашенном лице было написано явное замешательство. -- Я называю ее сестрой, потому что она такая, как мы, -- сказала Ритими, обнимая меня за талию. -- Я хочу, чтобы она побыла в моей хижине, -- сказала женщина. -- Хочу, чтобы она прикоснулась к моим детям. Мы последовали за женщиной в хижину. У покатой крыши стояли луки и стрелы. Со стропил свисали бананы, калабаши и завернутые в листья куски мяса. По углам были свалены мачете, топоры и дубинки. Пол был усеян хворостом, сучьями, банановой кожурой и черепками глиняной посуды. Ритими села со мной в один гамак. Как только я допила сок из пальмовых плодов, которым угостила меня хозяйка, она положила мне на колени младенца. -- Приласкай его. Крутясь и извиваясь у меня в руках, младенец чуть не выпал на землю. А посмотрев мне в лицо, он вообще заревел. -- Ты его лучше забери, -- сказала я, отдавая женщине ребенка. -- Маленькие дети меня боятся. Я не могу их трогать, пока они ко мне не привыкнут. -- В самом деле? -- спросила женщина, подозрительно глядя, как Ритими укачивает ребенка. -- Наши младенцы так не орут. -- Ритими бросила на ребенка презрительный взгляд. -- Мои дети и дети моего отца даже спят с ней в одном гамаке. -- Я позову старших детей, -- сказала женщина, знаками подзывая девочек и мальчиков, выглядывавших изза банановых связок у покатой крыши. -- Не надо, -- сказала я. -- Я знала, что они тоже испугаются. -- Если ты заставишь их подойти, они тоже будут плакать. -- Да, -- сказала одна из женщин, зашедших с нами в хижину. -- Дети усядутся вместе с Белой Девушкой, как только увидят, что их матери не боятся трогать ее волосы цвета пальмовых волокон и бледное тело. Вокруг нас собралось несколько женщин. Сначала осторожно, потом все смелее их руки ощупывали мое лицо, затем шею, руки, груди, живот, бедра, колени, икры, пальцы ног; ни одна частица моего тела не осталась необследованной. Наткнувшись на след от укуса москита или царапину, они плевали на нее и растирали это место большим пальцем. Если укус оказывался свежим, они высасывали яд. Хотя я уже привыкла к бурным и скоротечным проявлениям нежности со стороны Ритими, Тутеми и детей Итикотери, мне все же стало довольно неуютно под ощупывающими прикосновениями многих рук. -- Что они делают? -- спросила я, указав на группу мужчин, сидящих на корточках перед соседней хижиной. -- Они приготавливают листья "i"ассаи"/i" для танца, -- ответила женщина, положившая мне на колени ребенка. -- Ты хочешь на это посмотреть? -- Да, -- живо сказала "i"я,"/i" желая отвлечь от себя их внимание. -- А Ритими должна сопровождать тебя, куда бы ты ни пошла? -- спросила женщина, когда Ритими вслед за мной поднялась из гамака. -- Да, -- сказала я. -- Если бы не она, я не пришла бы в гости к вам в "i"шабоно."/i" Ритими заботится обо мне с тех пор, как я пришла в лес. Ритими одарила меня лучезарным взглядом, а я пожалела, что не сказала ей чего-нибудь в этом роде раньше. До самого нашего ухода ни одна из женщин Мокототери больше не оспаривала право собственности Ритими на меня. А возле хижины мужчины расщепляли острыми палочками еще не развернувшиеся бледно-желтые листья молодой пальмы "i"ассаи."/i" Завидев нас, один из мужчин поднялся во весь рост. Вынув изо рта жвачку, он утер ладонью капающую с подбородка слюну и приложил пальмовый лист к моей голове. Улыбаясь, он показал на тонкие золотистые прожилки, едва заметные в свете заходящего солнца. Он потрогал мои волосы, сунул жвачку обратно в рот и, ни слова не говоря, продолжил свое занятие. С наступлением темноты на деревенской площади разожгли костры. Выстроившиеся с оружием в руках вокруг костров, мужчины Итикотери были встречены хозяевами бурей приветственных криков. Пара за парой Итикотери протанцевали вокруг поляны, замедляя темп перед каждой хижиной, чтобы все могли налюбоваться их праздничным облачением и танцевальными па. В последней паре танцевали Этева и Ирамамове. При виде их идеально согласованных движений зрители взревели от восторга. Они не танцевали по кругу вдоль хижин, а оставались вблизи костров, кружа и вращаясь с нарастающей скоростью в ритме вспышек пламени. Резко остановившись, Этева и Ирамамове взяли наизготовку луки и нацелили стрелы на мужчин Мокототери, стоящих перед хижинами. Затем, громко расхохотавшись, оба возобновили танец под неистовые восхищенные вопли зрителей. Хозяева пригласили мужчин Итикотери отдохнуть в своих гамаках. Пока подавалось угощение, на поляну ворвалась группа мужчин Мокототери. -- "i"Хаии, хаиии, хаииии, --"/i" выкрикивали они, ритмично двигаясь под стук луков о стрелы и со свистом размахивая пальмовыми листьями. Я с трудом различала фигуры танцоров. Временами они, казалось, сливались в единое целое, временами распадались. Из колыхания пальмовых листьев выныривали в пляске то руки, то ноги. Черные, похожие вдали от света костров на огромных крылатых птиц силуэты превращались в горящие медью фигуры не то людей, не то птиц, когда их блестящие тела высвечивались в пламени. -- Мы хотим танцевать с вашими женщинами, -- потребовали Мокототери. И не услышав ответа от Итикотери, стали над ними насмехаться: -- Да вы их просто ревнуете. Почему бы не позволить потанцевать вашим бедным женщинам? Вы что, забыли, что у вас на празднике мы разрешали вам танцевать с нашими женщинами? -- Кто хочет танцевать с Мокототери, пусть танцует! -- прокричал Ирамамове и предупредил мужчин: -- Но вы не станете заставлять наших женщин танцевать, если они не захотят. -- "i"Хаии, хаиии, хаииии. ' --"/i" исступленно завопили мужчины, приглашая в пляску и своих женщин, и женщин Итикотери. -- А ты разве не хочешь потанцевать? -- спросила я Ритими. --И я с тобой пойду. -- Нет уж. Я не хочу потерять тебя в толпе, -- ответила она. -- Я не хочу, чтобы кто-нибудь ударил тебя по голове. -- Но это же было случайно. К тому же Мокототери не пляшут с горящими головнями, -- сказала я. -- Что плохого они могут сделать пальмовыми листьями? Ритими пожала плечами. -- Мой отец сказал, что Мокототери верить нельзя. -- Я думала, что к себе на праздник приглашают только друзей. -- Врагов тоже, -- посмеиваясь, заметила Ритими. -- Праздники -- это удобный случай выведать, что у людей на уме. -- А Мокототери очень радушны, -- сказала я. -- Они нас так хорошо накормили. -- Они хорошо нас накормили, потому что не хотят, чтобы их называли жадюгами, -- сказала Ритими. -- Но, как мой отец тебе уже говорил, ты еще ничего не понимаешь. Ты явно не видишь, что происходит, если считаешь их радушными людьми. -- Ритими, словно ребенка, шлепнула меня по затылку и продолжала: -- Неужели ты не заметила, что наши мужчины не принимали сегодня "i"эпену!"/i" Неужели ты не заметила, что они все время настороже? Ничего такого я не заметила и хотела было добавить, что как раз поведение Итикотери было не особенно дружелюбным, но решила смолчать. В конце концов, как заметила Ритими, я действительно не понимала, что происходит. Я стала наблюдать, как шестеро мужчин Итикотери пляшут вокруг огней. В их движениях не было привычного самозабвения, а глаза рыскали во все стороны, пристально следя за тем, что творится вокруг. Остальные мужчины Итикотери не отдыхали в гамаках хозяев, а стояли у хижин. Пляска утратила для меня всякое очарование. Тени и голоса приобрели иной оттенок. Ночь теперь казалась сгустившейся в зловещую тьму. Я принялась есть поданное угощение. -- У этого мяса горьковатый привкус, -- заметила я, опасаясь, не отравлено ли оно. -- Оно горькое из-за "i"мамукори, --"/i" небрежно сказала Ритими. -- То место обезьяны, куда попала отравленная стрела, не было как следует промыто. Я тут же выплюнула мясо, причем не только из страха быть отравленной. При одном воспоминании о варившейся в алюминиевом котле обезьяне и плавающем на поверхности жире и обезьяньей шерсти, на меня накатила тошнота. Ритими положила кусочек мяса обратно на мою тарелку из обломка калабаша. -- Съешь, -- велела она. -- Оно не опасно, даже если горькое. Твое тело привыкнет к яду. Ты разве не знаешь, что отцы всегда дают сыновьям те куски, куда попала стрела? Если во время набега их ранят отравленной стрелой, они не умрут, потому что их тела уже привыкли к "i"мамукори. --"/i" А я боюсь, что умру от отравленного мяса, не дождавшись, пока в меня попадет отравленная стрела. -- Нет. Никто не умирает, съев "i"мамукори. --"/i" Оно должно попасть через кожу. -- Она взяла с моего калабаша изжеванную порцию, откусила кусочек, а остаток воткнула в мой разинутый рот. С насмешливой улыбкой она поменялась со мной тарелками. -- Я не хочу, чтобы ты подавилась, -- заявила она, доедая обезьянью грудку с преувеличенным аппетитом. Все еще жуя, она предложила мне взглянуть на круглолицую женщину, плясавшую у костра. Я кивнула, хотя и не поняла, кого она имела в виду. У огня плясало около десятка женщин. Все они были круглолицы, с темными раскосыми глазами, с пышными телами, медово светившимися в отблесках пламени. -- Это та самая, которая спала с Этевой во время нашего праздника, -- сказала Ритими. -- Я ее уже околдовала. -- Когда же ты это сделала? -- Сегодня днем, -- тихонько сказала Ритими и, хихикнув, удовлетворенно добавила: -- Я выдула "i"око-шики,"/i" которую сорвала у себя в огороде, на ее гамак. -- А что, если в ее гамак сядет кто-нибудь другой? -- Это неважно. Колдовство нанесет вред только ей одной, -- заверила меня Ритими. Разузнать побольше о колдовстве у меня не было возможности, потому что в этот момент пляска закончилась и усталые улыбающиеся танцоры разошлись по хижинам поесть и передохнуть. Собравшиеся возле нас у очага женщины были удивлены тем, что мы с Ритими не танцевали. Пляска имела такое же значение, как и раскрашивание тела пастой "i"оното --"/i" она сохраняла молодость и радость жизни. Вскоре на поляну вышел вождь и громовым голосом объявил: -- Я хочу послушать, как поют женщины Итикотери. Их голоса радуют мой слух. Я хочу, чтобы наши женщины выучили их песни. Женщины, посмеиваясь, стали подталкивать друг дружку. -- Иди ты, Ритими, -- сказала одна из жен Ирамамове. -- У тебя такой красивый голос. Ритими не заставила просить себя дважды. -- Давайте все вместе, -- сказала она, поднимаясь. Тишина воцарилась в "i"шабоно,"/i" когда мы, обняв друг друга за талии, вышли на середину поляны. Встав лицом к хижине вождя, Ритими запела чистым, мелодичным голосом. Песни были очень короткие; две последние строчки мы повторяли хором. Остальные женщины тоже пели, но вождь настоял, чтобы именно Ритими повторила свои песни, особенно одну, пока ее не заучили его женщины. Когда ветер веет в пальмовых листьях, Я вслушиваюсь в их грустный шелест вместе с умолкшими лягушками. "i"В высоком небе смеются звезды, Но скрытые тучами, они проливают слезы печали."/i" Вождь подошел к нам и, обратившись ко мне, сказал:--А теперь ты спой нам что-нибудь. -- Но я никаких песен не знаю, -- сказала "i"я,"/i" не в силах подавить смешок. -- Должна же ты знать хоть какие-нибудь, -- настаивал вождь. -- Мне рассказывали, как белые люди любят петь. У них даже есть поющие ящики. Как говорил еще в третьем классе в Каракасе мой учитель музыки: мало того что у меня отвратительный голос, мне еще и медведь на ухо наступил. Тем не менее профессор Ханс -- он требовал, чтобы мы его так называли -- не остался безучастным к моему страстному желанию петь. Он разрешал мне оставаться в классе при условии, что я буду сидеть в последнем ряду и петь очень тихо. Профессор Ханс не утруждал нас религиозными и народными песнями, которые полагалось изучать по программе, а учил нас петь аргентинские танго тридцатых годов. Этих песен я не забыла. Окинув взглядом исполненные ожидания лица окружающих, я подошла ближе к огню, прокашлялась и запела, не обращая внимания на то, что безбожно перевираю мелодию. В какой-то момент я почувствовала, что очень точно воспроизвожу ту страстную манеру, с какой профессор Ханс распевал эти танго. Я прижала руки к груди и закрыла глаза, словно захваченная трагической тоской каждой строчки. Мои слушатели были потрясены. Мокототери и Итикотери вышли из хижин, чтобы лучше видеть каждый мой жест. Вождь долгое время смотрел на меня и наконец сказал: -- Наши женщины не смогут научиться петь в такой странной манере. Потом стали петь мужчины. Каждый певец выходил на середину поляны и стоял там, обеими руками опираясь о лук. Иногда исполнителя сопровождал друг, и тогда певец опирался рукой о плечо товарища. Особым успехом в тот вечер пользовалась песня, спетая юношей Мокототери. "i". Когда обезьяна прыгает с дерева на дерево, Я выпускаю в нее стрелу. А вниз летят лишь зеленые листья. Кружась, они ложатся у моих ног."/i" Мужчины Итикотери не ложились спать в свои гамаки, а беседовали и пели с хозяевами всю ночь. Мы с женщинами и детьми спали в пустых хижинах у главного входа "i"шабоно."/i" Утром я досыта наелась ананасов и плодов папайи, которые принесла мне с отцовских огородов девушка Мокототери. Мы с Ритими обнаружили их еще раньше, когда ходили в кусты. Она посоветовала мне не просить этих плодов -- не потому что так не принято, а потому, что они еще не созрели. Меня, однако, вполне устраивал их кисловатый вкус, несмотря даже на легкую боль в животе. Многие месяцы я не ела привычных фруктов. Бананы и пальмовые плоды были для меня все равно что овощи. . -- У тебя был очень противный голос, когда ты пела, -- сказал, подсев ко мне, молодой мужчина. -- Ого-о, песни твоей я не понял, но она, должно быть, ужасная. Онемев, я свирепо на него уставилась. Я не знала, то ли мне смеяться, то ли обругать его в ответ. Обняв меня руками за шею, Ритими расхохоталась, посмотрела искоса и прошептала на ухо: -- Когда ты пела, я подумала, что от обезьяньего мяса у тебя разболелся живот. Усевшись на корточки в том же месте поляны, что и вчера вечером, мужчины Итикотери и Мокототери продолжили беседу в той же официальной, освященной ритуалом манере, которая полагалась для "i"вайямоу."/i" Меновая торговля была долгим и сложным делом, во время которого равное значение придавалось как предметам торговли, так и обмену информацией и сплетнями. Ближе к полудню кое-кто из женщин Мокототери принялся ругать мужей за приобретенные предметы, заявляя, что мачете, алюминиевые котелки и хлопковые гамаки нужны им самим. -- Отравленные наконечники для стрел! -- сердито кричала какая-то женщина. -- Ты и сам мог бы их сделать, если бы не был таким лентяем! -- Но мужчины продолжали торговаться, не обращая ни малейшего внимания на упреки женщин.

"b"Глава 13"/b"
После полудня мы покинули деревню Мокототери с корзинами, полными привычных бананов, пальмовых плодов и мяса, врученного хозяевами гостям на дорогу. Незадолго до темноты нас догнали трое мужчин Мокототери. Один из них, подняв лук, заговорил: -- Наш вождь хочет, чтобы Белая Девушка осталась у нас. --И он уставился на меня, глядя вдоль древка нацеленной стрелы. -- Только трус целится стрелой в женщину, -- сказал Ирамамове, становясь впереди меня. -- Что же ты не стреляешь, ты, бестолковый Мокототери? -- Мы пришли не сражаться, -- ответил мужчина, воз вращая лук со стрелой в исходное положение. -- Мы давно могли бы устроить на вас засаду. Мы хотим только напугать Белую Девушку, чтобы она пошла с нами. -- Она не может остаться у вас, -- сказал Ирамамове. -- Милагрос привел ее в наше "i"шабоно."/i" Если бы он хотел, чтобы она оставалась у вас, он и привел бы ее к вам в деревню. -- Мы хотим, чтобы она пошла с нами, -- настаивал мужчина. -- Мы приведем ее обратно еще до начала дождей. -- Если ты меня разозлишь, я убью тебя на месте. -- Ирамамове ударил себя в грудь. -- Запомни, трусливый Мокототери, что я свирепый воин. "i"Хекуры"/i" у меня в груди подчиняются любому моему приказу даже без "i"эпены."/i" Ирамамове подошел к троице поближе. -- Вы разве не знаете, что Белая Девушка принадлежит Итикотери? -- Почему ты ее сам не спросишь, где она хочет жить? -- сказал мужчина. -- Ей понравился наш народ. Может, она хочет жить с нами. Ирамамове разразился раскатистым смехом, по которому нельзя было судить, веселится он или разъярен. Внезапно он оборвал смех. -- Белой Девушке не нравится внешность Мокототери. Она сказала, что все вы похожи на обезьян. -- Ирамамове обернулся ко мне. В глазах его было такое просящее выражение, что я чуть не захихикала. При виде недоуменных лиц троих Мокототери, мне стало немного совестно. На минуту у меня появилось искушение опровергнуть слова Ирамамове. Но я не могла не считаться с его гневом и не забывала встревоженности Арасуве по поводу моего похода на праздник. Скрестив руки на груди, я вздернула подбородок и, ни на кого не глядя, заявила: -- "i"Я."/i" не хочу идти к вам в деревню. Я не хочу есть и спать с обезьянами. Итикотери разразились громким насмешливым хохотом. Трое мужчин резко развернулись и скрылись на тропе, уводящей в заросли. Мы сделали привал на расчищенном участке леса в небольшом отдалении от реки, где еще сохранились остатки временных жилищ. Накрывать их новыми листьями не стали, поскольку старый Камосиве заверил нас, что ночью дождя не будет. Ирамамове ничего не ел и сидел у огня в мрачной задумчивости. Весь он был напряжен, словно каждую минуту ожидал появления той же троицы. -- Есть опасность, что Мокототери могут вернуться? -- спросила я. Прежде чем ответить, Ирамамове довольно долго молчал. -- Они трусливы. Они знают, что мои стрелы пригвоздят их на месте. -- Плотно сжав губы, он упорно смотрел в землю. -- Я думаю, как нам лучше возвращаться в наше "i"шабоно. --"/i" Нам надо разделиться, -- предложил старый Камосиве, не сводя с меня единственного глаза. -- Этой ночью луны не будет; Мокототери не вернутся. А завтра они, может быть, снова потребуют Белую Девушку. Тогда мы им сможем сказать, что они ее так напугали, что она попросила отвести ее обратно в миссию. -- Ты отсылаешь ее обратно? -- полный тревоги голос Ритими повис в темноте. -- Нет, -- живо ответил старик. Седая щетина на подбородке, единственный, не упускавший ни малейшей мелочи глаз и тщедушное сморщенное тело придавали ему сходство с плутоватым эльфом. -- Этева должен будет вернуться в "i"шабоно"/i" вместе с Ритими и Белой Девушкой через горы. Путь неблизкий, зато за ними не будут тащиться дети и старики. До деревни они дойдут всего на день-два позже нас. Это хороший путь, по нему редко ходят. -- Старый Камосиве поднялся и втянул в себя воздух. -- Завтра будет дождь. Сделаешь на ночь укрытие, -- сказал он Этеве, потом сел на корточки, улыбаясь и не сводя с меня своего запавшего глаза. -- Ты не боишься возвращаться в "i"шабоно"/i" через горы? Усмехнувшись, я покачала головой. Я как-то не могла представить, что мне может грозить опасность. -- Тебе не было страшно, когда Мокототери нацелил на тебя стрелу? -- спросил Камосиве. -- Нет. Я знала, что Итикотери меня защитят. -- Я заставила себя умолчать о том, что весь этот инцидент показался мне скорее забавным, чем опасным. В тот момент я не вполне осознавала, что несмотря на явную попытку запугать нас, типичную для всякой критической ситуации, Мокототери и Итикотери были совершенно серьезны в своих требованиях и угрозах. Старого Камосиве порадовал мой ответ. Мне показалось, что доволен он был не столько тем, что я не испугалась, сколько тем, как я доверяю его народу. До глубокой ночи он проговорил с Этевой. Ритими уснула, держа меня за руку, со счастливой улыбкой на губах. Глядя на спящую, я понимала причину ее радости. Несколько дней она будет иметь Этеву практически только для себя. В "i"шабоно"/i" мужчины крайне редко выказывали к женам нежные чувства. Это считалось проявлением слабости. Только с детьми мужчины были откровенно нежны и ласковы; они баловали их, целовали и не скупились на ласки. Я не раз видела, как Этева и даже свирепый Ирамамове несли тяжелые вязанки дров вместо своих женщин только затем, чтобы бросить их на землю при подходе к "i"шабоно."/i" Когда поблизости не было мужчин, Этева приберегал лакомый кусочек мяса или плод для Ритими или Тутеми. Я видела, как под покровом темноты он прижимает ухо к животу Тутеми послушать, как шевелится нерожденное дитя. А на людях он никогда даже не упоминал, что вскоре должен стать отцом. Этева разбудил нас с Ритими за несколько часов до рассвета. Мы тихо вышли из лагеря и отправились вдоль песчаного берега реки. За исключением гамаков, нескольких бананов и трех ананасов, которыми угостила меня девушка Мокототери, в наших корзинах ничего не было. Старый Камосиве заверил Этеву, что по дороге у нас будет много дичи. Луны не было, но река черно поблескивала, отражая слабое свечение неба. С небольшими промежутками тишину пронизывал слабый крик ночной птицы, возвещавший наступление рассвета. Звезды одна за другой гасли; очертания деревьев становились все резче по мере того как розовый свет зари опускался все ниже к сумеркам у наших ног. Меня поразила речная ширь, тишина вод, текущих настолько плавно, что они казались неподвижными. Три попугая ара треугольником пронеслись в небе, расцветив повисшие в безветрии облака красными, синими и желтыми перьями, а над кронами деревьев пылающим апельсином поднялось солнце. Широко раскрыв рот, Этева зевнул во всю глубину легких и сощурился -- солнечный свет был слишком ярок для невыспавшихся глаз. Мы отвязали корзины. Ритими и я сели на поваленное дерево и стали смотреть, как Этева натягивает лук. Он медленно поднял руки и изогнул спину, нацеливая стрелу ввысь. Бесконечно долго он стоял не двигаясь, словно каменное изваяние с тщательно прорисованными мускулами, и пристально следя за пролетающими птицами. Я не осмеливалась спросить, почему он так долго выжидал, прежде чем выстрелить. Я не услышала, как стрела прорезала воздух -- только отчаянный вскрик, растворившийся в трепете крыльев. На мгновение попугай комком перьев, скрепленных окрасившейся кровью стрелой, завис в небе, а потом рухнул вниз недалеко от того места, где стоял Этева. Этева развел огонь, на котором мы зажарили ощипанную птицу и запекли несколько бананов. Сам он съел немного и настоял, чтобы все остальное съели мы, поскольку нам понадобятся силы для утомительного подъема в горы. Свернув в заросли, мы не стали жалеть о ярком солнечном свете на прибрежной тропе. Тень от лиан и деревьев давала отдых нашим уставшим глазам. Увядающие листья на фоне зелени походили на лоскутки цветов. Этева срезал ветки с дикорастущего какао. -- Из этого дерева получаются самые лучшие палочки для добывания огня, -- сказал он, счищая кору с веток острым ножом, сделанным из нижнего резца агути. Потом он нарезал зеленых, желтых и фиолетовых стручков, короткими, лишенными листьев ножками прикрепленных к низкорослым стволам какао. Он разрезал стручки, и мы высосали сладкую желеобразную мякоть, а бобы завернули в листья. -- Если их поджарить, -- пояснила Ритими, -- бобы "i"похоро"/i" очень вкусные. -- Интересно, подумала я, не напоминают ли они по вкусу шоколад. -- Поблизости должны быть обезьяны и ласки, -- заметил Этева, показывая мне валявшиеся на земле обгрызанные стручки. -- Они не меньше нашего любят плоды "i"похоро."/i" Немного дальше Этева остановился перед извилистой лианой и сделал ножом зарубку. -- "i"Мамукори, --"/i" сказал он. -- Я сюда вернусь, когда мне понадобится сделать свежий яд. -- "i"Ашукамаки! --"/i" воскликнула я, когда мы остановились под деревом, чей ствол покрывали блестящие, словно восковые листья. Но это не была лиана, применявшаяся для сгущения кураре. Этева заметил, что те листья были длинными и зазубренными. А остановился он, потому что увидел на земле кости разных животных. -- Гарпия, -- сказал он, показывая гнездо на верхушке дерева. -- Не убивай птицу, -- стала просить Ритими. -- А вдруг это дух умершего Итикотери. Не обращая внимания на жену, Этева вскарабкался на дерево. Добравшись до гнезда, он вытащил белого пушистого птенца и под громкие крики матери сбросил его на землю. Затем, крепко опершись о ствол и ветви дерева, он прицелился в кружащую над ним птицу. -- Я рад, что подстрелил эту птицу, -- сказал Этева, подгоняя нас к тому месту, куда сквозь ветки рухнула убитая гарпия. -- Она ест только мясо. -- И повернувшись к Ритими, он тихо добавил: -- Я слушал ее крик, перед тем как выпустить стрелу -- это не был голос духа. -- Он выщипал мягкие белые перья из грудки птицы и длинные серые из ее крыльев, затем завернул их в листья. Сквозивший сквозь листву полуденный жар нагнал на меня такую дремоту, что мне отчаянно захотелось спать. У Ритими под глазами были темные круги, словно она мазнула по нежной коже углем. Этева замедлил шаг и, ни слова не говоря, направился к реке. Мы долго стояли в широком мелководье, отупев от зноя и слепящего света. Мы смотрели на отражения деревьев и облаков, потом улеглись на ярко-желтой песчаной отмели посреди реки. От танина затопленных корней синева выцвела в зелень и красноту. Все замерло -- каждый листик, каждое облачко. Даже висящие над водой стрекозы казались неподвижными в прозрачном трепете крыльев. Перевернувшись на живот, я опустила руки на водную гладь, словно могла удержать полную истомы гармонию между речным отражением и сиянием небес. Я скользнула на животе, пока мои губы не коснулись воды, и стала пить отраженные облака. Две цапли, взлетевшие было при нашем появлении, вернулись на прежнее место. Стоя на своих длинных ногах, с шеями, спрятанными в пышных плюмажах, они наблюдали за нами из-под полуприкрытых век. Я увидела, как, поблескивая над водой, взбрасывались ошалевшие от зноя серебристые тела. -- Рыба! -- воскликнула я, и всю мою сонливость как ветром сдуло. Посмеиваясь, Этева указал стрелой на пролетавшую мимо стайку крикливых попугаев. -- Птицы! -- крикнул он и потянулся за висящим у него за спиной бамбуковым колчаном. Достав наконечник, он лизнул его, чтобы проверить, хорош ли еще яд. Удовлетворившись его горьким вкусом, он прикрепил наконечник к древку, затем проверил лук, натянув и спустив тетиву. -- Плохо натянута, -- заметил он, отвязывая один ее конец. Несколько раз скрутив тетиву в ладонях, он привязал ее на место. -- Переночуем здесь, -- сказал он и побрел по мелководью. Поднявшись на противоположный берег, он скрылся за деревьями. Мы с Ритими остались на песчаном берегу. Она вынула перья из свертка и разложила их на камне, чтобы солнце уничтожило насекомых. Внезапно оживившись, она указала на стоящее у берега дерево, с которого подобно плодам свисали гроздья белых цветов. Срезав несколько веток, она предложила мне полакомиться этими цветами. -- Они же сладкие, -- заметила она, увидев, что я не проявляю к ним особого интереса. Пытаясь объяснить, что по вкусу эти цветы напоминают мне сильно пахнущее туалетное мыло, я уснула. Разбудили меня звуки сумерек, сметающих с неба дневной свет, -- прохладный шелест ветерка в листве, голоса птиц, устраивающихся на ночлег. Этева вернулся с двумя индейками "i"гокко"/i" и связкой пальмовых листьев. Я помогла Ритими собрать на берегу топливо для костра. А пока она ощипывала птиц, помогла и Этеве построить временное укрытие. -- Ты уверен, что будет дождь? -- спросила я, поглядывая в чистое безоблачное небо. -- Если старый Камосиве сказал, что будет дождь, значит, будет, -- ответил Этева. -- У него такой же нюх на дождь, как у других на еду. Получилась маленькая уютная хижина. Передний шест был выше двух задних, но не настолько высок, чтобы позволить встать во весь рост. Шесты соединялись длинными палками, что придавало всему сооружению треугольную форму. Крыша и задняя стенка были накрыты пальмовыми листьями. На землю мы постелили банановые листья, поскольку тонкие шесты не удержали бы трех гамаков. Собственно говоря, Этева построил убежище не столько ради удобства моего и Ритими, сколько для себя. Промокнув под дождем, он мог бы стать виновником того, что ребенок у Тутеми родится мертвым или увечным. На костре, который развел в хижине Этева, Ритими приготовила птиц, несколько бананов и бобы какао. Я размяла один из наших ананасов. Смешение ароматов и блюд напомнило мне ужин в День Благодарения. -- Это должно быть похоже на орехи "i"момо, --"/i" сказала Ритими после того, как я рассказала ей про крыжовенный соус. -- "i"Момо"/i" тоже красный, его тоже надо долго варить, пока он не размякнет. Его тоже надо вымачивать в воде, чтобы растворился весь яд. -- Не думаю, чтобы мне понравились орехи "i"момо. --"/i" Понравятся, -- заверила меня Ритими. -- Видишь, тебе же понравились бобы "i"похоро."/i" А орехи "i"момо"/i" еще лучше. Я с улыбкой кивнула. Хотя жареные бобы какао не были похожи на шоколад, на вкус они были не хуже орехов кешью. Улегшись на подстилку из банановых листьев, Этева и Ритими моментально заснули. Я вытянулась во весь рост рядом с Ритими. Во сне она потянулась и прижала меня к себе. Тепло ее тела наполнило меня благодатной истомой; ритмичное дыхание навевало сладкую дремоту. В мозгу один за другим проплывали похожие на сон образы, то медленно, то быстрее, словно кто-то показывал мне кино: перехватывая руками ветки деревьев, крича, как обезьяныревуны, мимо меня пронеслись мужчины Мокототери. Крокодилы со светящимися глазами, едва высунувшись над поверхностью воды, сонно мигали и вдруг разевали гигантские пасти, готовые меня проглотить. Муравьеды с их узенькими липкими языками пускали слюной пузыри, в которых я видела себя захваченной вместе с сотнями муравьев. Меня разбудил внезапный порыв ветра; он принес с собой запах дождя. Я села и начала слушать как тяжелые дождевые капли шлепаются на пальмовую крышу. Привычные голоса сверчков и лягушек создавали непрерывный пульсирующий фон жалобным крикам ночных обезьян, похожим на флейту голосам лесных куропаток. Совершенно явственно я услышала шаги, а потом треск веток. -- Там кто-то есть, -- сказала я, растормошив Этеву. Он подвинулся к переднему шесту хижины. -- Это ягуар ищет лягушек на болотах. -- Этева чуть повернул мою голову налево. -- Вот его запах. Я несколько раз потянула носом воздух. -- Не чувствую я никакого запаха. -- Это дыхание ягуара так воняет. Вонь такая сильная, потому что он ест все сырое. -- Этева снова повернул мою голову, на этот раз направо. -- Послушай, вот он возвращается в лес. Я снова легла. Проснулась Ритими, протерла глаза и улыбнулась. -- Мне приснилось, что я поднялась в горы и видела водопады. -- Завтра мы туда и пойдем, -- сказал Этева, снимая висевший на шее мешочек с "i"эпеной."/i" Он отсыпал немного порошка на ладонь и одним глубоким вдохом втянул его в ноздри. -- Ты сейчас будешь петь заклинания "i"хекурам? --"/i" спросила я. -- Я буду просить лесных духов, чтобы они нас оберегали, -- ответил Этева и тихо запел. Его песня, уносимая ночным ветерком, казалось, проникала сквозь тьму. Я не сомневалась, что она дошла до ушей духов, обитающих в четырех углах земли. В угасающем костре тускло светились уголья. Голоса Этевы я уже не слышала, но губы его все еще шевелились, когда я уплывала в глубокий сон. Вскоре я проснулась от тихих стонов Ритими и тронула ее за плечо, решив, что ей привиделся какой-то кошмар. -- Ты тоже хочешь попробовать? -- промурлыкала она. Я удивленно открыла глаза и увидела улыбающееся лицо Этевы; он занимался с ней любовью. Какое-то время я смотрела на них. Движения тел были настолько согласованными, что казалось, они не двигаются вовсе. Без малейшего смущения Этева оставил Ритими и встал передо мной на колени. Подняв мои ноги, он их слегка распрямил, прижался щеками к икрам; его прикосновение было как игривая ласка ребенка. Не было объятий, не было слов. Но меня переполняла нежность. Этева снова перебрался к Ритими, положив голову между ее и моим плечами. -- Теперь мы и в самом деле сестры, -- тихо сказала Ритими. -- Внешне мы непохожи, зато внутри мы теперь одинаковые. Я прижалась к ней покрепче. Ветерок с реки, пробежавший под нашей крышей, был как ласка. Розовый свет зари осторожно спустился на кроны деревьев. Ритими и Этева направились к реке. Я вышла из хижины и вдохнула воздух нового дня. На заре лесная темень уже не черная, а голубовато-зеленая, как в подземной пещере, куда свет проникает сквозь скрытую расщелину. Брызги росы ласковым дождем омывали мое лицо, когда я отводила в сторону листья и лианы. Красные паучки с волосатыми лапками поспешно латали свои серебристые паутины. В дупле трухлявого дерева Этева нашел соты с медом. Выжав последние капли в наши рты, он бросил соты в наполненный водой калабаш, и позже мы пили сладкую воду. Мы взбирались по заросшим тропам вдоль маленьких водопадов и стремительных речных потоков, ветер от которых развевал наши волосы и раскачивал бамбуковые заросли на берегу. -- Вот это я и видела во сне, -- сказала Ритими, распахнув руки, словно желая обнять все огромное пространство воды, летящей перед нами в глубокий и широкий водоем. Я осторожно пробралась на темные базальтовые камни, выступающие среди водопадов и долго стояла под струями, подняв руки, чтобы смягчить оглушительную силу воды, ниспадающей с прогретых солнцем высот. -- Белая Девушка, выходи! -- крикнул Этева. -- Не то духи быстрой воды нашлют на тебя болезнь. Ближе к вечеру мы сделали привал у рощицы диких банановых деревьев. Среди них я обнаружила авокадо. На нем был только один плод, причем не грушевидной формы, а круглый и большой, как мускусная дыня, блестящий, словно восковой. Этева подсадил меня до первой ветки, и я медленно поползла за плодом, висящим на самой вершине. Я так жаждала добраться до этого зеленого шарика, что не обратила внимания на предательский треск хрупких веток под ногами. И как только я схватила плод, ветка, на которой я стояла, обломилась. Этева хохотал, пока по щекам у него не потекли слезы. Ритими, тоже смеясь, соскребала раздавленное авокадо с моего живота и бедер. -- Я чуть не покалечилась, -- сказала я, задетая их беззаботным весельем. -- Может, я ногу сломала. -- Не сломала, -- заверил Этева. -- Земля тут покрыта сухими листьями и мягкая. -- Он собрал в ладонь немного раздавленной мякоти и заставил меня съесть. -- Говорил я тебе не стоять под водопадом, -- серьезно добавил он. -- Духи быстрой воды сделали так, что ты не обратила внимания на опасность от сухих веток. Пока Этева соорудил хижину, день растаял без следа. В лесу стоял беловатый туман. Дождя не было, но роса при малейшем прикосновении крупными каплями стекала с листвы. Мы снова спали на банановых листьях, согревая друг друга телами и впитывая тепло небольшого костра, который Этева поддерживал всю ночь, время от времени подталкивая ногой ближе к огню горящие поленья. Еще до зари мы тронулись дальше. Густой туман все еще окутывал деревья, и кваканье лягушек доносилось до нас словно издалека. Чем выше мы взбирались, тем беднее становилась растительность, пока, наконец, не остались лишь трава да камни. Мы выбрались на вершину изъеденного ветрами и водой плато, этого реликта иной эпохи. Лес внизу еще спал под одеялом тумана. Загадочный, непроходимый мир, всю огромность которого невозможно постичь извне. Сев на землю, мы молча стали дожидаться восхода солнца. Как только небо на востоке заиграло багрянцем и пурпуром, я в благоговейном порыве вскочила на ноги. Послушные ветру облака разошлись, дав место поднимающемуся солнечному диску. Розовый туман волнами катился над деревьями, подсвечивая сумерки глубокой синевой, разливая по всему небу зеленые и желтые тона, пока оно наконец не стало прозрачно-голубым. Я оглянулась на запад, где облака меняли очертания, уступая потокам света. На юге небо было подернуто огненными полосами и громоздились подгоняемые ветром светящиеся изнутри тучи. -- Вон там наше "i"шабоно, --"/i" сказал Этева, показывая куда-то вдаль. Схватив за руку, он развернул меня на север. -- А там течет большая река, где проходят пути белого человека. Солнце подняло одеяло тумана. Река золотой змейкой блеснула сквозь море зелени, и я совершенно затерялась в этом необъятном пространстве, казавшемся частью иного мира. Я хотела говорить, крикнуть во весь голос, но не было таких слов, чтобы выразить мои чувства. Взглянув на Ритими и Этеву, я увидела в их глазах глубокое понимание того, что со мной творится. Я распахнула руки, словно желая обнять эту волшебную границу между лесом и небом. Я чувствовала, что нахожусь на краю пространства и времени. Я слышала, как трепещет свет, как шепчутся деревья, ветер доносил до меня далекие голоса птиц. Внезапно я поняла, что вовсе не из-за отсутствия интереса, а вполне сознательно Итикотери никогда не расспрашивали меня о прошлом. В их глазах я не имела личного прошлого. Только так они могли воспринимать меня не как некую диковинку. События и связи из прошлого начали стираться у меня в памяти. Не то чтобы я стала их забывать, -- я просто перестала о них думать, ибо в лесу они теряли всякое значение. Подобно Итикотери, я научилась жить настоящим. Время было вне меня. Оно стало чем-то, пригодным только на короткий момент. Попользуешься им, и оно снова погружалось в себя и становилось неощутимой частицей моей внутренней сущности. -- Ты так долго молчишь, -- сказала сидящая на земле Ритими. Подтянув колени, она обхватила их руками, уперлась подбородком и пристально посмотрела на меня. -- Я думала о том, как я здесь счастлива, -- сказала я. Улыбнувшись, Ригами немного покачалась вперед и назад. -- Однажды когда-нибудь я пойду собирать дрова, а тебя со мной рядом не будет. Но я не стану печалиться, потому что сегодня, перед тем как войти в "i"шабоно,"/i" мы раскрасим наши тела "i"оното"/i" и будем радоваться, глядя, как летят попугаи вдогонку за уходящим солнцем.

"b"ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 14"/b"

Как я уже говорила, женщины не имеют отношения к ритуалу принятия "i"эпены."/i" Обычно они даже не готовят ее и им не разрешается принимать галлюциногенную смесь. Женщинам неприлично даже прикасаться к тростниковой трубке, через которую вдувается смесь, если только мужчина не попросит принести ее. Поэтому я очень удивилась, когда однажды утром увидела Ритими, склонившуюся над очагом и внимательно изучающую темно-красные семена "i"эпены,"/i" сохнущие над углями. Не подозревая о моем присутствии, она продолжала тереть ладонями сухие семена над большим листом, на котором была кучка пепла из коры. С той же тщательностью, что и Этева, она периодически плевала на пепел и семена и смешивала все в мягкую тестообразную массу. Сложив рыхлую смесь в разогретую глиняную посудину, Ритими посмотрела на меня. Она по-детски смеялась над моим озадаченным выражением лица. -- Да-а, "i"эпена"/i" будет сильной, -- сказала она и снова сконцентрировалась на приготовлении галлюциногенной смеси, которая лопалась с чихающими звуками на куске терракоты. Гладким камнем она растирала быстро высыхающую массу, пока та не превратилась в очень мелкую пудру, в состав которой входил слой грязи с поверхности посудины. -- Я не думала, что женщины знают, как готовить "i"эпену. --"/i" Женщины могут делать все, -- сказала Ритими, ссыпая бурую пудру в небольшой бамбуковый контейнер. Напрасно понадеявшись, что она сама удовлетворит мое любопытство, я наконец спросила: -- А почему ты делаешь смесь? -- Этева знает, что я хорошо готовлю "i"эпену, --"/i" гордо сказала она. -- Он любит, чтобы к его возвращению с охоты было готово немного смеси. Уже несколько дней мы не ели ничего, кроме рыбы. Будучи в неподходящем для охоты настроении, Этева вместе с группой мужчин преградил маленький ручей, в который они бросили срезанные ветви лозы "i"ayori-toto."/i" Вода стала белой, как молоко. Единственное, что осталось сделать женщинам, -- это наполнить корзины поднявшейся на поверхность задыхающейся рыбой. Но Итикотери не особенно любили рыбу, и скоро женщины и дети начали жаловаться на недостаток мяса. С тех пор как Этева и его товарищи ушли в лес, прошло два дня. -- Откуда ты знаешь, что сегодня Этева возвращается? -- спросила я, и прежде чем Ритими успела ответить, поспешно добавила: -- Я знаю, ты это чувствуешь ногами. Улыбаясь, Ритими взяла длинную узкую трубку и несколько раз быстро подула в нее. -- Я ее чищу, -- произнесла она с озорным блеском в глазах. -- Ты когда-нибудь пробовала "i"эпену?"/i" Ритими наклонилась и прошептала мне на ухо: -- Да, но мне не понравилось. У меня болела голова. Она украдкой посмотрела вокруг. -- А ты хочешь попробовать? -- Я не хочу, чтобы у меня болела голова. -- Возможно, у тебя все будет по-другому, -- сказала она. Поднимаясь, она небрежно сунула бамбуковый контейнер и трехфутовую трубку себе в корзину. -- Пойдем к реке. Я хочу проверить, хороша ли "i"эпена."/i" Мы отошли вдоль берега на небольшое расстояние от того места, где Итикотери обычно моются и берут воду. Я села на землю напротив Ритими, которая начала очень тщательно засыпать небольшую порцию "i"эпены"/i" в один конец трубки. Она аккуратно постукивала по трубке указательным пальцем, пока пудра равномерно не распространилась по всей длине. Я чувствовала, что покрываюсь каплями холодного пота. Всего один раз в жизни при удалении трех зубов мудрости я принимала наркотики. И тогда же решила, что гораздо умнее было бы выдержать боль вместо того чтобы потом долго галлюцинировать. -- Подними немного голову, -- попросила Ритими, помещая трубку передо мной. -- Видишь на конце маленький орешек "i"раша"/i"? Прижми его к ноздре. Я кивнула. Пальмовое семечко было прочно приклеено смолой к концу трубки. Убедившись, что маленькая дырочка, просверленная в нем, находится у меня в носу, я провела рукой по гладкой трубке и тут же отчетливо услышала, как по ней пронесся сжатый воздух. Я позволила ему проникнуть в ноздрю, и сразу же ощутила острую боль, которая обожгла мой мозг. -- Ужасное ощущение, -- простонала я, охватывая голову руками. -- А теперь в другую, -- проговорила Ритими и, улыбаясь, направила трубку в левую ноздрю. Мне показалось, что из носа течет кровь, но Ритими уверила, что это только слизь и слюна, бесконтрольно льющиеся из носа и рта. Я попыталась вытереться, но невозможно было поднять отяжелевшую руку. -- Почему ты так суетишься из-за соплей вместо того чтобы наслаждаться? -- спросила Ритими, смеясь над моими неуклюжими усилиями. -- Позже я вымою тебя в реке. -- Тут нечем наслаждаться, -- проговорила я. Пот струился по всему телу. Я чувствовала себя отвратительно, все тело было налито свинцом. Я везде видела точки красного и желтого света. Интересно, что же так смешило Ритими. Ее смех многократно повторялся у меня в ушах, как будто он рождался в моей голове. -- Давай я немного вдуну тебе в нос, -- предложила я. -- О нет. Мне нужно следить за тобой, -- сказала она. -- У кого-то одного должна болеть голова. -- Эта "i"эпена."/i" должна дать больше чем просто головную боль. Вдуй мне еще немного, -- попросила я. -- Я хочу увидеть "i"хекур. -- Хекуры"/i" не приходят к женщинам, -- между приступами смеха проговорила Ритими. Она поднесла трубку к моему носу. -- Но если ты очень попросишь, может быть, они придут к тебе. Я ощутила каждую частицу смеси, попавшую в мой нос и взорвавшуюся где-то в темени. Восхитительная вялость распространилась по всему телу. Я посмотрела на реку, ожидая, что мистические существа вот-вот появятся из глубин. Мелкая рябь на воде начала вырастать в волны, накатывающиеся с такой силой, что я поспешила встать на четвереньки. Я была убеждена, что вода хочет поймать меня. Я посмотрела в лицо Ритими и удивилась ее испугу. -- Что случилось? -- спросила я. Мой голос замер, когда я проследила за ее взглядом. Перед нами стояли Этева и Ирамамове. С большим трудом я встала и прикоснулась к ним, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Развязав большие узлы и сняв их со спины, они отдали все другим охотникам, стоявшим позади них. -- Отнесите мясо в "i"шабоно, --"/i" произнес Ирамамове хриплым голосом. Мысль о том, что Этева и Ирамамове будут есть так мало мяса, повергла меня в такую печаль, что я расплакалась. Охотник всегда отдавал большую часть убитой им дичи. Он скорее будет голодать, чем согласится с тем, что его попытаются обвинить в скупости. -- Я отдам тебе свою порцию, -- сказала я Этеве. -- Мне больше нравится рыба. -- Зачем ты пробовала "i"эпену? --"/i" голос Этевы был суров, но глаза весело искрились. -- Нам нужно было проверить, правильно ли Ритими смешала пудру, -- пробормотала я. -- Она недостаточно сильная. Совсем не видно "i"хекур. --"/i" Нет, она сильная, -- возразил Этева. Положив руки мне на плечи, он заставил меня сесть на землю перед собой. -- "i"Эпена,"/i" сделанная из семян, сильнее, чем из коры. -- Он поднял трубку со смесью. -- В дыхании Ритими недостаточно силы. Дьявольская усмешка исказила его лицо, когда он поднес трубку к моему носу и подул. Я снова почувствовала головокружение, а в моей голове волнами разносился громкий смех Ирамамове и Этевы. Я медленно поднялась. Казалось, я не касалась ногами земли. -- Танцуй, Белая Девушка, -- подбадривал меня Ирамамове. -- Посмотрим, сможешь ли ты привлечь "i"хекур"/i" своими песнями. Очарованная его словами, я вытянула руки и начала танцевать маленькими отрывистыми шагами, точно так же, как танцевали мужчины в трансе от "i"эпены."/i" В моей голове проносились мелодия и слова песни одной из "i"хекур"/i" Ирамамове. "i"После долгих дней Призывания духа колибри, Он наконец пришел ко мне. Ослепленный, я наблюдал его танец. Ослабевший, упал я на землю И не чувствовал, Как он вошел в мое горло И отнял мой язык. Я не видел, как в реку Утекла моя кровь И вода стала красной. Он укрыл мои раны прекрасными перьями. Так я узнал песни духа, С тех пор я пою их."/i" Этева подвел меня к берегу реки и плеснул воды мне в лицо и на грудь. -- Не повторяй его песню, -- предупредил он меня. -- Ирамамове будет злиться и причинит тебе вред своими волшебными растениями. Я хотела сделать так, как он сказал, но что-то заставило меня повторить песню "i"хекуры"/i" Ирамамове. -- Не повторяй его песню, -- умолял Этева. -- Ирамамове сделает тебя глухой. Он заставит тебя плакать кровью. Этева повернулся к Ирамамове: -- Не заколдовывай Белую Девушку. --А я и не собираюсь, -- уверил его Ирамамове. -- Я не злюсь на нее. Я знаю, она не такая, как мы, она не все понимает. Взяв мое лицо в руки, он заставил меня заглянуть в его глаза. -- Я вижу, как "i"хекуры"/i" танцуют у нее в зрачках. На солнечном свете глаза Ирамамове были не темными как обычно, а светлыми, цвета меда. -- Я тоже вижу "i"хекуры"/i" у тебя в глазах, -- сказала я ему, рассматривая желтые пятна на радужке его глаз. Я попыталась сказать ему, что наконец поняла, почему его имя Глаз Ягуара, но свалилась к его ногам. Я смутно помнила, что меня несли чьи-то руки. Добравшись до гамака, я сразу же провалилась в глубокий сон и проснулась только на следующий день. В хижине Этевы собрались Арасуве, Ирамамове и старый Камосиве. Я беспокойно рассматривала их. Они были разукрашены "i"оното;"/i" мочки их ушей были украшены короткими тростниковыми палочками, раскрашенными под перо. Когда Ритими села рядом со мной в гамаке, я решила, что она пришла защищать меня от их гнева. Не дав никому из мужчин возможности что-либо сказать, я начала нести ахинею, извиняясь за то, что попробовала "i"эпену."/i" Чем быстрее я говорила, тем безопаснее себя чувствовала. Ровный поток слов, решила я, был надежным способом разогнать их гнев. Арасуве наконец прервал мою бессвязную болтовню: -- Ты говоришь слишком быстро. Я не могу ничего понять. Меня смутил его дружеский тон. Казалось, он не был результатом моей речи. Я взглянула на других. Их лица не выражали ничего, кроме искренней любознательности. Я наклонилась к Ритими и шепотом спросила: -- Если они не злятся, то почему они пришли в хижину? -- Не знаю, -- тихо ответила она. -- Белая Девушка, ты когда-нибудь раньше видела "i"хекуру? --"/i" спросил Арасуве. -- Я никогда в жизни не видела "i"хекур, --"/i" быстро уверила его я. -- Даже вчера. -- Ирамамове видел "i"хекур"/i" в твоих глазах, -- настаивал Арасуве. -- Вчера вечером он принимал "i"эпену."/i" Его собственная "i"хекура"/i" сказала ему, что научила тебя своей песне. -- Я знаю песню Ирамамове, потому что очень часто слышала ее, -- не унималась я. -- Как могла его "i"хекура"/i" научить меня? Духи не приходят к женщинам. -- Ты не похожа на женщин Итикотери, -- сказал старый Камосиве, глядя на меня так, как будто впервые видел. -- "i"Хекуры"/i" могут легко ошибиться. -- Он вытер сок табака, стекающий в уголках рта. -- Были случаи, когда "i"хекуры"/i" приходили к женщинам. -- Поверь мне, -- сказала я Ирамамове, -- я знаю твою песню, потому что слышала много раз, как ты ее пел. -- Но я пою очень тихо, -- доказывал Ирамамове. -- Если ты действительно знаешь мою песню, почему бы тебе не спеть ее прямо сейчас? Надеясь, что на этом инцидент будет исчерпан, я начала напевать мелодию. К полному разочарованию я совершенно не могла вспомнить слов. -- Ну вот видишь! -- радостно воскликнул Ирамамове. -- Моя "i"хекура"/i" научила тебя этой песне. Именно поэтому я не разозлился на тебя вчера, поэтому я не повредил тебе уши и глаза, поэтому я не ударил тебя горящей палкой. -- А следовало бы, -- сказала я, выдавливая улыбку. Внутри у меня все дрожало. Характер Ирамамове был всем хорошо известен. У него была мстительная натура и очень жестокие наказания. Старый Камосиве сплюнул шарик табака на землю, а потом достал банан, висевший прямо над ним. Очистив, он запихнул в рот весь плод целиком. -- Много лет тому назад была женщина -- "i"шапори, --"/i" бормотал он, жуя. -- Ее звали Имаваами. У нее была белая кожа, как у тебя. Она была высокой и очень сильной, а когда она принимала "i"эпену,"/i" то пела для "i"хекур."/i" Она знала, как при помощи массажа снять боль и как высосать яд. Никто не мог превзойти ее в охоте за потерявшимися душами детей и в противодействии проклятиям черных шаманов. -- Скажи нам. Белая Девушка, -- попросил Арасуве, -- знала ли ты "i"шапори"/i" прежде, чем пришла сюда? Учил ли тебя кто-нибудь из них? -- Я знала шаманов, -- сказала я. -- Но они никогда ничему меня не учили. Очень подробно я описала работу, которой занималась перед приездом в миссию. Я говорила о донье Мерседес и о том, как она разрешила мне наблюдать и записывать на магнитофон взаимодействие между собой и пациентами. -- Однажды донья Мерседес позволила мне принять участие в спиритическом сеансе, -- сказала я. -- Она верила, что я могу стать медиумом. Спириты со всей округи собрались в ее доме. Мы все сидели в Кругу и заклинаниями призывали духов. Мы пели заклинания очень долго. -- Ты принимала "i"эпену? --"/i" спросил Ирамамове. -- Нет. Мы курили большие толстые сигары, -- ответила я, улыбаясь своим воспоминаниям. В комнате доньи Мерседес было десять человек. Мы все неподвижно сидели на стульях, покрытых козлиной кожей. С всепоглощающей концентрацией мы пыхтели нашими сигарами, наполняя комнату дымом, таким густым, что едва можно было видеть друг друга. Я была слишком озабочена концентрацией дыма и его воздействием на организм, чтобы прийти в транс. -- Один из спиритов попросил меня выйти, объяснив, что духи не придут, пока я остаюсь в комнате. -- И "i"хекуры"/i" пришли, когда ты вышла? -- спросил Ирамамове. -- Да, -- ответила я. -- Донья Мерседес рассказала мне на следующий день, как духи вошли в голову каждого спирита. -- Странно, -- пробормотал Ирамамове. -- Но ты должна была многому научиться, живя в ее доме. -- Я выучила ее молитвы и заклинания, а также научилась обращаться с различными типами трав и кореньев, которые применяются при лечении, -- сказала я. -- Но меня никогда не учили тому, как общаться с духами, или тому, как лечить людей. -- Я посмотрела на каждого из мужчин. Этева был единственным, кто улыбался. -- Как говорила донья Мерседес, единственный способ стать целителем -- заниматься этим. -- И ты пробовала исцелять? -- спросил старый Камосиве. -- Нет. Донья Мерседес посоветовала мне отправиться в джунгли. Четверо мужчин посмотрели друг на друга, потом медленно повернулись ко мне и в один голос спросили: -- Ты пришла сюда, чтобы изучать шаманов? -- Нет же! -- вспылила я, а потом, смягчившись, добавила. -- Я пришла, чтобы принести пепел Анхелики. Очень осторожно выбирая слова, я рассказала им о своей профессии -- антрополога. Мое основное занятие -- изучать людей, в том числе и шаманов, не потому, что мне хочется стать одним из них, но потому, что мне интересно изучать черты сходства и различия в различных шаманских традициях. -- Бывала ли ты когда-нибудь с другим "i"шапори,"/i" кроме доньи Мерседес? -- спросил старый Камосиве. Я рассказала мужчинам о Хуане Каридаде, старике, которого я встретила много лет тому назад. Я поднялась и достала свой рюкзак, который хранила в корзине, подвешенной к одному из перекрытий. Из закрывающегося на молнию кармана, который из-за своего странного замка избежал интереса женщин и детей, я вытащила маленький кожаный мешочек и вытряхнула его содержимое в руки Арасуве. Очень подозрительно он смотрел на камень, жемчужину и алмаз, подаренный мне мистером Бартом. -- Этот камень, -- сказала я, взяв его из руки Арасуве, -- дал мне Хуан Каридад. Он заставил его выпрыгнуть из воды прямо у меня перед глазами. Я погладила гладкий темно-золотистый камень. Он как раз помещался в мою ладонь и имел овальную форму, плоский с одной стороны и выпуклый с другой. -- Ты общалась с этим "i"шапори"/i" точно так же, как с доньей Мерседес? -- спросил Арасуве. -- Нет. Я не оставалась с ним надолго. Я боялась его. -- Боялась? Я думал, что ты никогда не боишься, -- воскликнул старый Камосиве. -- Хуан Каридад страшный человек, -- сказала я. -- Он заставлял меня видеть странные сны, в которых сам всегда появлялся. По утрам он давал подробное описание того, что мне снилось. Мужчины кивали друг другу со знанием дела. -- Какой могущественный "i"шапори, --"/i" произнес Камосиве. -- О чем же были эти сны? Я рассказала им, что больше всего меня испугал сон, который представлял собой точное повторение события, которое случилось со мной, когда мне было пять лет. Однажды, когда мы с семьей возвращались с побережья, вместо того чтобы ехать прямо домой, отец решил сделать круг через лес и поискать орхидеи. Мы остановились возле неглубокой реки. Братья с отцом углубились в кусты. Мама, боясь змей и москитов, осталась в машине. Сестра же предложила мне пройтись вброд вдоль отмели. Она была на десять лет старше меня, высокая и худая, с короткими вьющимися волосами, добела выгоревшими на солнце. У нее были бархатные темно-карие глаза, а не голубые или зеленые, как у большинства блондинок. Присев посреди потока, она предложила мне посмотреть на воду у нее между ногами. К моему огромному удивлению, вода окрасилась кровью. -- Тебе больно? -- воскликнула я. Не сказав ни слова, она встала и предложила мне следовать за ней. Ошеломленная, я так и продолжала стоять в воде, наблюдая за сестрой, карабкающейся на противоположный берег. Во сне, всякий раз переживая тот же страх, я постоянно говорила себе, что нечего бояться, ведь я уже взрослая. Я была на грани того, чтобы последовать за сестрой к заманчивому берегу, но всегда слышала голос Хуана Каридада, побуждавший меня остаться в воде. -- Она зовет тебя с земли мертвых, -- говорил он. -- Разве ты не помнишь, что она умерла? Бесчисленное количество раз я спрашивала, но Хуан Каридад решительно отказывался обсуждать то, как ему удавалось появляться в моих снах, или откуда он знал, что моя сестра погибла в авиакатастрофе. Я никогда не говорила с ним о моей семье. Он ничего не знал обо мне, кроме того, что я приехала из Лос-Анжелеса изучать целительские практики. Хуан Каридад не злился, когда я вслух предполагала, что, возможно, он близок с кем-то, кто хорошо знает меня. Он уверил меня, что мои слова не имеют смысла так же, как и то, в чем я его обвиняю. Все равно он не станет обсуждать то, о чем поклялся молчать. Сказав об этом, ом всегда заставлял меня ехать домой. -- Почему он дал тебе камень? -- спросил старый Камосиве. -- Видишь эти темные пятна и сквозные прожилки на его поверхности? -- спросила я, поднося камень к его единственному глазу. -- Хуан Каридад сказал мне, что они обозначают деревья и реки леса. Он сказал, что я много времени проведу в джунглях и должна хранить этот камень в качестве талисмана, оберегающего меня от вреда. Мужчины долго молчали. Арасуве протянул мне алмаз и жемчужину: -- Расскажи нам об этом. Я рассказала им об алмазе, который дал мне в миссии мистер Барт. -- А это? -- спросил старый Камосиве, взяв маленькую жемчужину из моей ладони. -- Я никогда еще не видел такого круглого камня. -- Он у меня уже очень давно, -- сказала я. -- Дольше, чем камень Хуана Каридада? -- спросила Ритими. -- Значительно дольше. Жемчужину дал мне один старик, когда я приехала на остров Маргариты, где мы с друзьями собирались провести каникулы. Как только мы высадились из катера, старый рыбак подошел прямо ко мне. Положив жемчужину мне на ладонь, он сказал: "Она была твоей со дня твоего рождения. Ты потеряла ее, но я нашел ее для тебя на дне моря". -- А что случилось потом? -- нетерпеливо спросил Арасуве. -- Больше ничего. Прежде чем я пришла в себя, старик ушел. Камосиве положил жемчужину себе на ладонь и начал катать ее. Она необыкновенно красиво смотрелась на его темной, морщинистой руке, как будто они изначально принадлежали друг другу. -- Я хочу, чтобы ты оставил ее себе. Улыбаясь, Камосиве посмотрел на меня: -- Мне она очень нравится. Он посмотрел на солнце через жемчужину: -- Как красиво! Внутри камня -- облака. А что, старик, который подарил ее тебе, был похож на меня? -- спросил он, когда все четверо мужчин выходили из хижины. -- Он был стар, как ты, -- сказала я, когда он повернулся в направлении своей хижины. Но старик уже не слышал меня. Подняв жемчужину высоко над головой, он важно расхаживал по "i"шабоно."/i" Больше никто не упоминал о том, как я принимала "i"эпену."/i" Иногда по вечерам, когда мужчины собирались возле своих хижин и вдыхали галлюциногенную пудру, кое-кто из молодежи выкрикивал, шутя: -- Белая Девушка, мы хотим видеть, как ты танцуешь. Мы хотим слышать, как ты поешь песню "i"хекуры"/i" Ирамамове. Но я больше никогда не пробовала пудру.

"b"Глава 15"/b"
Я никак не могла понять, где живет Пуривариве, брат Анхелики, и зовет ли его кто-нибудь, когда он бывает нужен, или он интуитивно чувствует это. Никто никогда не знал, останется он в "i"шабоно"/i" на несколько дней или на несколько недель. Но в его присутствии было что-то успокаивающее. Он всегда пел по ночам, призывая "i"хекур,"/i" умоляя духов охранять людей, и особенно детей, которые наиболее уязвимы, от проклятий черных "i"шапори."/i" Однажды утром старый "i"шапори"/i" вошел в хижину Этевы. Усевшись в один из пустых гамаков, он попросил показать ему драгоценности, которые я прячу в рюкзаке. Я хотела было возразить, что ничего не прячу, но, промолчав, сняла рюкзак с балки. Я знала, что он собирается попросить у меня один из камней и пламенно желала, чтобы им оказался не тот камень, который дал мне Хуан Каридад. Каким-то образом я была уверена, что именно этот камень привел меня в джунгли. Я боялась, что если Пуривариве отнимет его у меня, Милагрос придет и заберет меня обратно в миссию. Или еще хуже: что-то ужасное может случиться со мной. Я безоговорочно верила в оберегающую силу этого камня. Старик тщательно изучил оба камня. Он посмотрел на свет через алмаз. -- Я хочу этот камень, -- улыбаясь, сказал он. -- В нем -- цвета неба. Растянувшись в гамаке, старик положил камень и алмаз себе на живот. -- А сейчас я хочу, чтобы ты рассказала мне о "i"шапори"/i" Хуане Каридаде. Я хочу послушать обо всех снах, в которых появлялся этот человек. -- Не знаю, получится ли у меня вспомнить все это. Когда я смотрела на его худое морщинистое лицо и истощенное тело, меня посетило странное ощущение, что я знаю его много дольше, чем могу вспомнить. Во мне проснулась хорошо знакомая, мягкая реакция на его улыбающиеся глаза, постоянно следящие за моим взглядом. Устроившись поудобнее у себя в гамаке, я легко и плавно начала говорить. Когда я не знала нужного слова на языке Итикотери, я заменяла его испанским аналогом. Казалось, Пуривариве не замечал этого. У меня было ощущение, что его больше интересуют звуки и ритм моих слов, чем их действительный смысл. Когда я закончила свой рассказ, старик выплюнул шарик табака, который Ритими приготовила ему, прежде чем уйти работать в огородах. Мягким голосом он заговорил о женщине-шамане, о которой уже рассказывал Камосиве. Имаваами слыла не только великим "i"шапори,"/i" она также была великолепным охотником и воином и вместе с мужчинами воевала против враждебных племен. -- Может быть, у нее было ружье? -- спросила я, надеясь узнать о ее личности побольше. С тех пор как я впервые услышала о ней, мной овладела мысль, что, возможно, это была пленная белая женщина. Возможно, все происходило в то время, когда испанцы впервые приехали на эти земли в поисках Эльдорадо. -- У нее был лук и стрелы, -- сказал старый шаман. -- Ее яд "i"мамукори"/i" был самым лучшим. Стало ясно, что независимо от того, как формулировать вопросы, невозможно было узнать, была ли Имаваами реальным лицом или персонажем из мифологического эпоса. Все "i"шапори"/i" говорили, что Имаваами жила очень давно. Я уверена, что старик не уклонялся от ответа: у Итикотери просто было принято неопределенно говорить о прошедших событиях. Иногда по вечерам, когда женщины готовили ужин, Пуривариве садился у огня в центре деревни. Все от мала до велика собирались вокруг него. Я всегда старалась найти место поближе к нему, потому что не хотела пропустить ни слова из того, что он говорил. Тихим монотонным голосом, слегка в нос, он рассказывал о том, откуда произошли человек, огонь, наводнения. Луна и Солнце. Я уже знала некоторые из этих мифов. Но всякий раз, когда он пересказывал их, мифы принимали новую невообразимую форму. Согласно своему собственному видению каждый рассказчик приукрашал и дополнял основной миф. -- Какой же из этих мифов является настоящим рассказом о сотворении? -- спросила я Пуривариве, когда он в один из вечеров закончил рассказ о Ваипилишони, женщине-шамане, которая сотворила кровь, смешав "i"оното с"/i" водой. Она дала жизнь древовидным телам брата и сестры, заставив их выпить эту смесь. Вечером раньше "i"шапори"/i" рассказывал нам, что первый индеец был рожден из ноги человекоподобного существа. Мгновение Пуривариве в растерянности рассматривал меня. -- Они все реальны, -- наконец произнес он. -- Разве ты не знаешь, что человек создавался много раз и в разное время? От удивления я тряхнула головой. Он дотронулся до моего лица и засмеялся. -- Какая же ты еще глупая. Слушай внимательно. Я расскажу тебе обо всех случаях, когда мир разрушался огнем и наводнениями. Несколькими днями позже Пуривариве объявил, что Шорове, старший сын Ирамамове, должен будет пройти посвящение в "i"шапори."/i" Шорове было семнадцать-восемнадцать лет. У него было худое, ловкое тело и смуглое, изящно очерченное лицо, на котором темно-карие сверкающие глаза казались слишком большими. С одним лишь гамаком он поселился в маленькой хижине, построенной для него на расчищенной площадке. Женщинам было запрещено подходить к этому жилищу, так как, согласно поверью, "i"хекуры"/i" избегают их. Не подпускали даже мать Шорове, его бабушку и сестер. За посвящаемым должны были следить молодые люди, которые никогда не были с женщиной. Именно они вдували "i"эпену"/i" Шорове, следили за огнем в хижине и доставляли ему каждый день достаточное количество воды и меда, единственной пищи, разрешенной при инициации. Женщины всегда оставляли достаточно дров рядом с "i"шабоно,"/i" поэтому Шорове не нужно было ходить далеко в лес. Мужчины приносили ему мед. Каждый день "i"шапори"/i" заставляли их ходить далеко в лес за новыми запасами. Шорове проводил большую часть времени, оставаясь в хижине и лежа в гамаке. Иногда он сидел на большом бревне, которое Ирамамове положил у входа в жилище, потому что Шорове по обычаю не полагалось сидеть на земле. Через неделю его лицо потемнело от "i"эпены,"/i" а чудесные сияющие глаза стали мутными и расфокусировались. Его тело, грязное и истощенное, стало неловким, как у пьяницы. Жизнь в "i"шабоно"/i" шла своим чередом, исключение составляли семьи, живущие поблизости от хижины Шорове. На их очагах не разрешалось готовить мясо. Пуривариве утверждал, что "i"хекуры"/i" ненавидят запах жарящегося мяса, и если почувствуют его, то улетят обратно в горы. Как и его ученик, Пуривариве принимал "i"эпену"/i" днем и ночью. Он часами неутомимо пел, призывая духов в хижину Шорове, уговаривая "i"хекур"/i" войти в тело молодого человека и поселиться там. Иногда по вечерам Арасуве, Ирамамове и другие мужчины "i"шабоно"/i" пели вместе со стариком. На следующей неделе Шорове нетвердым дрожащим голосом начал присоединяться к их пению. Вначале он пел песни "i"хекур"/i" броненосца, тапира, ягуара и других крупных животных, которые по поверью обладали мужскими духами. Их было легче всего привлечь. Потом он пел песни "i"хекур"/i" растений и скал. И наконец песни женских духов -- паука, змеи и колибри. Из-за их коварной и ревнивой натуры ими было очень трудно управлять. Однажды поздно ночью, когда все в "i"шабоно"/i" спали, я сидела возле хижины Этевы и наблюдала за поющими мужчинами. Шорове был настолько слаб, что ему нужно было помочь встать, чтобы Пуривариве мог танцевать вокруг него. -- Шорове, пой громче, -- подбадривал его старик. -- Пой громко, как птицы, как ягуар. Ритуальный танец уносил Пуривариве в лес прочь от "i"шабоно. --"/i" Пой громче, Шорове, -- выкрикивал он уже издалека. -- "i"Хекуры"/i" живут во всех уголках леса. Они хотят слышать твою песню! Тремя ночами позже радостные крики Шорове эхом разнеслись по "i"шабоно: --"/i" Отец, отец, "i"хекуры"/i" появляются! Я слышу, как они жужжат и вертятся вокруг! Они входят в меня, в мою голову! Они проникают сквозь пальцы и ноги! Шорове выскочил из хижины. Упав перед стариком, он кричал: -- Отец, отец, помоги мне! Они проходят через глаза и нос! Пуривариве помог Шорове встать на ноги. Они начали танцевать, и лишь их слабые тени были видны на освещенной луной поляне. Через несколько часов отчаянный вопль, крик панически испуганного ребенка пронзил воздух: -- Отец, отец! С сегодняшнего дня не позволяй ни одной женщине подходить к моей хижине! -- Все они так кричат, -- пробормотала Ритими, вставая из гамака. Она подбросила в огонь немного дров, а потом положила на горячие угли несколько бананов. -- Когда Этева решил стать "i"шапори,"/i" я уже была его женой, -- сказала она. -- В ночь, когда он умолял Пуривариве не подпускать к нему женщин, я вошла в его хижину и прогнала "i"хекур"/i" прочь. -- Почему ты это сделала? -- Меня попросила мать Этевы, -- ответила Ритими. -- Она боялась, что он умрет, она знала, что Этева слишком любит женщин; из него никогда бы не получился великий "i"шапори."/i" Ритими села ко мне в гамак. -- Я расскажу тебе все с начала. Она устроилась поудобнее рядом со мной и начала говорить тихим шепотом. -- В ночь, когда "i"хекуры"/i" вошли в тело Этевы, он кричал точно так же, как сегодня Шорове. Это женские "i"хекуры"/i" заставляют так волноваться. Они не хотят, чтобы поблизости хижины находились женщины. В ту ночь Этева горько плакал, выкрикивая, что какая-то злая женщина прошла мимо его хижины. Мне было очень грустно, когда я услышала, что "i"хекуры"/i" покинули его тело. -- Знает ли Этева, что именно ты была в его хижине? -- Нет, -- ответила Ритими. -- Меня никто не видел. Если Пуривариве и знает, то он молчит. Он был уверен, что Этева никогда не станет хорошим "i"шапори. --"/i" Почему же Этева хотел стать "i"шапори? --"/i" Всегда есть надежда, что мужчина может стать великим "i"шапори. --"/i" Ритими положила голову мне на руки. -- Той ночью мужчины долго умоляли "i"хекур"/i" вернуться, но духи не возвратились. Они ушли не только потому, что в хижине побывала женщина, но и потому, что "i"хекуры"/i" боялись, что Этева никогда не станет для них хорошим отцом. -- Почему мужчина считается оскверненным после того, как он побывал с женщиной? -- Это касается "i"шапори, --"/i" сказала Ритими. -- Не знаю почему, но так считают мужчины, в том числе и "i"шапори."/i" Я верю, что именно женские "i"хекуры"/i" очень ревнивы и сторонятся мужчин, которые слишком часто удовлетворяют женщин. Ритими продолжала рассказывать о том, что сексуальноактивные мужчины получают мало проку от принятия "i"эпены"/i" и призывания духов. Мужские духи, поясняла она, не имеют чувства собственности. Они вполне довольны тем, что мужчины принимают "i"эпену"/i" до и после охоты или сражения. -- В качестве мужа я предпочитаю хорошего охотника и воина -- хорошему "i"шапори, --"/i" призналась она. -- "i"Шапори"/i" не очень любят женщин. -- А Ирамамове? -- спросила я. -- Он безусловно великий "i"шапори,"/i" но у него две жены. -- О-оох, ты по-прежнему ничего не понимаешь. Я же все тебе уже объяснила, -- смеялась Ритими. -- Ирамамове не слишком часто спит со своими женами. С ними обычно спит его младший брат, у которого нет своей жены. Ритими посмотрела вокруг, проверяя, не подслушивают ли нас. -- Разве ты не заметила, что Ирамамове часто уходит в лес? Я кивнула: -- Но то же делают и другие. -- То же делают и женщины, -- проговорила Ритими, передразнивая мое произношение. У меня были трудности при имитировании особого носового тона Итикотери, который, возможно, появился в результате того, что у них во рту постоянно находился табачный шарик. -- Я не это имела в виду, -- сказала она. -- Ирамамове уходит в лес, чтобы найти то, что ищут великие "i"шапори. --"/i" Что же? -- Силу, чтобы путешествовать в Дом Грома. Силу, чтобы отправиться к Солнцу и возвратиться живым. -- Я видела, что в лесу Ирамамове занимается любовью с женщиной, -- призналась я. Ритими тихо смеялась. -- Я открою тебе один очень важный секрет, -- прошептала она. -- Ирамамове спит с женщинами так, как это делают "i"шапори."/i" Он берет у женщин силу, а взамен ничего не дает. -- А ты спала с ним? Ритими кивнула. Я долго просила ее рассказывать дальше, но она отказалась. Неделей позже мать Шорове, его сестры, тетки и кузины начали причитать в своих хижинах. -- Старый человек, -- плакала мать, -- у "i"моего"/i" сына больше нет силы. Ты хочешь убить его голодом? Ты хочешь, чтобы он умер от недостатка сна? Тебе пора оставить его в покое. Старый "i"шапори"/i" не обращал внимания на их крики. На следующее утро Ирамамове принял "i"эпену"/i" и танцевал перед хижиной своего сына. Его движения чередовались: он то прыгал высоко в воздух, то, ползая на четвереньках, имитировал воинственное рычание ягуара. Внезапно он остановился. Он сел на землю, а глаза его сфокусировались на одной точке, где-то далеко впереди. -- Женщины, женщины, не отчаивайтесь, -- выкрикнул он громким носовым голосом. -- Еще несколько дней Шорове должен оставаться без пищи. Даже если он выглядит слабым и его движения вялы, и он стонет во сне, он не умрет. Встав, Ирамамове подошел к Пуривариве и попросил его вдуть еще немного "i"эпены"/i" в его голову. Потом он вернулся на то самое место, где сидел раньше. -- Слушай внимательно, -- посоветовала Ритими. -- Ирамамове один из тех немногих "i"шапори,"/i" которые путешествовали к Солнцу во время посвящения. Он сопровождает других в их первом путешествии. У него два голоса. Тот, который ты уже слышала, это его собственный; другой -- голос его "i"хекуры."/i" Сейчас слова Ирамамове исходили из глубины его груди; звуки заклинаний падали на собравшихся у хижин замерших людей, как камни, грохочущие в ущелье. Жизнь в "i"шабоно"/i" замерла в торжественном ожидании. Глаза людей сверкали. Они ждали, что скажет "i"хекура"/i" Ирамамове, что произойдет дальше в мистерии посвящения. -- Мой сын побывал в глубинах земли и горел в жарком огне ее безмолвных пещер, -- произнес грохочущий голос "i"хекуры"/i" Ирамамове. -- Ведомый глазами "i"хекуры,"/i" он прошел через пелену тьмы, через реки и горы. Они научили его песням птиц, рыб, змей, пауков, обезьян и ягуаров. -- Он силен, хотя его глаза и щеки впали. Те, кто спускался в молчаливые горящие пещеры, те, кто прошел по ту сторону лесного тумана, возвратятся. И в их теле будет "i"хекура."/i" Именно она приведет их к Солнцу, к светящимся хижинам моих братьев и сестер, "i"хекур"/i" неба. -- Женщины, женщины, не зовите его по имени. Позвольте ему идти. Дайте ему оторваться от матери и сестер, чтобы достичь мира света, который требует еще больше силы, чем мир тьмы. Очарованная, я слушала голос Ирамамове. Никто не говорил, никто не двигался, все лишь смотрели на фигуру шамана, неподвижно сидящего перед хижиной своего сына. После каждой паузы его голос достигал наивысшей степени глубины. -- Женщины, женщины, не отчаивайтесь. На пути он встретит тех, кто прошел через долгие ночи тумана. Он встретит тех, кто не вернулся обратно. Он встретит тех, кто не дрогнул от страха и прошел этот путь до конца. Он встретит тех, чьи тела сожжены и убиты, тех, чьи кости hp вернулись к своему народу и сохнут на солнце. Он встретит тех, кто не прошел облака, направляясь к Солнцу. -- Женщины, женщины, не нарушайте его равновесие. Мой сын достигает конца своего путешествия. Не смотрите на его потемневшее лицо. Не смотрите в его впавшие глаза, в них нет света. С сегодняшнего дня ему предопределено быть одному. Ирамамове поднялся. Вместе с Пуривариве он вошел в хижину Шорове, где они провели остаток ночи, взывая к "i"хекурам."/i" Через несколько дней молодые мужчины, ухаживавшие за Шорове долгие недели посвящения, вымыли его теплой водой и растерли ароматными листьями. Потом Шорове раскрасил тело смесью угля и "i"оното --"/i" волнистыми линиями от головы вдоль щек к плечам и дальше кругами до колен. Шорове ненадолго остановился в центре "i"шабоно."/i" Его глаза печально сияли из глубоких впадин, наполненные невыразимой грустью, как будто он только сейчас понял, что он больше не человек, а лишь тень. В нем ощущалась особая сила, которой не было раньше, как будто груз его новых знаний и опыта был больше, чем память о прошлом. Потом в общем молчании Пуривариве отвел его в лес.

"b"Глава 16"/b"
-- Белая Девушка, Белая Девушка! -- кричал шестилетний сын Ритими, подбегая ко мне. Тяжело дыша, он остановился передо мной и прокричал: -- Белая Девушка, твой брат... -- Мой кто? Размахивая палкой-копалкой, я побежала к "i"шабоно"/i" и остановилась на краю расчищенного участка леса вокруг "i"шабоно."/i" Здесь росли тыквы, хлопок и множество целебных трав. Этева говорил, что эту узкую полоску леса расчистили для того, чтобы враги не смогли бесшумно подкрасться к "i"шабоно."/i" Из хижин не доносилось ни одного незнакомого звука. Проходя через площадку к группе людей, сидящих у хижины Арасуве, я не ожидала увидеть Милагроса. -- Белая индеанка, -- сказал он по-испански, жестом приглашая меня сесть рядом. -- Ты даже пахнешь, как индеанка. -- Как я рада видеть тебя. Маленький Сисиве сказал, что ты мой брат. -- В миссии я говорил с отцом Кориолано. Милагрос указал на блокноты, карандаши, банки с сардинами, коробки крекеров и сладкие бисквиты, вокруг которых суетились Итикотери. -- Отец Кориолано хочет, чтобы я привел тебя в миссию, -- задумчиво глядя на меня, произнес Милагрос. Мне не хотелось говорить. Взяв прут, я чертила линии на земле. -- Я еще не могу уйти. -- Я знаю, -- улыбнулся Милагрос, но не смог скрыть выражение грусти на лице. Он говорил нежным и шутливым тоном. -- Я сказал отцу Кориолано, что у тебя очень много работы. Я уверил его в том, что эта работа очень важна для тебя. Ведь необходимо закончить это замечательное исследование в области антропологии. Я не могла удержаться от смеха. Он говорил, как важный ученый. -- И он поверил? Милагрос пододвинул ко мне блокноты и карандаши. -- Я уверил отца Кориолано, что с тобой все в порядке. Из маленького узелка он вытряхнул коробку с тремя кусками мыла "Кэмей". -- Он передал это для тебя. -- И что я должна с этим делать? -- спросила я, нюхая ароматное мыло. -- Вымойся! -- воскликнул Милагрос, как будто действительно поверил, что я забыла, для чего предназначено мыло. -- Дай мне понюхать, -- попросила Ритими, вынимая кусок из коробки. Она поднесла его к носу, закрыла глаза и сделала один глубокий вдох. -- Хм. А что ты собираешься этим помыть? -- Волосы! -- воскликнула я. Я понадеялась, что мыло сможет уничтожить вшей. -- Я тоже вымою волосы, -- сказала Ритими, водя куском по голове. -- Мыло действует только с водой, -- объяснила я. -- Нужно пойти к реке. -- К реке! -- закричали женщины, которые стояли вокруг и наблюдали за происходящим. Смеясь, мы побежали по тропинке. На нас изумленно смотрели мужчины, возвращавшиеся из садов. Женщины, шедшие с ними, побежали следом за нами к Ритими, которая держала драгоценный кусок мыла в высоко поднятой руке. -- Сперва вам нужно намочить волосы, -- выкрикивала я из воды. С сомнением глядя на меня, женщины оставались на берегу. Улыбаясь, Ритими протянула мне мыло. Скоро моя голова покрылась толстым слоем пены. Я усердно терла ее, с удовольствием видя, как грязная пена течет сквозь пальцы по шее, спине и груди. С помощью разбитого калабаша я ополоснула волосы, используя мыльную воду, чтобы вымыть тело. Я начала напевать старую испанскую рекламу мыла "Камей" -- одну из тех, которые я любила слушать по радио в детстве. -- Для небесного войска нет ничего лучше, чем мыло "Кэмей": -- Кто следующий? -- спросила я, подходя к берегу, где стояли женщины. Я сияла чистотой. Отступив назад, женщины улыбались, но никто не осмеливался войти в воду. -- Я хочу, я хочу! -- закричала маленькая Тешома, влетая в воду. Одна за другой, женщины подходили ближе. С благоговением в глазах они внимательно смотрели, как шапка из пены вырастала на голове у ребенка. Я занималась волосами Тешомы, пока не вымыла всю грязь, колючки и насекомых из ее головы. Ритими нерешительно потрогала волосы дочери. Застенчивая улыбка тронула уголки ее рта. -- О-оо, как красиво! -- Закрой глаза и не открывай их, пока я не смою все мыло, -- предупредила я Тешому. -- Закрой их покрепче. Если пена попадет в глаза, будет очень больно. -- Для небесного войска, -- кричала Тешома, когда мыльная вода потекла у нее по спине. -- Нет ничего лучше... -- Она посмотрела на меня: -- Спой свою песню снова. Я хочу, чтобы мои волосы стали такого же цвета, как твои. -- Это невозможно, -- сказала я. -- Но зато они будут хорошо пахнуть. -- Я следующая, я следующая! -- начали кричать женщины. Я вымыла головы двадцати пяти женщинам, всем, за исключением беременных, которые боялись, что волшебное мыло может причинить вред еще не родившимся детям. Однако, не желая оставаться в стороне, беременные женщины решили вымыть свои волосы обычным образом, листьями и илом со дна реки. Для них я тоже спела глупую рекламную песенку. Ко времени, когда все стали чистыми, я охрипла. Мужчины, собравшиеся вокруг хижины Арасуве, все еще слушали рассказ Милагроса о его путешествии. Когда мы уселись позади, они понюхали наши волосы. Старая женщина легла на землю перед молодым человеком, предлагая ему понюхать у нее между ногами. -- Понюхай здесь, я вымылась мылом "Кэмей". Она начала напевать мелодию рекламы. И мужчины и женщины разразились громким хохотом. Все еще смеясь, Этева прокричал: -- Бабушка, тебя же никто не захочет, даже если ты вымажешься медом. Ворча, женщина сделала неприличный жест, а потом ушла к себе в хижину. -- Этева, -- закричала она из своего гамака, -- я видела тебя лежащим между ногами у старых ведьм похлеще меня. Когда смех утих, Милагрос указал на четыре мачете, лежащих перед ним на земле. -- Твои друзья оставили это в миссии, прежде чем от правиться в город, -- сказал он. -- Они для тебя. Раздай их. Я беспомощно посмотрела на него. -- Почему так мало? -- Потому что я не мог больше нести, -- весело проговорил Милагрос. -- Не давай мачете женщинам. -- Я отдам их вождю, -- сказала я, посмотрев на лица, в ожидании обращенные ко мне. Улыбаясь, я протянула мачете Арасуве. -- Мои друзья прислали это для тебя. -- Как ты умна. Белая Девушка, -- сказал он, проверяя, остры ли мачете. -- Это я оставлю себе. Одно будет моему брату Ирамамове, который защитил тебя от Мокототери. Одно для сына Хайямы, который кормит тебя. Арасуве посмотрел на Этеву: -- Одно должно быть для тебя, в один из праздников я дам мачете твоим женам, Ритими и Тутеми. Они ухаживают за Белой Девушкой как за родной сестрой. На мгновение наступила полная тишина. Потом один из мужчин встал и обратился к Ритими: -- Отдай мне твое мачете, я смогу рубить деревья. Ты ведь не делаешь мужскую роботу. -- Не давай ему, -- запротестовала Тутеми. -- В садах удобнее работать с мачете, чем с палкой-копалкой. Ритими посмотрела на мачете, подняла его, а потом протянула мужчине. -- Я отдам его тебе. Наихудший грех -- не отдать того, что просят другие. Я не хочу закончить в "i"шопаривабе. --"/i" Где это? -- прошептала я Милагросу. -- "i"Шопаривабе --"/i" это как ад у миссионеров. Я открыла одну банку сардин. Сунув одну из серебристых жирных рыбешек в рот, я предложила банку Ритими: -- Попробуй одну. Она неуверенно посмотрела на меня. Большим и указательным пальцами она подняла кусок сардины и положила в рот. -- Ух, как противно! -- закричала она, выплевывая сардину на землю. Милагрос взял банку из моей руки. -- Сохрани их. Это пригодится на обратном пути в миссию. -- Но я еще не собираюсь возвращаться, -- возразила я. -- Они испортятся, если я долго буду их хранить. -- Тебе хорошо было бы возвратиться до начала дождей, -- в замешательстве проговорил Милагрос. -- Потом невозможно будет идти по лесу и переправляться через реки. Я самодовольно улыбнулась: -- Мне нужно остаться хотя бы до того момента, когда родится ребенок Тутеми, -- я была уверена, что ребенок появится во время дождей. -- Что же я скажу отцу Кориолано? -- То же, что и раньше, -- насмешливо проговорила я. -- Я занимаюсь выдающейся работой. -- Но он ожидает, что ты вернешься до начала дождей, -- сказал Милагрос. -- Дожди будут продолжаться не один месяц. Улыбаясь, я взяла коробки с крекерами: -- Лучше мы съедим их. Они могут испортиться от сырости. -- Не открывай остальные банки с сардинами, -- сказал Милагрос по-испански. -- Они не нравятся Итикотери. Лучше я сам съем их. -- А ты не боишься попасть в "i"шопаривабе?"/i" Не ответив, Милагрос пустил открытую банку по кругу. Большинство мужчин только понюхали содержимое и сразу же протягивали банку дальше. Те же, кто отважился попробовать рыбу, сразу же выплевывали. Женщины отказались даже понюхать. Милагрос улыбнулся мне, когда банка возвратилась к нему. -- Им не нравятся сардины. А я не отправлюсь в ад, если съем все сам. Крекеры также не имели успеха ни у кого, кроме нескольких детей, которые любили соль. Но сладкие бисквиты, даже несмотря на то что они слегка прогоркли, были съедены с довольным чавканьем. Ритими присвоила себе все блокноты и карандаши. Она настояла, чтобы я научила ее рисовать узоры, которыми я украшала свой сгоревший блокнот. Она упорно практиковалась в написании испанских и английских слов. Она не понимала, что значит "писать", хотя выучилась рисовать все буквы алфавита, включая несколько китайских иероглифов, которым я узнала на уроках каллиграфии. Ритими они напоминали узоры, которыми она иногда украшала свое тело, предпочитая буквы S и W. В "i"шабоно"/i" Милагрос провел несколько недель. Он ходил на охоту с мужчинами и помогал в садах. Однако большую часть времени он проводил лежа в гамаке и бездельничая или играя с детьми. По "i"шабоно"/i" постоянно разносился их радостный визг, когда Милагрос высоко подбрасывал младших на руках. По вечерам он развлекал нас рассказами о "i"напе --"/i" белых людях, которых он встречал в разных местах и в разное время, о их странных традициях. Термин "i"напе"/i" относился ко всем иностранцам, -- то есть ко всем, кто не был "i"Яномама."/i" Для Итикотери не существовало различий между национальностями. Для них венесуэльцы, бразильцы, шведы, немцы и американцы, независимо от цвета кожи, были "i"напе."/i" Увиденные глазами Милагроса, эти люди даже мне казались странными. С необыкновенным чувством юмора и с незаурядным даром рассказчика он умел ничего не значащее событие превратить в чудесную сказку. Если ктонибудь из слушателей сомневался в правдивости того, о чем он рассказывал, Милагрос обращался ко мне: -- Белая Девушка, ведь я не лгу? Я всегда кивала головой и не возражала, как бы сильно он ни преувеличивал.

"b"Глава 17"/b"
Во время работы в саду к нам с Ритими подошла Тутеми. -- Я думаю, мое время пришло, -- сказала она, опуская свою наполненную дровами корзину на землю. -- В моих руках нет силы. Я не могу глубоко дышать. И не могу больше легко согнуться. -- Тебе больно? -- спросила я, видя появившуюся на лице Тутеми гримасу. Она кивнула. -- Я боюсь. Ритими нежно дотронулась до живота Тутеми, сначала по бокам, потом в центре. -- Ребенок очень сильно бьется. Ему пришло время появиться на свет. -- Ритими повернулась ко мне. -- Сходи за старой Хайямой. Скажи ей, что Тутеми больно. Она знает, что делать. -- Где я вас найду? Ритими указала прямо перед собой. Я побежала через лес, перепрыгивая упавшие стволы, натыкаясь на колючки, корни и камни. -- Пойдем скорее! -- хватая воздух, закричала я перед хижиной Хайямы. -- Тутеми рожает, и ей больно. Захватив бамбуковый нож, бабушка Ритими сперва направилась к старику, живущему в хижине напротив. -- Ты ведь слышал, что сказала Белая Девушка, спросила Хайяма и, увидев что он кивнул, добавила: -- Если ты понадобишься, я пошлю ее за тобой. Я шла впереди Хайямы, нетерпеливо ожидая каждые пятьдесят шагов, когда она подойдет. Тяжело опираясь на кусок сломанного лука, она, казалось, двигалась даже медленнее чем обычно. -- А этот старик тоже "i"шапори? --"/i" спросила я. -- Он знает все, что нужно, о детях, которые не хотят рождаться. -- Но Тутеми просто больно. -- Если есть боль, -- уверенно проговорила Хайяма, -- это значит, что ребенок не хочет видеть Солнца. -- Я так не думаю. -- Мне не удалось скрыть поучительный тон. -- Это нормально для первых родов, -- утверждала я, как будто действительно знала. -- Белые женщины чувствуют боль, сколько бы детей они ни рождали. -- Так не должно быть, -- заявила Хайяма. -- Может быть, белые дети не хотят видеть мир. Приглушенные стоны Тутеми прервали наш спор. Она лежала на подстилке из листьев, разостланной прямо на земле. Вокруг лихорадочно блестящих глаз появились темные тени. На лбу и над верхней губой выступила испарина. -- Вода уже прорвалась, -- спокойно сказала Ритими. -- Но ребенок не хочет выходить. -- Давайте уйдем дальше в лес, -- умоляла Тутеми. -- Я не хочу, чтобы кто-нибудь из "i"шабоно"/i" слышал мои стоны. Старая Хайяма нежно погладила молодую женщину по голове и вытерла пот на ее лице и шее. -- Сейчас тебе станет легче, -- нежно успокаивала она, как будто говорила с ребенком. Всякий раз, когда наступали схватки, Хайяма с силой давила на живот Тутеми. Мне показалось, что прошло очень много времени, прежде чем Хайяма попросила меня позвать старого "i"шапори."/i" Он уже принял "i"эпену,"/i" а над костром кипело темное варево. Поковырявшись палочкой в носу, он плеснул немного лекарства на землю. -- Из чего это сделано? -- Корни и листья, -- ответил он, но не уточнил названия растений. Как только мы пришли, он заставил Тутеми выпить лекарство из тыквенной посудины до последней капли. Пока она пила, он танцевал вокруг нее. Высоким носовым голосом он просил "i"хекуру"/i" белой обезьяны освободить шею неродившегося ребенка. Лицо Тутеми понемногу расслабилось, испуг в ее глазах сменился спокойствием. -- Кажется, мой ребенок сейчас родится, -- улыбнувшись, сказала она старику. Хайяма поддерживала Тутеми сзади, сложив ее руки вокруг головы. Разбираясь, что -- лекарство или танец шамана -- вызвало такое быстрое расслабление, я пропустила момент рождения ребенка. Я прикрыла рот рукой, чтобы не закричать, когда увидела, что пуповина обмоталась вокруг шеи мальчика, а его кожа имела лиловый цвет. Хайяма разрезала пуповину, потом положила лист на пупок мальчика, чтобы остановить кровь. Она потерла пальцем детское место, а затем провела им по губам ребенка. -- Что она делает? -- спросила я Ритими. -- Она проверяет, будет ли ребенок говорить. Прежде чем я успела крикнуть, что ребенок мертв, по лесу эхом разнесся самый неудержимый человеческий крик, который я когда-либо слышала. Ритими подхватила кричащего ребенка и кивком позвала меня следовать за ней к реке. Набрав в рот воды и подождав немного, пока она согреется, Ритими начала поливать ребенка изо рта. Подражая ей, я помогала отмыть маленькое тело от слизи и крови. -- Теперь у него три матери, -- сказала Ритими, протягивая мне ребенка. -- Те, кто моют новорожденного малыша, отвечают за него, если что-нибудь случится с матерью. Тутеми будет счастлива, когда узнает, что ты помогала мыть ее дитя. Ритими помыла илом большой лист "i"платанийо,"/i" пока я держала мальчика в неуверенных руках. Я никогда раньше не видела новорожденного ребенка. С благоговением смотря на его лиловое сморщенное личико, на его тоненькие ножки, которые он пытался запихнуть себе в рот, я удивлялась, каким чудом он остался жить. Хайяма завернула плаценту в твердый узел из листьев и положила под маленьким навесом, который старик построил под высоким деревом сейба. Ее нужно будет сжечь через несколько недель. Мы забросали землей все следы крови, чтобы дикие животные и собаки не рыскали вокруг С ребенком на руках Тутеми благополучно шла впереди по тропинке в "i"шабоно."/i" Прежде чем войти в хижину, она положила малыша на землю. Все, кто был свидетелем его рождения, должны были переступить через него три раза. Это означало принятие малыша деревней. Этева даже не выглянул из своего гамака; он оставался в нем с тех пор, как узнал, что его младшая жена рожает. Тутеми вошла в хижину с сыном на руках и села у очага. Сжав грудь, она втолкнула сосок в рот ребенку. Мальчик жадно начал сосать, время от времени открывая расфокусированные глаза, как будто старался запомнить этот источник пищи и удовольствия. В этот день родители ничего не ели. На второй и третий день Этева приносил полную корзину мелкой рыбы, которую готовил для Тутеми. После этого оба постепенно вернулись к обычному питанию. На следующий день после рождения ребенка Тутеми начала работать в саду. Малыша она привязывала к себе на спину. Этева же провел в гамаке целую неделю. По поверию, любое физическое усилие с его стороны было вредно для здоровья ребенка. Через девять дней Милагроса попросили проколоть ребенку уши длинными палочками из пальмы "i"раша."/i" Потом он срезал концы палочек у самых мочек и покрыл их смолой, чтобы ребенок не поранился. В тот же день мальчику было дано имя Хоашиве в честь белой обезьяны, которая хотела оставить ребенка в животе у матери. Это было всего лишь прозвище. Ко времени, когда малыш научится ходить, ему дадут настоящее имя.

"b"Глава 18"/b"
Было еще светло, когда Милагрос наклонился над моим гамаком. Я почувствовала, как мозолистой рукой он гладит мой лоб и щеки. Он был едва виден в полутьме. Я знала, что он уходит, и ждала, надеясь поговорить, но провалилась в сон, так и не узнав, хотел ли он что-нибудь сказать. -- Дожди скоро придут, -- объявил в тот вечер старый Камосиве. -- Я видел, как выросли молодые черепахи. Я слышал голос тумана. Через четыре дня, сразу же после полудня, поднялся ветер. С ужасающей силой он раскачивал деревья, то и дело врывался в хижины, раскачивая пустые гамаки, как лодки во время шторма. Листья с земли поднимались спиралями, которые носились в странном танце, умирая так же внезапно, как появлялись. Я стояла в центре "i"шабоно"/i" и наблюдала, как порывы ветра налетают со всех сторон. Голени облепили куски коры. Затопав ногами, я попыталась сбросить их, но кора держалась так прочно, будто была приклеена. В небе темнели гигантские черные облака. Непрерывный отдаленный рев льющегося дождя становился громче по мере того, как он приближался. По лесу разносились раскаты грома, в полутьме мерцали белые вспышки молний. Из леса постоянно раздавался скрип падающих стволов, сраженных молнией, ему эхом вторил мрачный шум деревьев и кустов. Пронзительно крича, женщины и дети сгрудились в кучу, спрятавшись под покатой тростниковой крышей. Схватив горящую головню, старая Хайяма побежала в хижину Ирамамове. Она начала отчаянно колотить по шестам. -- Вставай! -- вопила она. -- Твоего отца нет. Вставай! Защити нас от "i"хеку р."/i" Хайяма обращалась к "i"хекуре"/i" Ирамамове, потому что сам он вместе с несколькими мужчинами был на охоте. Гром и молнии ушли в сторону, облака над селением рассеялись. Дождь надвинулся широкой полосой, такой плотной, что не было видно соседних хижин. Еще через мгновение небо полностью очистилось от облаков. Старый Камосиве попросил меня пройтись с ним, чтобы посмотреть на ревущую реку. Груды земли валялись по берегам, принесенные сюда бушующим ливнем. Повсюду текли ручейки, от которых доносился звук, как от дрожащей тетивы лука. Лес замер. Не было слышно ни птиц, ни насекомых, ни зверей. Внезапно, без всякого предупреждения, на наши головы обрушился оглушительный раскат грома. -- Но облаков нет! -- закричала я, падая как скошенная на землю. -- Не гневи духов, -- предупредил меня Камосиве. Срезав два больших листа, он приказал мне укрыться. Начавшийся с нескольких капель, сильнейший ливень пошел, казалось, прямо с солнца. Порывы ветра сотрясали лес, а пелена темных облаков снова скрыла солнце. -- Грозу вызывают мертвые, чьи кости не были сожжены, чей прах не был съеден, -- сказал старый Камосиве. -- Именно эти несчастные духи, не возвратившиеся к своему народу, поднимают облака и собирают их, пока в небе не зажигается огонь. -- Огонь, который наконец сожжет их, -- закончила "i"я"/i" его предложение. -- О, ты уже начинаешь понимать, -- похвалил Камосиве. -- Дожди начались. Теперь ты останешься с нами еще на много дней -- и ты многому научишься. Улыбаясь, я кивнула. -- Ты думаешь, Милагрос успел добраться до миссии? Камосиве вопросительно посмотрел на меня, а затем разразился хриплым веселым смехом, смехом очень старого человека, перекликающимся с шумом дождя. У него все еще сохранилась большая часть зубов. Здоровые, но пожелтевшие, они торчали из десен, как куски старой слоновой кости. -- Милагрос не пошел в миссию. Он отправился к своей жене и детям. -- В какой деревне живет Милагрос? -- Во многих. -- И у него в каждой жена и дети? -- Милагрос -- талантливый мужчина, -- сказал Камосиве, и в его единственном глазу заплясали "i"хекуры. --"/i" Кое-где у него есть и белые женщины. Я в ожидании посмотрела на Камосиве. Наконец-то появилась возможность узнать что-нибудь о Милагросе! Но старик молчал. Когда он дал мне руку, я поняла, что его ум занят чем-то другим, и начала осторожно массировать узловатые пальцы. -- Старый человек, ты действительно дедушка Милагрос? -- спросила я, надеясь вернуть его к разговору о Милагросе. Камосиве внимательно посмотрел мне в глаза, его единственный сияющий глаз изучал меня, как будто существовал и мыслил отдельно от тела. Что-то бормоча, Камосиве дал мне другую руку. Я без всяких мыслей смотрела в его сияющий глаз, который медленно засыпал, не подчиняясь воле хозяина. -- Интересно, сколько тебе лет на самом деле? Глаз Камосиве остановился на моем лице. Его затуманили воспоминания. -- Если развернуть в линию время, которое я прожил, то можно дотянуться до Луны, -- пробормотал Камосиве. -- Вот как я стар. Мы стояли, прикрывшись листьями, и наблюдали за темными облаками, несущимися по небу. Туман опускался на деревья и пропускал серый призрачный свет. -- Дожди начались, -- повторил Камосиве, когда мы медленно возвращались в "i"шабоно."/i" Огонь в хижинах больше дымил, чем грел, и дым висел в неподвижном воздухе вместе с капельками воды. Я растянулась в гамаке и уснула, убаюканная звуками леса. Утро было холодным и влажным. Ритими, Тутеми и я весь день провалялись в гамаках, ели печеные бананы и слушали стук капель по пальмовой крыше. -- Я думала, что Этева и другие еще прошлой ночью возвратятся с охоты, -- бормотала Ритими, время от времени глядя в небо, которое из почти белого постепенно становилось серым. Охотники возвратились далеко за полдень на следующий день. Ирамамове и Этева направились прямо в хижину старой Хайямы, неся ее младшего сына Матуве на носилках из полос коры. Он был ранен упавшей веткой. Мужчины осторожно переложили его в гамак. Нога Матуве безжизненно свисала вниз, из нее торчала лучевая кость. Рваная кожа вокруг раны распухла и приобрела лиловый оттенок. -- Она сломана, -- сказала старая Хайяма. -- Она сломана, -- повторила я вместе с другими женщинами, собравшимися в хижине. Состояние раненого было безусловно тяжелым. Матуве застонал от боли, когда Хайяма выпрямила его ногу. Ритими поддерживала ее на весу, пока старая женщина готовила повязку из древок сломанных стрел. Хайяма ловко приложила их со всех сторон ноги, сделав прокладки из хлопка между кожей и тростником. Вокруг стрел по всей ноге от голени до середины бедра Хайяма положила свежие полоски тонкой и прочной коры. Тотеми и Шотоми, молодая жена раненого, хихикали всякий раз, когда Матуве стонал. Не то чтобы они развлекались, они старались ободрить и утешить его. -- О Матуве, это же не больно, -- пыталась убедить его Шотоми. -- Вспомни, как ты радовался, когда кровь текла из твоей головы после удара дубинкой на последнем празднике. -- Не двигайся, -- велела Хайяма сыну. Закрепив тонкую лиану на одной из стрел, она обмотала ею ногу от голени до бедра и таким образом зафиксировала повязку. -- Сейчас ты не можешь двигать ногой, -- сказала Хайяма, с удовлетворением разглядывая свою работу. Примерно через две недели Хайяма сняла повязку. Опухоль прошла, а нога, бывшая прежде лилового цвета, стала зеленовато-желтой. Легко проведя рукой вдоль кости, она объявила: -- Срослось, -- и начала массировать ногу, поливая теплой водой. Каждый день в течение месяца она делала одну и ту же процедуру: массировала ногу, а потом снова накладывала повязку. -- Кость уже полностью срослась, -- наконец сказала Хайяма, разломав шину на мелкие куски. -- Но я не могу двигать ногой, -- в страхе запротестовал Матуве. -- Я не могу ходить как прежде. Хайяма успокоила его, объяснив, что колено не разгибается оттого, что нога так долго была в одном положении. -- Я буду делать тебе массаж, пока ты не сможешь ходить как раньше. С дождями пришло ощущение спокойствия, безвременья, день и ночь плавно переходили друг в друга. В садах никто много не работал. Бесконечные часы мы проводили, лежа или сидя в гамаках и общаясь тем странным образом, которым люди общаются во время дождей: с длинными паузами и бессмысленными взглядами вдаль. Ритими решила научить меня плести корзины. Я выбрала, как мне казалось, самый простой вид -- большую U-образную корзину, которую используют для переноски дров. Женщины получили массу удовольствия, наблюдая за моими неуклюжими попытками перенять простую технику плетения. Потом я сконцентрировала усилия на плетении того, что, по моему мнению, было наиболее необходимо, -- широкой дискообразной корзины, используемой для хранения фруктов или разделения пепла и костей после сжигания мертвых. Хотя я была очень довольна конечным результатом, мне пришлось согласиться со старой Хайямой, что мое изделие не найдет применения у Итикотери. Слушая ее, я вспомнила, что у меня была школьная подруга, которая хотела научить меня вязать. Полностью расслабившись, глядя в телевизор, разговаривая или ожидая встречи, она всегда вязала; у нее была масса красивых свитеров, перчаток и шапочек. Я же напряженно сидела рядом с ней, зажав плечи и пальцы, держа спицы в дюйме от глаз, постоянно проверяя, не потеряла ли петлю. Конечно, я была не готова заниматься плетением. Каждый должен попробовать как минимум три раза, убедила я себя и начала делать корзину для ловли рыбы. -- О-хо-хо, Белая Девушка, -- безудержно смеялась Шотоми. -- Эта корзина снова недостаточно плотно переплетена. -- Она сунула пальцы между прутьями лозы на дне. -- Рыба проскользнет сквозь эти отверстия. Наконец я ограничила себя простой задачей расщеплять кору и ветви, используемые для плетения, на тонкие полосы. Эта работа получалась хорошо, и я решила сделать гамак. Я выбрала полосы длиной около семи футов, крепко связала концы и переплела поперек тонкой полоской из той же коры. Потом я закрепила плетение ветвями лиан и хлопковыми нитями, которые выкрасила в красный цвет "i"оното."/i" Ритими была так очарована гамаком, что повесила его Этеве. -- Этева, я сделала тебе новый гамак, -- сказала я, когда он возвратился после работы в садах. Он скептически посмотрел на меня. -- И ты думаешь, что он меня выдержит? Я щелкнула языком от удовольствия, показывая, как прочно закреплены концы. Он неуверенно сел в гамак. -- Кажется, выдержит, -- произнес он, растянувшись во весь рост. Я услышала скрежет лианы по столбу и, прежде чем успела предупредить, Этева вместе с гамаком оказался на земле. Ритими, Тутеми, Арасуве со всеми своими женами, наблюдавшие за нами из соседней хижины, покатились от хохота, немедленно собрав большую толпу. Шлепая друг друга по плечам и бедрам, они смеялись все сильнее и сильнее. Позже я спросила Ритими, можно ли все-таки пользоваться этим гамаком. -- Безусловно, -- сказала она, и в ее глазах засияла детская улыбка. Она уверила меня, что Этева совсем не расстроился. -- Мужчины любят, когда женщине удается их провести. Хотя я серьезно сомневалась, что Этева действительно доволен этим происшествием, он, конечно же, не злился на меня. Он "i"объявил"/i" всему "i"шабоно,"/i" как чудесно отдыхать в новом гамаке. Меня стали осаждать просьбами. Иногда я делала по три гамака в день. Несколько мужчин помогали мне доставать хлопок, который они отделяли от коробочек и семян. С помощью палки они заплетали волокна в нить и соединяли нити в крепкую пряжу, которая прочно соединяла полосы коры в гамаке. С готовым гамаком, висящим на руке, я вошла в хижину Ирамамове. -- Ты собираешься делать стрелы? -- спросила я. Он поднялся, держась за шест, а потом подтянулся на одной из балок крыши. -- Этот гамак мне? -- он протянул мне тростник, взял гамак, привязал и уселся в него. -- Хорошо сделано. -- Я сделала его для твоей старшей жены, -- сказала я. -- Я сделаю и тебе, если ты научишь меня, как делать стрелы. -- Сейчас не время делать стрелы, -- заявил Ирамамове. -- Я только проверяю, сухой ли тростник на древки. -- Он весело взглянул на меня и засмеялся. -- Белая Девушка хочет делать стрелы! -- прокричал он высоким голосом. -- Я научу ее и возьму с собой на охоту. Все еще смеясь, он предложил сесть рядом. Он положил древки на землю и разобрал их по размеру. -- Длинные -- лучше всего для охоты. Короткие же -- для ловли рыбы и для уничтожения врагов. Только самые лучшие стрелки могут всегда использовать длинные стрелы. Они часто трескаются, и их путь трудно определить. Ирамамове разобрал короткие и длинные древки. -- Сюда я надену наконечники, -- он указал на один конец тростниковых палочек. Он крепко связал их хлопковой нитью и к другому концу смолой приклеил и закрепил ниткой разрезанные пополам перья. -- Некоторые охотники украшают свои стрелы собственными узорами. Я делаю так только во время войны: мне нравится, когда враг знает, кто его убил. Как и большинство мужчин Итикотери, Ирамамове был великолепным рассказчиком. Он оживлял свои истории точным звукоподражанием, драматическими жестами и паузами. Шаг за шагом он проводил слушателя по тропам охоты: как впервые замечал зверя, как, прежде чем выпустить стрелу, он дул на нее растертыми корнями одного из своих магических растений, чтобы дать стреле силу. Потом, рассказывал он, уверившись, что стрела не ошибется в достижении цели, он настигал непокорное животное. Остановив на мне взгляд, он вывалил содержимое колчана на землю и принялся подробно рассказывать все о наконечниках. -- Этот из пальмового дерева, -- сказал он, протягивая мне гладкий кусок древесины. -- Он сделан из склеенных щепок. По кругу вырезан желобок, который смазывают "i"мамукори."/i" Они разламываются в теле животного. Это лучшие наконечники для охоты на обезьян. -- Он улыбнулся, а потом добавил: -- И конечно же, для врагов. Потом он достал длинный и широкий наконечник с зазубринами по краям, украшенный извивающимися линиями. -- Этот хорош для охоты на ягуаров и тапиров. Возбужденный лай собак, смешанный с криками людей, прервал рассказ Ирамамове. Я побежала вслед за ним к реке. В воде нашел себе убежище муравьед размером с маленького медведя. Он спасался от преследования псов. Этева и Арасуве ранили животное в шею, живот и спину. Поднявшись на задние лапы, он отчаянно размахивал в воздухе передними, вооруженными мощными когтями. -- Хочешь достать его моей стрелой? -- спросил Ирамамове. Не в силах оторвать взгляд от длинного языка муравьеда, я затрясла головой, не понимая, говорит он серьезно или шутит. С языка животного капала клейкая жидкость с мертвыми муравьями. Стрела Ирамамове поразила муравьеда в крошечное ухо, и он мгновенно умер. Мужчины набросили веревки на массивное тело и вытащили на берег, где Арасуве разделал животное так, чтобы мужчины могли унести тяжелые куски мяса в "i"шабоно."/i" Один из мужчин обжег шерсть, а потом положил мясо на деревянную платформу, сооруженную над огнем. Хайяма завернула внутренности в листья "i"пишаанси"/i" и положила свертки на угли. -- Муравьед! -- кричали дети и, хлопая руками от удовольствия, танцевали вокруг огня. -- Подождите, пока приготовится, -- предупреждала детей старая Хайяма, когда один из них потянулся за куском. -- Вы заболеете, если съедите мясо, которое не до конца приготовлено. Его следует готовить до тех пор, пока сок не перестанет течь сквозь листья. Первой была готова печень. Прежде чем дети приступили к ней, Хайяма отрезала мне небольшой кусок. Печень была мягкой, сочной и неприятно пахла, как будто была приправлена испортившимся лимонным соком. Потом Ирамамове принес мне кусок жареной задней ноги. -- Почему ты не захотела испытать мою стрелу? -- спросил он. -- Я могла попасть в одну из собак, -- уклончиво ответила я, жуя жесткое мясо с сильным запахом. Я посмотрела в глаза Ирамамове, не зная, догадывается ли он, что я не хочу, чтобы меня даже отдаленно сравнивали с Имаваами, женщиной-шаманом, которая знала, как призывать "i"хекур,"/i" и охотилась как мужчина. Ненастными вечерами мужчины принимали "i"эпену"/i" и пели, прося "i"хекуру"/i" анаконды обернуться вокруг деревьев и не позволить ветру сломать стволы. Во время одной из самых сильных бурь старый Камосиве посыпал свое сморщенное тело пеплом. Хриплым голосом он призывал дух паука, его собственную "i"хекуру,"/i" раскинуть охраняющую паутину над растениями в садах. Неожиданно он повысил голос и запел резко и пронзительно, как длиннохвостый попугай. -- Однажды я был похож на старого ребенка и забрался на самое высокое дерево. Я понял, что превратился в паука. Почему вы прервали мой мирный сон? Камосиве поднялся с колен и нормальным голосом продолжал: -- Паук, я хочу, чтобы ты ужалил "i"хекур,"/i" которые уничтожают растения в наших садах. Он расхаживал по "i"шабоно"/i" и выдувал "i"эпену"/i" из своей трубки на все вокруг, упрашивая паука ужалить духов-разрушителей. На следующее утро мы с Камосиве отправились в сады. Улыбаясь, он указал мне на маленьких волосатых пауков, суетящихся над плетением паутины. На тонких серебристых нитях блестели капли воды, в солнечном свете похожие на изумруд. По замершему лесу мы прошли к реке. Присев рядом, мы молча смотрели на сломанные лианы, деревья и кучи листьев, сорванные безудержным потоком. По возвращении в "i"шабоно"/i" Камосиве пригласил меня к себе в хижину разделить коронное блюдо -- жареных муравьев, залитых медом. В дождливые вечера любимым занятием женщин было распевать песни, высмеивающие ошибки мужей. Если женщина намекала, что мужчине лучше управляться с корзиной, чем с луком и стрелами, сразу же возникал спор. Такие споры всегда превращались в коллективное обсуждение, в котором все "i"шабоно"/i" принимало активное участие. Временами, когда после окончания спора проходило уже несколько часов, кто-то выкрикивал свежую мысль по поводу обсуждавшейся проблемы, и перебранка тут же возобновлялась.

"b"ЧАСТЬ ПЯТАЯ"/b"
"b"Глава 19"/b"
Едва солнце хоть немного пробивалось сквозь тучи, я вместе с жителями деревни отправлялась работать на огороды. Выпалывать сорняки из влажной земли было намного легче, но у меня и на это не хватало сил. Подобно старому Камосиве, я просто стояла посреди остролистой маниоки и впитывала солнечный свет и тепло. Считая птиц, бывало целыми днями не появлявшихся в небе, я тосковала по жарким сухим дням. После стольких недель затяжных дождей я страстно желала, чтобы солнце светило подольше и рассеяло туман. Однажды утром у меня так закружилась голова, что я не смогла подняться из гамака. Пригнув голову к коленям, я подождала, пока пройдет эта дурнота. Но сил, чтобы поднять голову и ответить на встревоженные расспросы Ритими, у меня уже не нашлось, и ее слова потонули в мощной волне назойливого шума. Должно быть, это река, подумала я. До нее было рукой подать, но я понимала, что источник шума где-то в другом месте. Изо всех сил, словно от этого зависела моя жизнь, я старалась сообразить, откуда же доносится этот шум. А зарождался он во мне самой. Целыми днями я не слышала ничего, кроме несмолкающей барабанной дроби в голове. Я хотела открыть глаза. И не могла. Сквозь прикрытые веки я видела, как звезды в небе, вместо того чтобы гаснуть, разгораются все ярче. При мысли о том, что надвигается вечная ночь, а я все глубже погружаюсь в мир теней и бессвязных сновидений, меня охватила паника. Мимо меня, маша руками с подернутых туманом берегов, проплывали Ритими, Тутеми, Этева, Арасуве, Ирамамове, Хайяма, старый Камосиве. Иногда они перепрыгивали с облака на облако, разгоняя туман густыми метлами из листьев. Но стоило мне их окликнуть, как они таяли в этом тумане. Временами сквозь ветки и листву я видела красно-желтое сияние солнца. Но, через силу открывая глаза, я понимала, что это всего лишь отблески костра, пляшущие под пальмовой крышей. -- Белым людям, когда они болеют, нужна еда, -- явственно слышался громкий голос Милагроса. И я чувствовала, как он, прижавшись своими губами к моим, проталкивает мне в рот разжеванный кусок мяса. В другой раз я узнала голос Пуривариве: -- Люди болеют от этой их одежды. -- И я чувствовала, как он стаскивает с меня одеяло. -- Я должен ее охладить. Принесите мне с реки белого ила. -- И я чувствовала, как смыкаются вокруг тела руки, покрывая меня илом с головы до ног. Он начинал высасывать из меня злых духов, и его губы оставляли на коже прохладный след. Часы сна и бодрствования заполнял голос "i"шапори."/i" Стоило мне вглядеться, как из тьмы выплывало его лицо. Я слышала песню его "i"хекуры."/i" Я чувствовала, как острый клюв колибри рассекает мне грудь. Потом клюв превратился в луч света. Но не солнечного и не лунного, а в ослепительное сияние глаз старого "i"шапори."/i" Он велел мне заглянуть в самую глубину его черных зрачков. Глаза ей), казалось, лишены были век и доходили до висков. Они были полны пляшущих птиц. Это глаза безумца, подумала я. Я видела, как его "i"хекуры"/i" повисли в капельках росы, как они пляшут в блестящих глазах ягуара, я пила водянистые слезы "i"эпены."/i" Сильное щекотание в горле заставило желудок сжаться в тугой комок, пока меня не вырвало водой. Она потоком хлынула прочь из хижины, прочь из "i"шабоно"/i" и дальше по тропе к реке, тая в ночи, полной дыма и заклинаний. Открыв глаза, я села в гамаке и увидела, как Пуривариве выбегает из хижины. Словно призывая всю энергию звезд, он широко распахнул руки в ночь. Потом, оглянувшись на меня, он сказал: -- Ты будешь жить. Злые духи покинули твое тело. -- С этими словами он скрылся в ночной тьме. Миновало несколько бурных грозовых недель, и пошли ровные дожди, поведение которых почти всегда можно было предсказать. После хмурых туманных рассветов по предполуденному небу плыли белые пушистые облачка. Спустя несколько часов над "i"шабоно"/i" собирались тучи. Они нависали так низко, что, казалось, цеплялись за деревья, зловещей тенью покрывая небеса. Затем начинался сильнейший ливень, который переходил в изморось и нередко тянулся далеко за полночь. По утрам, когда не было дождя, я не слишком утруждала себя работой на огородах, а обычно шла с детьми на болота, образовавшиеся по берегам реки. Там мы ловили лягушек и выковыривали из-под камней крабов. Стоя на четвереньках, ребятишки чутко ловили каждый звук, каждое движение и молниеносно атаковали зазевавшихся лягушек. С глазами, почти прозрачными в рассеянном свете дня, мальчишки и девчонки, словно какие-то злые гномики, ловко затягивали волоконные петли на лягушачьих шеях, пока не стихало последнее кваканье. С самодовольной улыбкой, свойственной только детям, не осознающим собственной жестокости, они разрывали лягушку за лапы, чтобы вытекла вся кровь, считавшаяся ядовитой. Сняв шкурку, дети заворачивали свою добычу в листья "i"пишаанси"/i" и жарили ее на костре. С гарниром из маниоковой каши получался настоящий деликатес. Я обычно просто сидела на камне среди высоких побегов молодого бамбука и смотрела, как вереницы черных и желтых навозных жуков осторожно и почти незаметно ползли вверх и вниз по светло-зеленым стеблям. В своих сверкающих обсидианом и золотом доспехах они казались существами из иного мира. В утреннем безветрии в бамбуковой поросли стояла такая тишина, что было слышно, как жуки высасывают сок из нежных побегов. Однажды утром Арасуве присел у моего изголовья. Лицо его от высоких скул до нижней губы, оттопыренной табачной жвачкой, светилось радостью. Сеточка морщин вокруг его глаз стала еще заметнее, придавая улыбке задушевную теплоту. Я не сводила взгляда с его толстых ребристых ногтей, пока он ловил в пригоршню последние капли меда из калабаша. Он протянул мне ладонь, и я сунула палец в мед. -- Лучшего меда, чем этот, я давно не ела, -- сказала я, с наслаждением облизывая палец. -- Ты можешь отправиться со мной вниз по реке, -- предложил Арасуве и объяснил, что собирается вместе с двумя женами и двумя младшими зятьями, одним из которых был Матуве, отправиться на заброшенный огород, где пару месяцев назад они срубили несколько пальм, чтобы добыть вкусную пальмовую сердцевину. -- Помнишь, как тебе понравились хрустящие побеги? -- спросил он. -- А теперь в срубленных стволах, должно быть, полно жирных личинок. Пока я раздумывала, как ему объяснить, что личинки мне нравятся далеко не так, как пальмовые побеги, рядом со мной присела Ритими. -- Я тоже пойду на огороды, -- сказала она. -- Я должна присматривать за Белой Девушкой. Арасуве громко высморкался и расхохотался. -- Дочь моя, мы поплывем в каноэ. Я думал, ты не особенно любишь путешествовать по воде. -- В любом случае это лучше, чем топать через заболоченный лес, -- задиристо ответила Ритими. В конце концов Ритими пошла с нами вместо одной из жен Арасуве. Пройдя немного вдоль берега, мы вышли к насыпи, где в густых зарослях было спрятано длинное каноэ. -- Оно похоже на длинное корыто, в котором вы готовите суп, -- заметила я, подозрительно рассматривая сделанное из коры суденышко. Арасуве с гордостью пояснил, что и то, и другое изготавливается по одной технологии. Оббив ствол большого дерева твердыми дубинками, с него цельным куском снимают кору. Затем для придания гибкости края этого куска прогревают над костром, чтобы можно было сложить их вместе и сжать в форме тупоносой посудины, после чего края сшиваются лианами. Для большей устойчивости в лодку вставляется прочный деревянный каркас. Мужчины столкнули каноэ в воду. Ритими, я и вторая жена Арасуве с хихиканьем забрались в лодку. Боясь перевернуть это плавучее корыто, я так и осталась сидеть на корточках, и, орудуя шестом, Арасуве вывел каноэ на середину реки. Повернувшись спиной к теще, оба молодых зятя постарались сесть от нее как можно дальше. Я недоумевала, зачем Арасуве вообще взял их с собой. Общение с матерью жены считалось для мужчины кровосмесительным грехом, особенно если та была еще в сексуальноактивном возрасте. Мужчины, как правило, всячески избегали общения со своими тещами вплоть до того, что даже не смотрели на них. И уж ни при каких обстоятельствах они не называли их вслух по имени. Течение подхватило нас и понесло по мутной бурлящей реке. На прямых участках вода немного успокаивалась, и в ней с резкой отчетливостью возникали отражения стоящих по берегам деревьев. Всматриваясь в зеркальное отражение листвы, я воображала, будто мы разрезаем лодкой затейливо сплетенное кружево. В лесу царила тишина. Лишь изредка мы замечали парящую в небе птицу. Ни разу не взмахнув крыльями, она, казалось, спала в воздухе. Путешествие по реке закончилось неожиданно быстро. Арасуве причалил каноэ к небольшому песчаному лоскутку среди черных базальтовых камней. -- Дальше придется идти пешком, -- сказал он, вглядываясь в возвышающийся перед нами лес. -- А как же каноэ? -- спросила я. -- Надо же перевернуть его вверх дном, чтобы послеполуденный дождь не залил его водой. Арасуве почесал голову и расхохотался. Уже не раз он говорил мне, что я слишком самоуверенна в суждениях, причем отнюдь не потому, что я женщина, а потому, что слишком молода. Старики, независимо от пола, пользовались уважением и глубоко почитались. У юнцов же всячески отбивали охоту высказывать свое мнение вслух. -- На обратном пути лодка нам не понадобится, -- сказал Арасуве. -- Слишком тяжело толкать каноэ шестом против течения. -- Кто же доставит ее обратно в "i"шабоно? --"/i" не удержалась я от вопроса, боясь, что нам придется ее нести. -- Никто, -- успокоил он меня. -- Лодка годится только чтобы плыть по течению. -- И Арасуве, усмехнувшись, перевернул ее вверх дном. -- Может, она еще пригодится кому-нибудь, чтобы плыть вниз. Я с удовольствием расправила затекшие ноги, и мы молча зашагали по мокрому заболоченному лесу. Передо мной шел худощавый и длинноногий Матуве. Колчан так низко висел у него за спиной, что подпрыгивал, ударяясь о ягодицы. Я стала тихо насвистывать, и Матуве оглянулся. При виде его нахмуренного лица меня разобрал смех и появилось жуткое искушение треснуть его колчаном по ягодицам. -- Тебе не нравится твоя теща? -- не удержавшись, поддразнила я его. Матуве робко улыбнулся и залился румянцем от того, что у меня хватило нахальства назвать при нем тещу по имени. -- Ты разве не знаешь, что мужчине нельзя ни смотреть, ни разговаривать, ни приближаться к теще? В тоне его послышалась обида, и мне стало как-то неловко. -- Я этого не знала, -- солгала я. Прибыв на место, Ритими стала уверять, что это тот самый заброшенный огород, куда они с Тутеми привели меня при первой встрече в лесу. Я же ничего не узнавала. Все так заросло дикими травами, что я с большим трудом отыскала хижины, стоявшие, как я помнила, под банановыми деревьями. Подсекая с помощью мачете высокую траву, мужчины стали искать поваленные пальмовые стволы. Затем, разрубив их, начали вынимать гниющую сердцевину и разламывать ее на куски. Ритими и жена Арасуве радостно взвизгнули при виде копошащихся личинок, которые были величиной с мячик для пинг-понга. Присев на корточки рядом с мужчинами, они принялись откусывать личинкам головы, заодно вытаскивая их внутренности. Белые тельца выкладывались на листья "i"пишаанси."/i" Если Ритими случалось повредить личинку, что происходило довольно часто, она тут же ее съедала, причмокивая губами от удовольствия. Несмотря на насмешливые уговоры помочь в обработке личинок, я не могла заставить себя даже прикоснуться к этим извивающимся тварям, не говоря уже о том, чтобы откусывать им головы. Одолжив у Матуве его мачете, я нарезала банановых листьев, чтобы накрыть крыши истрепанных непогодой хижин. Как только на костре поджарилась часть собранных личинок, Арасуве позвал меня. -- Ешь, -- велел он, подвинув ко мне сверток. -- Тебе нужна жирная еда. Последнее время ты мало ела, поэтому у тебя и был понос, -- добавил он тоном, не допускавшим возражений. Я покорно улыбнулась и с решимостью, которой на самом деле у меня не было, раскрыла тугой сверток. Сморщенные беловатые личинки плавали в жире, от них шел запах подгоревшего бекона. Поглядывая на остальных, я сначала облизала лист "i"пишаанси,"/i" потом осторожно положила в рот личинку. Вкус ее удивительно напоминал пережаренный жир новогоднего окорока. А когда наступили сумерки и мы устроились на ночлег в наспех починенной хижине, Арасуве вдруг торжественно объявил, что мы должны вернуться в "i"шабоно. --"/i" Ты хочешь идти ночью? -- недоверчиво переспросил Матуве. -- Мы же еще хотели накопать утром кореньев. -- Нельзя нам здесь оставаться, -- твердил свое Арасуве. -- Костями чувствую, что в "i"шабоно"/i" что-то должно случиться. Закрыв глаза, он покачал головой взад-вперед, словно эти медленные ритмичные движения могли подсказать ему, что делать дальше. -- К рассвету мы должны вернуться в "i"шабоно, --"/i" решительно заявил он. Ритими разложила по нашим корзинам около сорока фунтов личинок, добытых мужчинами в гнилых пальмовых стволах, оставив на мою долю самую меньшую часть. Арасуве и оба его зятя взяли из костра полуобгоревшие головни, и мы гуськом тронулись в путь. Чтобы импровизированные факелы не погасли, мужчины то и дело с силой дули на них, разбрызгивая в сырой темноте целый дождь искр. Временами сквозь листву проглядывала почти полная луна, высвечивая тропу призрачным голубовато-зеленым сиянием. Высокие стволы, подобно столбам дыма, растворялись в насыщенном влагой воздухе, словно стремясь вырваться из объятий лиан и свисающих отовсюду растений-паразитов. И только верхушки деревьев отлично просматривались на фоне бегущих облаков. Арасуве часто останавливался, прислушиваясь к малейшему шороху, настороженно вглядываясь в темноту. Он глубоко втягивал воздух, раздувая ноздри, словно мог почувствовать еще что-нибудь помимо запаха сырости и тления. Он оглянулся на нас, женщин, и в глазах его мелькнула тревога. И я подумала, что в памяти его, должно быть, пронеслись сейчас воспоминания о набегах, засадах и еще Бог весть каких опасностях. Я, однако, не слишком долго задумывалась над причинами озабоченности вождя, поскольку изо всех сил старалась не спутать выпирающие из земли корни гигантских сейб с телом какой-нибудь анаконды, мирно переваривающей тапира или пекари. Арасуве забрел в мелкую речушку и приложил ладонь к уху, как будто стремясь уловить малейший шум. Ритими шепнула, что ее отец вслушивается в отголоски речных струй, в бормотание духов, которым ведомо все о подстерегающих нас впереди опасностях. Затем Арасуве опустил ладони на поверхность воды и секунду подержал в руках лунное отражение. Чем дальше мы шли, тем больше луна превращалась в затуманенное и едва различимое световое пятно. И я подумала, что, может быть, это облака стараются не отставать от нас, идущих навстречу рассвету. Мало-помалу смолкли птичьи и обезьяньи голоса, стих ночной ветерок, и я уже знала, что рассвет совсем рядом. Мы пришли в "i"шабоно"/i" в ту предрассветную пору сероватых сумерек, когда уже не ночь, но еще и не утро. Многие Итикотери еще спали. Те, кто уже был на ногах, приветствовали нас, удивляясь, как быстро мы вернулись. Радуясь, что опасения Арасуве не оправдались, я улеглась в гамак. Меня разбудила, подсев в мой гамак, Шотоми. -- Съешь быстренько вот это, -- велела она, подавая мне печеный банан. -- Вчера я видела рыбу, которую ты больше всего любишь. -- И, не дожидаясь, пока я скажу, что устала и не смогу пойти, она подала мой маленький лук и короткие стрелы. При мысли о том, что можно будет полакомиться рыбой вместо личинок, всю мою усталость как рукой сняло. -- Я тоже хочу пойти, -- сказал малыш Сисиве, увязываясь за нами. Мы направились вверх по течению, где река образовывала широкие заводи. Не слышно было ни шороха листвы, ни птиц, ни лягушек. Присев на камне, мы смотрели, как первые солнечные лучи просачиваются сквозь окутанный туманом лиственный шатер. Словно нити, продернутые в кисейной пелене, тонкие лучики пронизывали темные глубины речной заводи. -- Я что-то слышал, -- прошептал Сисиве, схватив меня за руку. -- Я слышал, как треснула ветка. -- Я тоже слышала, -- тихо сказала Шотоми. Я не сомневалась, что это не лесной зверь, а человек осторожно пробирался по лесу и остановился, наступив на ветку. -- Вот он! -- крикнул Сисиве, показывая на другой берег. -- Это враг, -- добавил он и во всю прыть помчался в "i"шабоно."/i" Вцепившись мне в руку, Шотоми потащила меня в сторону. Я оглянулась, но увидела на другом берегу только покрытые росой колючие заросли. В тот же момент Шотоми пронзительно вскрикнула. В ее ногу вонзилась стрела. Теперь уже я потащила ее в кусты, окружавшие тропу, заставляя ползти все дальше, пока мы совершенно не скрылись в чаще. -- Мы подождем, пока не придут Итикотери и не выручат нас, -- сказала я, осматривая ее ногу. Шотоми утирала ладонью катящиеся по щекам слезы. -- Если это набег, то мужчины останутся в "i"шабоно."/i" чтобы защищать женщин и детей. -- Они придут, -- сказала я с уверенностью, которой не испытывала. -- Малыш Сисиве побежал за подмогой. -- Зазубренный наконечник прошил ей икру насквозь. Я сломала стрелу, вытащила наконечник из страшновато выглядевшей раны, которая кровоточила с обеих сторон, и перевязала ей ногу своими трусиками. Кровь тут же стала просачиваться сквозь тонкий трикотаж. Испугавшись, что стрела может быть отравленной, я осторожно сняла импровизированную повязку и еще раз обследовала рану, чтобы убедиться, не почернела ли она. Ирамамове как-то объяснял мне, что рана, нанесенная отравленной стрелой, непременно чернеет. -- Не думаю, чтобы наконечник был смазан "i"мамукори, --"/i" сказала я. -- Да, я это тоже заметила, -- сказала она, слабо улыбнувшись. Склонив голову набок, она знаком велела мне помолчать. -- По-твоему, он был не один? -- прошептала я, услышав, как снова треснула ветка. Шотоми подняла на меня расширенные от страха глаза. -- Они обычно не ходят поодиночке. -- Не будем же мы сидеть здесь, как лягушки, -- с этими словами я взяла лук и стрелы и тихонько подползла к тропе. -- Эй, ты, покажись, трусливая обезьяна! Ты подстрелил женщину! -- заорала я не своим голосом и добавила то, что сказал бы на моем месте всякий воин Итикотери: -- Только попадись на глаза -- убью на месте. Примерно в двадцати футах от меня из-за листвы высунулась измазанная черной краской физиономия. Волосы этого типа были мокрые. На меня вдруг напал дурацкий смешок, -- мне было совершенно ясно, что он не купался, а просто поскользнулся, переходя реку вброд, так как воды в ней было всего по пояс. Я прицелилась в него из лука и на минуту растерялась, не зная, что еще сказать. -- Брось оружие на тропу, -- наконец крикнула я и добавила: -- Мои стрелы смазаны самым лучшим "i"мамукори,"/i" какой делают Итикотери. Бросай оружие. Я целюсь тебе в живот, где гнездится смерть. Широко раскрыв глаза, словно перед ним явилось привидение, человек вышел на тропу. Он был ненамного выше меня ростом, но более плотного телосложения. В руках он крепко сжимал лук и стрелы. -- Брось оружие на землю, -- прикрикнула я, топнув ногой. Медленно и настороженно мужчина положил лук и стрелы перед собой на тропу. -- Зачем ты стрелял в мою подругу? -- спросила я, увидев, что Шотоми выползает из зарослей. -- Я не хотел стрелять в нее, -- ответил тот, не сводя глаз с окровавленной рваной повязки на ноге Шотоми. -- Я хотел попасть в тебя. -- В меня! -- онемев от бессильной ярости, я несколько раз открыла и закрыла рот, не в силах выговорить ни слова. Когда, наконец, ко мне вернулся дар речи, я разразилась мощным потоком брани на всех известных мне языках, в том числе и на языке Итикотери, богатом самыми сочными ругательствами. Человек замер передо мной в полном оцепенении, явно потрясенный не столько нацеленной в него стрелой, сколько моей площадной руганью. Ни он, ни я даже не заметили подошедших Этеву и Арасуве. -- Трусливый Мокототери, -- сказал Арасуве. -- Мне бы надо убить тебя на месте. -- Он хотел убить меня, -- прохрипела я. Вся моя отвага улетучилась, и меня заколотила дрожь. -- Он ранил Шотоми в ногу. -- Я не хотел тебя убивать, -- сказал Мокототери, умоляюще глядя на меня. -- Я только хотел ранить тебя в ногу, чтобы ты не смогла убежать. -- Он повернулся к Арасуве. -- Ты можешь не сомневаться в моих добрых намерениях; на моих стрелах нет яда. -- Тут он посмотрел на Шотоми. -- Я ранил тебя случайно, когда ты потащила Белую Девушку в сторону, -- пробормотал он, словно еще не веря, что промазал. -- Сколько вас здесь еще? -- спросил Арасуве, ощупывая рану дочери, но ни на секунду не спуская глаз с Мокототери. И, выпрямившись, добавил: -- Ничего страшного. -- Еще двое. -- Мокототери издал крик какой-то птицы, и ответные крики не заставили себя ждать. -- Мы хотели похитить Белую Девушку. Наш народ хочет, чтобы она жила у нас в "i"шабоно. --"/i" А как, по-вашему, я бы туда дошла, если бы вы меня ранили? -- спросила я. -- Мы понесли бы тебя в гамаке, -- не задумываясь ответил мужчина и улыбнулся. Вскоре из зарослей вынырнули еще двое Мокототери. При виде меня они заулыбались, нисколько не смущенные и не напуганные тем, что были пойманы с поличным. -- Вы давно здесь? -- спросил Арасуве. -- Мы выслеживали Белую Девушку несколько дней, -- ответил один из них. -- Мы знаем, что она любит ходить с детьми охотиться на лягушек. -- Тут он повернулся ко мне, улыбаясь от уха до уха: -- В окрестностях нашего "i"шабоно"/i" лягушек хоть пруд пруди. -- А почему вы так долго выжидали? -- спросил Арасуве. Воин совершенно искренне признался, что я постоянно находилась в окружении женщин и детей. Он надеялся захватить меня на рассвете, когда я пойду по нужде в кусты, так как слышал, что я предпочитаю уходить одна подальше в лес. -- Но мы ни разу не видели, чтобы она уходила. Арасуве и Этева взглянули на меня с усмешкой, словно ожидая объяснений по этому поводу. Я в свою очередь уставилась на них. С тех пор как начались дожди, я стала замечать все больше змей в местах, отведенных для отправления естественных нужд, и я отнюдь не собиралась рассказывать им, куда хожу. С таким же энтузиазмом, словно рассказывая увлекательную историю, Мокототери принялся объяснять, что они вовсе не собирались ни убивать кого-нибудь из Итикотери, ни похищать их женщин. -- Мы хотели только забрать Белую Девушку. -- И сквозь смех он добавил: -- Вот бы все вы удивились, если бы Белая Девушка вдруг бесследно исчезла. Арасуве признал, что это действительно была бы ловкая проделка. -- Но мы бы все равно знали, что это дело рук Мокототери. Вы были настолько беспечны, что оставили в грязи отпечатки ног. Обходя окрестности "i"шабоно,"/i" я видел множество следов того, что здесь побывали Мокототери. А вчера ночью я уже не сомневался, что здесь что-то неладно, -- потому и вернулся так быстро со старых огородов. -- Арасуве немного помолчал, словно желая, чтобы сказанное получше дошло до всех троих, и заявил: -- Если бы вы похитили Белую Девушку, мы устроили бы набег на вашу деревню, забрали ее обратно, да прихватили бы еще и ваших женщин. Мужчина, ранивший Шотоми в ногу, подобрал с земли лук и стрелы. -- Я думал, что сегодня как раз подходящий случай. С Белой Девушкой была только одна женщина и ребенок. -- Тут он с беспомощным видом взглянул на меня. -- Но я ранил не ее, а другую. Должно быть, в вашей деревне живут очень сильные "i"хекуры,"/i" которые оберегают Белую Девушку. -- Он недоверчиво покрутил головой и взглянул на Арасуве. -- Почему у нее мужское оружие? Мы как-то видели ее на реке с другими женщинами, и она стреляла там в рыбу, как мужчина. Мы не знали, что о ней думать. Потому-то я в нее и не попал. Я уже просто не знал, что она такое. Арасуве велел всем троим идти в "i"шабоно."/i" Абсурдность всей этой ситуации поразила меня до глубины души, и расхохотаться мне не позволяла только рана Шотоми, хотя губы все равно расползались в судорожной улыбке. Я старалась напустить на себя серьезный вид, но уголки рта то и дело предательски подергивались. Я взялась было нести Шотоми на спине, но она так смеялась, что нога ее снова начала кровоточить. -- Будет легче, если я просто обопрусь о тебя, -- сказала она. -- Нога уже не так сильно болит. -- Эти Мокототери теперь наши пленники? -- спросила я. Какое-то время она смотрела на меня непонимающими глазами и наконец сказала: -- Нет, в плен берут только женщин. -- Тогда что с ними сделают в "i"шабоно? --"/i" Их накормят. -- Но они же враги. -- сказала я. -- Они ранили тебя в ногу и должны быть наказаны. Шотоми снова посмотрела на меня, словно отчаявшись заставить меня что-либо понять, и спросила, убила бы я Мокототери, если бы тот не бросил оружие. -- Конечно, убила бы, -- сказала я громко, чтобы услышали мужчины. -- Я бы убила их своими отравленными стрелами. Арасуве и Этева оглянулись. Их суровые лица растаяли в улыбке. Они-то знали, что на моих стрелах яда нет. -- Это точно, она бы всех вас перестреляла, -- обратился Арасуве к Мокототери. -- Белая Девушка не то, что наши женщины. Белые скоры на расправу. А я задумалась, смогла бы я ив самом деле выпустить стрелу в Мокототери. Во всяком случае я бы уж точно врезала ему ногой в пах или живот, если бы он не бросил оружия. Я отлично понимала, что пытаться победить более сильного противника было бы чистым безумием, но я не видела причин, почему, уступая в росте и силе, нельзя захватить нападающего врасплох резкой оплеухой или ударом ноги. Это наверняка дало бы мне время убежать. Внезапный удар ногой вывел бы Мокототери из строя даже надежнее, чем лук и стрелы. И при этой мысли у меня стало спокойнее на душе. В "i"шабоно"/i" нас встретили мужчины Итикотери с натянутыми луками. Женщины и дети попрятались в хижинах. Ко мне подбежала Ритими: -- Я знала, что у тебя все будет в порядке, -- сказала она, помогая мне донести свою сводную сестру до хижины Хайямы. Бабка Ритими промыла ногу теплой водой, затем присыпала рану порошком "i"эпены. --"/i" Теперь ложись в гамак и лежи смирно, -- сказала она девочке. -- А я принесу немного листьев, чтобы обернуть твою рану. В полном изнеможении я пошла прилечь в свой гамак и, надеясь уснуть, подтянула повыше его края. Однако вскоре меня разбудил смех Ритими. Склонившись надо мной, она стала покрывать мое лицо звучными поцелуями. -- Я слышала, как ты перепугала Мокототери. -- А почему спасать меня пришли только Арасуве и Этева? -- спросила я. -- Ведь этих Мокототери могло быть и больше. -- Да мой отец и муж вовсе и не ходили тебя спасать, -- чистосердечно призналась Ритими. Она поудобнее устроилась в моем гамаке и принялась объяснять, что никто в "i"шабоно"/i" даже не знал, что мы с Шотоми и малышом Сисиве пошли ловить рыбу. Арасуве и Этева наткнулись на нас с Шотоми по чистой случайности. Арасуве, следуя своим предчувствиям, отправился на разведку по окрестностям "i"шабоно"/i" сразу же после ночного перехода. Хотя у него и были подозрения, что творится что-то неладное, он наверное не знал, что поблизости от деревни околачиваются Мокототери. Ее отец, заявила Ритими, всего лишь исполнял обязанности вождя и проверял, нет ли где следов пребывания чужаков. Подобную задачу вождь должен выполнять лично, поскольку желающих составить ему компанию в таком опасном деле не находилось. Лишь в последнее время я начала понимать, что хотя Милагрос и представил мне Арасуве как вождя Итикотери, титул этот был довольно сомнительным. Власть вождя была ограниченной. Он не носил никаких знаков, отличающих его от прочих мужчин, а в принятии важных решений принимали участие все взрослые мужчины деревни. И даже если решение было принято, каждый мужчина волен был поступать, как ему заблагорассудится. Авторитет Арасуве основывался на его обширных родственных связях. Его братья, многочисленные сыновья и зятья придавали ему вес и оказывали поддержку. До тех пор пока его решения устраивали жителей "i"шабоно,"/i" его авторитет не подвергался сомнению. -- А как с ним вместе оказался Этева? -- Ну, это вообще было совершенно случайно, -- смеясь, ответила Ритими. -- Он, видимо, возвращался с. тайного свидания с какой-нибудь женщиной "i"шабоно"/i" и натолкнулся на своего тестя. -- Ты хочешь сказать, что никто не пришел бы нас спасать? -- изумилась я. -- Узнав, что поблизости враг, мужчины никогда не станут выходить из "i"шабоно."/i" Слишком легко угодить в засаду. -- Но нас же могли убить! -- Женщин убивают очень редко, -- убежденно заявила Ритими. -- Они бы захватили вас в плен. Но тогда наши мужчины совершили бы набег на деревню Мокототери и привели бы тебя обратно, -- утверждала она с поразительным простодушием, словно все это было в порядке вещей. -- Но они же ранили Шотоми в ногу, -- я уже чуть не плакала. -- И они хотели покалечить меня. -- Это все потому, что они не знали, как тебя захватить, -- сказала Ритими, обнимая меня руками за шею. -- Они знают, как обращаться с индейскими женщинами. Нас очень легко похищать. А с тобой Мокототери совершенно сбились с толку. Можешь радоваться. Ты храбрая, как настоящий воин. Ирамамове убежден, что у тебя есть особые "i"хекуры,"/i" которые тебя оберегают, и что они настолько сильны, что даже отклонили выпущенную в тебя стрелу, и та попала в ногу Шотоми. -- А что сделают с Мокототери? -- спросила я, заглядывая в хижину Арасуве. Трое мужчин, рассевшись в гамаках, словно гости, ели печеные бананы. -- Вы как-то странно обходитесь с врагами. -- Странно? -- недоуменно взглянула на меня Ритими. -- Мы обходимся с ними как надо. Разве они не раскрыли свои планы? Арасуве очень рад, что они провалились. Ритими заметила, что все трое, возможно, пробудут какое-то время у Итикотери, особенно если они подозревают о вероятности набега на их деревню со стороны ее соплеменников. Еще со времен ее деда и прадеда, а то и раньше, два эти "i"шабоно"/i" устраивают набеги друг на друга. Ритими притянула мою голову к себе и прошептала на ухо: -- Этева давно уже мечтает отомстить этим Мокототери. -- Этева! Но он же был так рад пойти к ним на праздник, -- изумилась я. -- Мне казалось, он хороню к ним относится. Арасуве, я знаю, считает их вероломной публикой, и даже Ирамамове. Но Этева! Он ведь с таким удовольствие пел и плясал у них на празднике. -- Я тебе уже говорила, что на праздники ходят не только петь и плясать, но и выведать чужие планы, -- прошептала Ритими и с серьезным видом добавила: -- Этева хочет, чтобы его враг думал, будто он не собирается мстить за отца. -- Мокототери убили его отца? Ритими прикрыла мне ладонью рот. -- Давай не будем об этом говорить. Вспоминать человека, убитого во время набега, -- это не к добру. -- А что, разве готовится набег? -- успела я спросить, прежде чем Ритими заткнула мне рот печеным бананом. Она только улыбнулась и ничего не ответила. При одной мысли о набеге мне стало не по себе, и я чуть не подавилась этим бананом. До сей поры набеги представлялись мне чем-то ушедшим в далекое прошлое. Несколько раз я расспрашивала о них Милагроса, но тот отделывался туманными фразами. И только теперь я подумала, что в голосе Милагроса звучал оттенок сожаления, когда он говорил, что миссионерам удалось положить конец междеревенским распрям. -- Что, готовится набег? -- спросила я вошедшего в хижину Этеву. Он посмотрел на меня, сурово нахмурив брови. -- Нечего женщинам задавать такие вопросы.

"b"Глава 20"/b"
Уже начинало темнеть, когда в "i"шабоно"/i" явился Пуривариве. Я не видела его со времени своей болезни, с той самой ночи, когда он стоял посреди поляны с руками, с мольбой распахнутыми во тьму. От Милагроса я узнала что шесть дней и ночей подряд старый "i"шапори"/i" принимал "i"эпену."/i" Старик чуть не сломался под бременем духов, которых призвал в свою грудь, но продолжал упорно молить их о моем исцелении от приступа тропической лихорадки. Ритими особо отметила, что главная трудность с моим исцелением заключалась в том, что "i"хекуры"/i" не любят, когда их призывают в сезон дождей. -- Тебя спасла только "i"хекура"/i" колибри, -- объясняла она. -- Дух колибри, хоть и маленький, но могущественный. Искусный "i"шапори"/i" призывает его как крайнее средство. Я без всякого энтузиазма выслушала заверения обнимавшей меня за шею Ритими насчет того, что случись мне умереть, моя душа не отправилась бы скитаться по лесу, а мирно вознеслась бы в Дом Грома, ибо тело мое было бы сожжено, а истолченные в порошок кости съела бы она и вся ее родня. Я вышла на поляну к Пуривариве и, присев рядом с ним, сказала: -- Я уже выздоровела. Он поднял на меня мутные, почти сонные глаза и погладил по голове. Его темная маленькая ладонь двигалась проворно и легко, хотя казалась тяжелой и неповоротливой. Едва заметная тень нежности смягчила его черты, но он не произнес ни слова. Интересно, подумала я, знает ли он, что во время болезни я почувствовала, как клюв колибри рассекает мне грудь. Об этом я не рассказывала никому. Вокруг Пуривариве собралась группа мужчин с лицами и телами, раскрашенными черной краской. Они вдули друг другу в нос "i"эпену"/i" и стали слушать его заклинания, которыми он молил "i"хекур"/i" покинуть свои убежища в горах. В слабом свете очагов черные мужские фигуры все больше походили на тени. Они тихо вторили песнопениям шамана. Во все убыстряющемся темпе невнятной скороговорки постепенно нарастала мощь и угроза, и я почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок. Вернувшись в хижину, я спросила Ритими, что это за обряд исполняют мужчины. -- Они направляют "i"хекур"/i" в деревню Мокототери убивать врагов. -- И враги действительно умрут? Подтянув коленки, она вперила задумчивый взгляд в кромешную черноту безлунного и беззвездного неба над пальмовой крышей и тихо сказала: -- Умрут. В полной уверенности, что настоящего набега так и не будет, я засыпала и просыпалась под пение заклинаний. Я не столько слышала, сколько зримо представляла себе звуковые образы, которые взлетали и падали, уносясь с дымом очагов. Прошло несколько часов. Я поднялась и села у хижины. Почти все мужчины разошлись по своим гамакам. На поляне осталось лишь десять человек, в том числе Этева. Закрыв глаза, они вторили песне Пуривариве. В пропитанном сыростью воздухе слова доносились четко и внятно: "i"Следуй за. мной, следуй за моим видением. Следуй за мной над вершинами деревьев. Взгляни на птиц и мотыльков; таких красок ты никогда не увидишь на земле. Я возношусь на небеса к самому Солнцу."/i" Песню "i"шапори"/i" внезапно прервал один из мужчин. С криком: -- Меня ударило солнце -- жжет глаза! -- он вскочил и беспомощно оглянулся в темноте. Ноги "i"его"/i" подкосились, и он с глухим ударом рухнул на землю. Никто словно ничего и не заметил. Голос Пуривариве звучал все требовательнее, словно в стремлении возвысить всех мужчин до представленного им образа. Он снова и снова повторял свою песню тем, кто еще оставался рядом. Чтобы мужчины не заплутали в тумане своих видений, он предупредил их, что на пути к Солнцу в лесных дебрях и сплетении корней их подстерегают острые копья бамбуковых листьев и ядовитые змеи. Но больше всего он убеждал мужчин не впадать в сонное забытье, а шагнуть из тьмы ночи в белую тьму солнца. Он обещал им, что их тела пропитаются жаром "i"хекур, &"/i" глаза их засияют драгоценным солнечным светом. Я просидела у хижины до тех пор, пока заря не стерла с земли остатки сумерек, и в надежде обнаружить какоенибудь явное свидетельство их путешествия к Солнцу, стала переходить от одного мужчины к другому, пристально вглядываясь в их лица. Пуривариве провожал меня полными любопытства глазами и с насмешливой улыбкой на изрезанном морщинами лице. -- Ты не найдешь видимых следов того, что они летали к Солнцу, -- сказал он, словно читая мои мысли. -- Глаза их тусклы и красны от бессонной ночи, -- добавил он, указывая на мужчин, тупо уставившихся в пустоту и совершенно безразличных к моему присутствию. -- Драгоценный свет, отражение которого ты ищешь в их зрачках, сияет теперь у них внутри. И видят его только они сами. И не дав мне спросить о его путешествии к Солнцу, он вышел из "i"шабоно"/i" и скрылся в лесу. В последовавшие за этим дни в деревне воцарилось мрачное тягостное настроение. Поначалу я лишь смутно чувствовала, а затем уже не могла отделаться от уверенности, что от меня намеренно скрывают приближение некоего события. Я стала угрюмой, замкнутой и раздражительной. Пытаясь перебороть ощущение отчужденности, я старалась скрыть свои дурные предчувствия, но меня словно осаждали некие не поддающиеся определению силы. "i"Если я"/i" спрашивала Ритими или любую другую женщину, не надвигаются ли какие-то перемены, они даже не реагировали на мой вопрос и вместо этого затевали разговор о каком-нибудь дурацком случае в надежде меня рассмешить. -- На нас готовится набег? -- наконец спросила я у Арасуве в один прекрасный день. Он повернул ко мне озабоченное лицо, словно пытался, но не мог разобрать мои слова. Я сконфузилась, разнервничалась и чуть не заплакала. Я сказала ему, что не такая уж я дура, чтобы не замечать, что мужчины постоянно находятся в боевой готовности, а женщины боятся ходить одни на огороды или рыбную ловлю. -- Почему никто мне не может сказать, что происходит? -- выкрикнула я. -- А ничего такого и не происходит, -- спокойно ответил Арасуве и, закинув руки за голову, поудобнее растянулся в гамаке. Он тоже заговорил на совершенно постороннюю тему, то и дело посмеиваясь по ходу рассказа. Но меня это не успокоило. Я не стала смеяться вместе с ним, не стала даже слушать его слов и, к его полному изумлению, сердито потопала в свою хижину. Целыми днями я чувствовала себя несчастной, то обижаясь на всех, то жалея себя. Я стала плохо спать. Я постоянно твердила себе, что ко мне, полностью принявшей новый образ жизни, ни с того ни с сего стали относиться как к чужой. Я злилась и считала себя обманутой. Я не могла смириться с тем, что Арасуве не захотел доверить мне свою тайну. Даже Ритими не проявляла особой охоты меня успокоить. Я страстно желала, чтобы здесь оказался Милагрос. Уж он бы наверняка развеял все мои тревоги. Уж он бы все мне рассказал. Однажды ночью, когда я еще не совсем впала в сонное забытье, а витала где-то между сном и явью, на меня обрушилось внезапное озарение. И пришло оно не в словах, но преобразилось в целую последовательность мыслей и воспоминаний, вспыхивавших передо мной яркими образами, и все вдруг предстало в истинном свете. Меня охватило ликование. Я расхохоталась с облегчением, переросшим в настоящее веселье. Я слышала, как мой смех эхом разносится по всем хижинам. Сев в гамаке, я увидела, что почти все Итикотери хохочут вместе со мной. Арасуве присел у моего гамака. -- Тебя не свели с ума лесные духи? -- спросил он, взяв мою голову в ладони. ' -- Свели, -- все еще смеясь, ответила я и заглянула в его глаза; они блестели в темноте. Я обвела глазами Ритими, Тутеми и Этеву, стоявших возле Арасуве с заспанными любопытными лицами, раскрасневшимися от смеха. Из меня бесконечным потоком полились слова, громоздясь друг на дружку с поразительной быстротой. Я заговорила по-испански, и не потому что хотела что-то скрыть, а потому что на их языке мои объяснения не имели бы никакого смысла. Арасуве и все остальные слушали так, словно все понимали, словно чувствовали, как мне необходимо избавиться от царившего во мне смятения. А я, наконец, осознала, что для них я и есть чужачка, и мои требования быть в курсе таких дел, о которых Итикотери не говорят даже в своем кругу, были вызваны только моим повышенным самомнением. И уж в совершенно несносное существо превратила меня мысль о том, что меня оставляют в стороне, не подпускают к чему-то такому, что я имею полное право знать. Это свое право знать я не подвергала ни малейшему сомнению, и это делало меня несчастной, лишало всех тех радостей, которыми я так дорожила прежде. Угрюмость и подавленность находились не вне, а внутри меня и как-то передавались в "i"шабоно"/i" и к его жителям. Мозолистая ладонь Арасуве легла на мою тонзуру. Я нисколько не стыдилась своих чувств и с радостью поняла, что только я сама могу возродить ощущение чуда и волшебства от пребывания в другом мире. -- Вдуй-ка мне в нос "i"эпену, --"/i" велел Арасуве Этеве. -- Я хочу убедиться, что злые духи не тронут Белую Девушку. Я услышала бормотание, тихий ропот голосов, приглушенный смех, и под монотонное пение Арасуве погрузилась в спокойный сон, как не спала уже много дней. Маленькая Тешома, которая уже давненько не забиралась ко мне в гамак, разбудила меня на рассвете. -- Я слышала, как ты смеялась вчера среди ночи, -- сказала она, уютно прижимаясь ко мне. -- Ты не смеялась так давно, и я боялась, что ты больше никогда не засмеешься. Я заглянула в ее блестящие глазенки, словно могла найти в них ответ, который позволил бы мне в будущем избавляться с помощью смеха от всех душевных смут и тревог. Непривычная тишина глухой пеленой опускалась на "i"шабоно"/i" по мере того, как вокруг нас сгущались ночные сумерки. Я уже почти засыпала под убаюкивающее прикосновение пальцев Тутеми, искавших вшей у меня в волосах. Крикливая болтовня женщин, занятых приготовлением ужина и кормлением младенцев, истаяла до шепота. Словно по чьему-то безмолвному приказу, ребятишки прекратили свои шумные вечерние забавы и собрались в хижине Арасуве послушать сказки старого Камосиве. Он, казалось, был совершенно увлечен собственными речами, драматически жестикулируя по ходу повествования. Но глаз его внимательно следил за длинными клубнями батата, зарытыми в горячие угли. С благоговейным трепетом я смотрела, как старик голыми руками вытаскивает клубни из огня и, не дожидаясь, пока те остынут, отправляет их в рот. Со своего места я видела над верхушками деревьев луну на ущербе, которую то и дело закрывали бредущие по небу и светившиеся прозрачной белизной облака. Внезапно тишину ночи пронзил жуткий вопль -- нечто среднее между визгом и рычанием. В тот же момент из темноты возник Этева с лицом и телом, раскрашенным в черный цвет. Он встал перед кострами, горящими в центре деревенской поляны, и застучал луком о стрелы, подняв их над головой. Я не видела, из чьей хижины появились остальные, но рядом с Этевой, с такими же черными лицами, на поляне встали еще одиннадцать мужчин. Арасуве подровнял шеренгу, пока все не выстроились в одну линию, и, поправив последнего, сам встал в строй и запел низким гнусавым голосом. Последнюю строку песни все подхватили хором. В этой приглушенной гармонии я различала каждый голос в отдельности, не понимая ни слова. Чем дольше они пели, тем большая, казалось, их охватывала ярость. В конце каждой песни они издавали самые свирепые вопли, которые я когда-либо слышала. Как ни странно, мне стало казаться, что чем громче они вопят, тем дальше уходит их ярость, как будто она перестала быть частью их раскрашенных в черное тел. Внезапно они смолкли. Неверный свет костров подчеркивал гневное выражение их застывших, похожих на маски лиц и лихорадочный огонь в глазах. Я не видела, подал ли Арасуве какую-то команду, но они рявкнули в один голос: -- С какой радостью увижу я, как моя стрела вонзается в тело врага. С какой радостью увижу я, как его кровь хлынет на землю. Держа оружие высоко над головами, воины сломали строй, собрались в тесный кружок и стали что-то выкрикивать, сначала тихо, затем такими пронзительными голосами, что меня мороз продрал по коже. Затем они снова смолкли, и Ритими шепнула мне на ухо, что мужчины вслушиваются в эхо своих криков, чтобы определить, с какой стороны оно вернулось. Эти отголоски, пояснила она, приносят с собой духов врага. Завывая и стуча оружием, мужчины пустились вскачь по поляне, но Арасуве их успокоил. Еще дважды они собирались в тесный кружок и орали во всю мочь. Затем, вместо того чтобы направиться в лес, как я ожидала и боялась, мужчины подошли к хижинам, стоящим у самого входа в "i"шабоно."/i" Там они легли в гамаки и вызвали у себя рвоту. -- Зачем они это делают? -- спросила я у Ритими. -- Когда они пели, они пожирали своих врагов, -- пояснила она. -- А теперь им надо избавиться от гнилого мяса. Я вздохнула с облегчением, хотя и была неожиданно для себя разочарована тем, что набег состоялся лишь символически. Незадолго до рассвета меня разбудили плач и стенания женщин, и я стала тереть глаза, чтобы удостовериться, что не сплю. Время словно остановилось, потому что мужчины стояли на поляне в той же самой стройной шеренге, что и глубокой ночью. Их крики утратили прежнюю свирепость, как будто женский плач смягчил их гнев. Забросив банановые гроздья, сложенные у входа в "i"шабоно,"/i" себе на плечи, они с театральной торжественностью зашагали по тропе в сторону реки. Мы со старым Камосиве в отдалении последовали за мужчинами. Я подумала было, что начинается дождь, но это была лишь роса, капающая с листка на листок. На мгновение мужчины замерли, и их тени четко обозначились на светлом прибрежном песке. Полумесяц уже прошел свой небесный путь и слабо мерцал в туманном воздухе. Мужчины скрылись с глаз, и песок словно всосал их тени. Я услышала только удаляющийся в глубину леса шорох листьев и треск веток. Туман сомкнулся вокруг нас непроницаемой стеной, будто ничего и не произошло, будто все увиденное было всего лишь сном. Присев возле меня на камень, старый Камосиве чуть тронул мою руку. -- Я уже не слышу эха их шагов, -- сказал он и медленно побрел в воду. Дрожа от холода, я пошла за ним. Я чувствовала, как мелкая рыбешка, прятавшаяся в корнях под водой, тычется мне в ноги, но в темной воде ничего не было видно. Пока я досуха вытирала Камосиве листьями, он тихо посмеивался. -- Смотри, какой "i"сикомасик, --"/i" радостно заметил он, указывая на белые грибы, растущие на гнилом стволе дерева. Я собрала их для него и завернула в листья. Поджаренные на костре, они считались большим деликатесом, особенно среди стариков. Камосиве протянул мне кончик своего сломанного лука, и я вытащила его на скользкую тропу, ведущую к "i"шабоно."/i" Туман не поднимался весь день, словно солнце побоялось оказаться свидетелем перехода мужчин через лес.

"b"Глава 21"/b"
Маленькая Тешома села рядом со мной на поваленное дерево в зарослях бамбуковой травы. -- Ты не будешь ловить лягушек? -- спросила я. Она подняла на меня жалобный взгляд. Ее глаза, обычно такие блестящие, потускнели и медленно налились слезами. -- Что ты так загрустила? -- спросила я, беря ее на руки. Плачущих детей всегда старались как можно быстрее утешить, опасаясь, что их душа может вылететь через рот. Взяв ее на закорки, я отправилась в "i"шабоно. --"/i" Ты такая тяжелая, как целая корзина спелых бананов, -- попыталась я рассмешить ее. Но девочка даже не улыбнулась. "i"Ее"/i" личико прижималось к моей шее, а слезы горохом катились у меня по груди. Я бережно уложила ее в гамак, но она крепко вцепилась в меня, заставив лечь рядом. Вскоре она уснула, но очень беспокойным сном. Время от времени она вздрагивала всем телом, словно в лапах какого-то жуткого кошмара. С подвязанным к спине младенцем Тутеми в хижину вошла Ритими. Взглянув на спящую рядом со мной девочку, она залилась слезами. -- Я уверена, что какой-нибудь злой "i"шапори"/i" этих Мокототери выманил ее душу прочь. -- Ритими заходилась в таких душераздирающих рыданиях. что я оставила Тешому и подсела к ней. Я не знала толком. 258 что ей сказать. Я не сомневалась, что Ритими плачет не только из-за маленькой дочери, но и из-за Этевы, который вот уже неделя, как ушел с отрядом воинов в набег. После ухода мужа она стала сама не своя: перестала работать на огородах, ни с кем из женщин не ходила в лес за ягодами и дровами. Бесцельно и подавленно она целыми днями бродила по "i"шабоно."/i" Большую часть времени она лежала в гамаке, играя с ребенком Тутеми. Как бы я ни старалась ее подбодрить, мне не удавалось стереть жалкое выражение с ее лица. Скорбная улыбка, которой Ритими отвечала на все мои усилия, придавала ей еще более унылый вид. Обняв за шею, я расцеловала ее в обе щеки и стала уверять, что у Тешомы самая обыкновенная простуда. Но утешить Ритими было невозможно. Рыдания не принесли ей ни облегчения, ни усталости, а лишь углубили ее отчаяние. -- Вдруг что-нибудь случилось с Этевой, -- говорила она. -- Вдруг какой-нибудь Мокототери убил его. -- Ничего с твоим Этевой не случилось, -- заявила я. -- Костями чувствую. Ритими слабо улыбнулась, как бы сомневаясь в моих словах. -- Почему же тогда моя дочурка заболела? -- Тешома заболела потому, что простыла, играя с лягушками на болотах, -- заявила я сухим деловым тоном. -- Дети очень быстро заболевают и так же быстро выздоравливают. -- А ты уверена, что это так и есть? -- Совершенно уверена, -- ответила я. Ритими с сомнением посмотрела на меня и сказала: -- Но ведь больше никто из детей не заболел. Я знаю, что Тешому околдовали. Не зная, что ответить, я решила, что лучше всего будет позвать дядю Тешомы, и спустя минуту вернулась вместе с Ирамамове. На время отсутствия своего брата Арасуве Ирамамове исполнял обязанности вождя. Его храбрость делала его самым подходящим человеком для защиты "i"шабоно"/i" от возможного нападения. Его же репутация шамана обеспечивала деревне защиту от злых "i"хекур,"/i" насланных вражескими колдунами. Ирамамове посмотрел на девочку и попросил меня принести его тростинку для "i"эпены"/i" и сосуд с галлюциногенным порошком. Одному из юношей он велел вдуть зелье ему в ноздри и запел заклинания к "i"хекурам,"/i" расхаживая перед хижиной из стороны в сторону. Время от времени он высоко подпрыгивал, крича на злых духов, которые, как он полагал, угнездились в теле ребенка, чтобы те оставили Тешому в покое. Затем Ирамамове стал осторожно массировать девочку, сначала голову, потом грудь, живот и так до самых ног. Он то и дело встряхивал руками, сбрасывая злых "i"хекур,"/i" которых вытаскивал из Тешомы. Еще несколько мужчин вдохнули "i"эпену"/i" и вместе с Ирамамове пели заклинания ночь напролет. А он попеременно то массировал ее тельце, то высасывал хворь из него. Тем не менее девочке и на другой день не стало лучше. С покрасневшими и отекшими глазами она неподвижно лежала в гамаке, ничего не хотела есть и отказалась даже от воды с медом, которой я пыталась ее напоить. Ирамамове определил, что ее душа покинула тело, и принялся строить в центре поляны помост из шестов и лиан. К своим волосам он прикрепил листья пальмы "i"ассаи;"/i" глаза и рот обвел кругами из пасты "i"оното,"/i" смешанной с углем. Пустившись вскачь вокруг помоста, он стал имитировать крики гарпии. Затем веткой с куста, растущего поблизости от "i"шабоно,"/i" он стал тщательно мести землю, пытаясь найти затерявшуюся душу ребенка. Не найдя ее, он собрал вокруг себя несколько маленьких приятелей Тешомы, точно так же разукрасил их волосы и лица и поднял их на помост. -- Внимательно осмотрите землю сверху, -- велел он детям. -- Отыщите душу вашей сестры. Подражая крикам гарпии, дети запрыгали на шатком помосте. Ветками, которые подали им женщины, они стали разметать воздух, но и им не удалось отыскать потерянную душу. Взяв ветку, поданную мне Ритими, я вместе с остальными взялась за поиски. Мы дочиста вымели тропинки к реке, к огородам и на болота, где Тешома ловила лягушек. Ирамамове поменялся со мной ветками. -- Ты принесла ее в "i"шабоно, --"/i" сказал он. -- Может, ты отыщешь ее душу'. Не задумываясь о бессмысленности этой затеи, я мела землю так же старательно, как и все остальные. -- А откуда известно, что душа где-то недалеко? -- спросила я Ирамамове, когда мы возвращались по своим следам обратно в "i"шабоно. --"/i" Просто известно, и все, -- ответил он. Мы обыскали каждую хижину, чисто вымели под гамаками, вокруг каждого очага и за сложенными в кучи бананами. Мы сдвигали прислоненные к покатым крышам луки и стрелы. Мы разогнали всех пауков и скорпионов из их убежищ в пальмовых крышах. Я прекратила поиски, лишь когда увидела змею, выскользнувшую из-за стропил. Рассмеявшись, старая Хайяма ловким ударом мачете отсекла змее голову, завернула извивающееся обезглавленное тело в листья "i"пишаанси"/i" и сунула в огонь. Хайяма подобрала также свалившихся на землю пауков. Они тоже были завернуты в листья и изжарены. Старикам особенно нравились их нежные брюшки. Лапки Хайяма приберегла, чтобы размолоть их позже в порошок, который, как считалось, лечит порезы, укусы и царапины. К вечеру состояние Тешомы нисколько не улучшилось. Она неподвижно лежала в гамаке, уставясь пустыми глазами в пальмовую крышу. Меня охватило чувство неописуемой беспомощности, когда Ирамамове снова склонился над ребенком, чтобы массировать и высасывать из нее злых духов. -- Позволь мне попытаться вылечить ребенка, -- сказала я. Ирамамове едва заметно улыбнулся, переводя глаза то на меня, то на Тешому. -- А с чего ты взяла, что сможешь вылечить мою внучатую племянницу? -- спросил он в глубокой задумчивости. В его тоне не было насмешки, одно лишь смутное любопытство. -- Мы .не отыскали ее душу. Какой-то могущественный вражий "i"шапори"/i" выманил ее прочь. Ты думаешь, что сможешь противостоять заклятию злого колдуна? -- Нет, -- поспешно заверила я его. -- Это можешь только ты. -- Что же ты тогда будешь делать? -- спросил он. -- Ты однажды сказала, что никогда никого не исцеляла. Почему же ты думаешь, что сейчас тебе это удастся? -- Я помогу Тешоме горячей водой, -- сказала я. -- А ты исцелишь ее своими заклинаниями к "i"хекурам."/i" Ирамамове на минуту задумался; затем постепенно лицо его смягчилось. Он прикрыл ладонью рот, будто удерживаясь от смеха. -- Ты многому научилась у тех "i"шапори,"/i" которых знала? -- Я помню кое-что из их методов лечения, -- ответила я, не упомянув, однако, что средство, которое предназначалось Тешоме, применяла моя бабушка, когда не удавалось сломить лихорадку. -- Ты сказал, что видел "i"хекур"/i" у меня в глазах. Если ты будешь петь им заклинания, то, может быть, они мне помогут. Легкая улыбка появилась и задержалась на губах Ирамамове. Казалось, мои доводы почти убедили его. Тем не менее он с сомнением покачал головой. -- Так исцеление не делается. Как я могу просить, чтобы "i"хекуры"/i" помогли тебе? Ты тоже хочешь принять "i"эпену? --"/i" Это мне не понадобится, -- заверила я его и заметила, что если могущественный "i"шапори"/i" может приказать своим "i"хекурам"/i" похитить душу ребенка, тогда такой искусный колдун, как он, вполне может приказать своим духам, которые, как он считает, со мной уже знакомы, чтобы те пришли мне на помощь. -- Я призову "i"хекур"/i" помочь тебе, -- объявил Ирамамове. -- Я приму "i"эпену"/i" вместо тебя. Пока один из мужчин вдувал галлюциноген в ноздри Ирамамове, Ритими, Тутеми и жены Арасуве принесли мне полные калабаши горячей воды, которую старая Хайяма нагрела в больших алюминиевых котелках. Я намочила свое разрезанное одеяло в горячей воде и, пользуясь штанинами джинсов вместо перчаток, выжала каждую полоску ткани, пока в ней не осталось ни капли влаги. Потом я осторожно обернула ими все тело Тешомы и накрыла прогретыми над огнем пальмовыми листьями, нарезанными по моей просьбе кем-то из подростков. Я с трудом могла перемещаться по хижине, куда набилась целая толпа народу. Они молча следили за каждым моим движением, внимательно и настороженно, чтобы не упустить ни единой мелочи. Сидя рядом со мной на корточках, Ирамамове без устали бросал в ночь свои заклинания. Час проходил за часом, и люди постепенно разошлись по гамакам. Нимало не обескураженная их неодобрением, я продолжала сменять остывающие компрессы. Ритими молча сидела в своем гамаке. Ее сплетенные пальцы безвольно лежали на коленях в жесте полнейшего отчаяния. Всякий раз, поднимая на меня глаза, она заливалась слезами. Тешома, казалось, никак не реагировала на мои хлопоты. Что если у нее не простуда, а что-то другое? Что если ей станет хуже? Уверенность моя заколебалась, и я с таким жаром стала бормотать молитвы за нее, с каким не молилась с самого детства. Подняв глаза, я натолкнулась на взгляд Ирамамове. Он был встревожен, словно понимал сумятицу противоречивых влияний, одолевающих меня в эту минуту, -- колдовства, религии и страха. Затем с прежней решимостью он стал петь дальше. К нам присоединился старый Камосиве, присев на корточки у очага. Предрассветная прохлада еще не вползла в хижину, но сам по себе горящий огонь заставил его инстинктивно придвинуться к нему поближе. Он тоже завел тихую песню. Его журчащий голос успокоил меня; он, казалось, принес с собой голоса ушедших поколений. Дождь, поначалу решительно и энергично забарабанивший по пальмовой крыше, затем ослабел до легкой измороси, которая погрузила меня в какое-то оцепенение. Уже почти светало, когда Тешома заметалась в гамаке, нетерпеливо срывая мокрые куски одеяла и обернутые вокруг нее пальмовые листья. Широко раскрыв глаза от удивления, она села и улыбнулась старому Камосиве, Ирамамове и мне, сгрудившимся у ее гамака. -- Я хочу пить, -- сказала она и одним глотком выпила всю поданную воду с медом. -- Она поправится? -- неуверенно спросила Ритими. -- Ирамамове заманил ее душу обратно, -- сказала я. -- А горячая вода переломила ее лихорадку. Теперь ей нужно только тепло и спокойный сон. Я вышла на поляну и распрямила затекшие ноги. Опирающийся о палку старый Камосиве тесно прижал локти к груди, чтобы сохранить тепло. Он был похож на ребенка. Ирамамове остановился рядом со мной по дороге в свою хижину. Не было сказано ни слова, но я точно знала, что мы пережили момент абсолютного взаимопонимания.

"b"Глава 22"/b"
Едва заслышав приближающиеся шаги, Тутеми знаком велела мне пригнуться к покрытым плесенью листьям тыквенной лианы. -- Это отряд, уходивший в набег, -- шепнула она. -- Женщинам не полагается видеть, с какой стороны возвращаются воины. Не в силах совладать с любопытством, я потихоньку встала на ноги. Вместе с мужчинами шли три женщины, одна из них была беременна. -- Не смотри, -- взмолилась Тутеми, потянув меня вниз. -- Если увидишь тропу, по которой возвращались участники набега, тогда тебя захватят враги. -- До чего же все-таки украшают мужчин эти яркие перья, которые струятся с их наручных повязок, да еще эта сплошная раскраска пастой "i"оното, --"/i" сказала я и тут же в смятении заметила: -- Но Этевы среди них нет! Как по-твоему, его не могли убить? -- Тутеми ошеломленно уставилась на меня. Без малейшего намека на нервозность она чуть отвела в сторону широкие листья лианы, чтобы взглянуть на удаляющиеся фигуры. На ее встревоженном лице вспыхнула улыбка, и она схватила меня за руку. -- Смотри, вон Этева. -- И она притянула к себе мою голову, чтобы я тоже увидела. -- Он, "i"унукаи."/i" Далеко позади всех медленно тащился Этева, ссутулив плечи, словно под тяжестью невидимого груза. На нем не было ни украшений из перьев, ни раскраски. Лишь короткие тростниковые палочки были продеты в мочки его ушей и такие же тростинки браслетами были повязаны на обоих запястьях. -- Он что, болен? -- Нет. Он "i"унукаи, --"/i" восхищенно ответила она. -- Он убил Мокототери. Не в состоянии разделить радость Тутеми, я лишь уставилась на нее в немом изумлении. Потом, почувствовав, что вот-вот расплачусь, отвела глаза в сторону. Мы подождали, пока Этева скроется из виду, и неторопливо направились в "i"шабоно."/i" Услышав приветственные крики вышедших из хижин жителей деревни, Тутеми ускорила шаг. В окружении ликующих Итикотери посреди поляны гордо стояли участники набега. Отвернувшись от мужа, самая младшая жена Арасуве подошла к трем пленным женщинам, которых радостные приветствия обошли стороной. Они молча стояли в некотором отдалении, не сводя настороженных взглядов с приближающейся к ним женщины Итикотери. -- Раскрасились "i"оното --"/i" какая гадость! -- завопила жена Арасуве. -- Чего же еще ждать от женщины Мокототери? Вы что, думаете, что вас пригласили на праздник? -- Злобно глядя на женщин, она схватила палку. -- Я всех вас сейчас отлуплю. Если бы меня захватили в плен, я бы убежала, -- кричала она. Три женщины Мокототери сжались в тесную кучку. -- По крайней мере я пришла бы с жалобными рыданиями, -- прошипела жена Арасуве, дернув одну из них за волосы. Арасуве ступил между своей женой и пленницами. -- Оставь их в покое. Они так много ревели, что от их слез промокла вся тропа. Это мы заставили их прекратить плач. Мы не хотели слышать их завываний. -- Арасуве отнял у жены палку. -- И это мы велели им раскрасить лица и тела "i"оното."/i" Здесь этим женщинам будет хорошо. И обходиться с ними будут хорошо! -- Он повернулся к остальным женщинам Итикотери, столпившимся возле его жены. -- Дайте им что-нибудь поесть. Они проголодались не меньше нас. А мы не ели вот уже два дня. Но укротить жену Арасуве было не так-то просто. -- Ваши мужья убиты? -- приставала она с расспросами к женщинам. -- Вы сожгли их? Вы съели их пепел? -- Затем она набросилась на беременную: -- А твой муж тоже убит? Ты что же, рассчитываешь, что мужчина Итикотери станет отцом твоему ребенку? Грубо оттолкнув жену, Арасуве громко объявил: -- Убит был только один человек. В него угодила стрела Этевы. Это был тот самый человек, который убил отца Этевы во время прошлого вероломного набега Мокототери. -- Арасуве повернулся к беременной женщине и продолжил без малейшего сочувствия во взгляде или голосе: -- Мокототери похитили тебя некоторое время назад. Среди них у тебя нет братьев, которые пришли бы тебя выручать. Так что ты теперь Итикотери. И нечего больше реветь. -- И Арасуве пустился в объяснения, что трем пленницам будет лучше жить среди его народа. Он особо подчеркнул, что Итикотери чуть ли не каждый день едят мясо, и в течение всего сезона дождей у них полно кореньев и бананов, так что никто здесь не голодает. Одна из пленниц была совсем еще молоденькая девочка, лет десяти или одиннадцати. -- Что с ней будет? -- спросила я Тутеми. -- Как и остальных, кто-нибудь возьмет ее в жены, -- ответила Тутеми. -- Мне было примерно столько же, когда меня похитили Итикотери. -- Губы ее скривились в тоскливой улыбке. -- Мне еще повезло, что свекровь Ритими решила, что я стану второй женой Этевы. Он ни разу еще меня не колотил. Ритими относится ко мне как к сестре. Она не ссорится со мной, не заставляет работать за себя... -- Тутеми оборвала на полуслове, когда жена Арасуве снова с криками набросилась на женщин Мокототери. -- Какое бесстыдство явиться сюда в раскраске! Вам не хватало еще только воткнуть цветы в уши и пуститься в пляс. -- И она следом за тремя пленницами направилась в хижину мужа. -- Мужчины изнасиловали вас в лесу? Вот почему вас так долго не было! Должно быть, вам это понравилось. -- И толкнув беременную женщину, она добавила: -- А с тобой они тоже спали? -- Заткнись! -- рявкнул Арасуве. -- Не то я отколочу тебя до крови. -- И он повернулся к шедшим в отдалении женщинам. -- А вы должны радоваться, что ваши мужья вернулись живые и здоровые. Вы должны быть довольны, что Этева убил этого человека, а мы привели трех пленниц. Теперь ступайте в свои хижины и кормите мужей. Женщины, ворча, вернулись к своим очагам. -- А почему так злится только жена Арасуве? -- спросила я Тутеми. -- А ты разве не знаешь? -- спросила она, злорадно улыбнувшись. -- Она боится, что он выберет себе из этих женщин четвертую жену. -- А зачем ему так много? -- У него большая сила и влияние, -- категорично заявила Тутеми. -- У него много зятьев, которые приносят много дичи и помогают ему на огородах. Арасуве может прокормить много жен. -- Пленниц изнасиловали? -- спросила я. -- Одну. -- На какую-то долю секунды Тутеми озадачило возмущенное выражение моего лица, но затем она продолжила свои объяснения насчет того, что захваченную в плен женщину обычно насилуют все участники набега. -- Так принято. -- А эту молоденькую девушку тоже изнасиловали? -- Нет, -- небрежно ответила Тутеми. -- Она ведь еще не женщина. Не насиловали и ту, что беременна -- их вообще никогда не трогают. Во время всей этой суматохи Ритими не покидала своего гамака. Мне она сказала, что не видит причины утруждать себя из-за этих женщин Мокототери, поскольку и без того знает, что Этева не возьмет себе третью жену. Я же с радостью заметила, что вся грусть и уныние, с которыми она не расставалась последние несколько дней, исчезли бесследно. -- А где Этева? -- спросила я. -- Он не придет в "i"шабоно?"/i" Ритими с лихорадочно блестящими от возбуждения глазами стала объяснять, что ее муж, после того как убил врага, занялся поисками подходящего дерева недалеко от "i"шабоно,"/i" на котором он мог бы повесить свой старый гамак и колчан. Однако перед этим он должен содрать кору со ствола и ветвей этого дерева. В направленных на меня глазах Ритими светилась глубокая озабоченность. Она предупредила, что я ни в коем случае не должна смотреть на такое дерево. Почему-то она была уверена, что я не спутаю его с деревом, чья кора была снята для изготовления корыт или лодок. Такие деревья, пояснила она, остаются похожими на деревья, тогда как деревья, с которых снял кору человек, убивший когонибудь, походят на призрачные тени, белея среди окружающей их зелени, с гамаком, колчаном, луком и стрелами, болтающимися на его ободранных ветвях. Духи -- особенно злые -- любят скрываться поблизости от таких деревьев. Мне пришлось пообещать Ритими, что если я когда-нибудь окажусь по соседству с таким деревом, я убегу от него во всю прыть. Голосом, тихим настолько, что я было решила, что она разговаривает сама с собой, Ритими поделилась со мной своими опасениями. Она надеялась, что Этева не сломается под тяжестью убитого им человека. "i"Хекуры"/i" убитого поселяются в груди убийцы и обитают там, пока родственники убитого не сожгут его тело и не съедят истертые в порошок кости. Мокототери могут как можно дольше откладывать церемонию сожжения в надежде, что Этева умрет от слабости. -- Мужчины будут рассказывать о набеге? -- спросила я. -- Как только поедят, -- ответила Ритими. С луком и стрелами в руках Этева пересек поляну и вошел в хижину, в которой сын Ирамамове посвящался в шаманы. Мужчины, ходившие с Этевой в набег, накрыли хижину со всех сторон пальмовыми листьями, оставив лишь маленький вход спереди. Ему принесли наполненный водой калабаш и внутри развели огонь. Этева должен был оставаться в хижине, пока Пуривариве не объявит, что мертвое тело Мокототери уже сожжено. Дни и ночи напролет Этева должен быть настороже на случай, если дух убитого подкрадется к хижине в образе ягуара. Стоит Этеве в эти дни заговорить, прикоснуться к женщине или что-нибудь съесть -- и он умрет. В сопровождении невестки к нам в хижину вошла старая Хайяма. -- Хочу узнать, что творится у Арасуве, -- сказала старуха, усаживаясь возле меня. Шотоми села на землю, прислонившись головой к моим ногам, свисающим из гамака. Багровый шрам -- напоминание о ране -- уродовал ее точеную ножку. Но Шотоми это мало беспокоило: она была рада, что рана не загноилась. -- Матуве захватил одну из женщин, -- гордо сказала Хайяма. -- Самое время ему взять вторую жену. Лучше уж мне выбрать ему подходящую, не то дай ему волю, и он наверняка ошибется. -- Но у него же есть жена, -- заикнулась было я, глядя на Шотоми. -- Да, -- согласилась старуха. -- Но если он вообще собирается взять вторую жену, сейчас самое время. Шотоми молода. Сейчас ей легко будет подружиться с другой женщиной. Матуве следует взять самую молоденькую из трех пленниц. -- И Хайяма погладила Шотоми по выбритой тонзуре. -- Эта девочка моложе тебя. Она будет тебя слушаться. Когда у тебя будут месячные, она станет нам стряпать. Она может помогать тебе на огородах и собирать топливо для очага. Я уже слишком стара, чтобы много работать. Шотоми внимательно осмотрела трех пленниц в хижине Арасуве. -- Если уж Матуве непременно должен взять себе вторую жену, то я бы хотела, чтобы он взял девочку. Мне она больше по душе. Она будет согревать его гамак, когда я забеременею. -- А ты что, беременна? -- спросила я. -- Я в этом не уверена, -- ответила она с лукавой улыбкой. Хайяма мне как-то рассказывала, что, как правило, беременная женщина выжидала от трех до четырех месяцев, а то и дольше, прежде чем сказать об этом мужу. Муж был молчаливым сообщником в этом обмане, ибо и его приводили в ужас всевозможные ограничения в еде и запреты в образе жизни. Если у женщины случался выкидыш, либо она производила на свет ребенка-урода, она никогда не считалась виноватой. Вина всегда падала на мужа. Более того, если женщина раз за разом рожала болезненных младенцев, то поощрялось даже зачатие от другого мужчины. Тем не менее ее муж должен был соблюдать все положенные табу и воспитывать ребенка как своего собственного. Хайяма перешла в хижину Арасуве. -- Я заберу эту девочку Мокототери. Из нее получится хорошая жена для моего сына, -- сказала она, беря девочку за руку. -- Она будет жить у меня в хижине. -- Я захватил женщину, -- сказал Матуве. -- Не нужна мне эта девчонка. Она слишком худая. Мне нужна крепкая женщина, которая родит мне здоровых сыновей. -- Она еще окрепнет, -- невозмутимо сказала Хайяма. -- Она еще зелена, но скоро созреет. Посмотри на ее груди. Они уже большие. К тому же, -- добавила она, -- Шотоми не будет против, если ты ее возьмешь. -- Тут Хайяма повернулась к мужчинам, собравшимся у хижины Арасуве. -- Никто ее пальцем не тронет. Я буду о ней заботиться, пока она не станет женой моего сына. С сегодняшнего дня она моя невестка. Со стороны мужчин возражений не последовало, и Хайяма отвела девочку к себе в хижину. Остальные Мокототери робко сидели на земле у очага. -- Я не буду тебя бить, -- сказала Шотоми, беря руку девочки в свои ладони. -- Но ты должна делать, что я тебе велю. -- Матуве глуповато улыбался нам из дальнего угла хижины. Интересно, подумала я, то ли он гордится, что теперь у него две жены, то ли смущен тем, что его заставили взять девочку, хотя захватил он взрослую женщину. -- А что будет с остальными пленницами? -- спросила я. -- Арасуве возьмет себе беременную, -- заявила Хайяма. -- Откуда ты знаешь? -- И, не дожидаясь ответа, я спросила, что будет с третьей. -- "i"Ее"/i" отдадут кому-нибудь в жены после того, как ее возьмет всякий мужчина в "i"шабоно,"/i" который этого пожелает, -- ответила Хайяма. -- Но ее ведь уже насиловали участники набег: , -- возмутилась я. Старая Хайяма расхохоталась. -- Но не те, кто не принимал в нем участия. -- Старуха потрепала меня по голове. -- И нечего тебе возмущаться. Таков обычай. И меня как-то раз захватили в плен, и меня насиловало много мужчин. Мне еще повезло, и я нашла способ убежать. Нет, не перебивай меня. Белая Девушка, -- сказала Хайяма, прикрыв мне ладонью рот. -- Я сбежала не потому, что меня насиловали. Об этом я очень скоро забыла. Я сбежала из-за того, что меня заставляли тяжело работать и кормили впроголодь. Как и предсказывала старуха, Арасуве взял себе беременную женщину. -- У тебя уже есть три жены, -- крикнула ему самая младшая с искаженным от ярости лицом. -- Зачем тебе еще одна? Нервно хихикая, две другие жены Арасуве наблюдали из своих гамаков, как младшая толкнула беременную женщину в горящий очаг. Арасуве выскочил из гамака, схватил горящую головню и подал ее упавшей женщине. -- Обожги руку моей жене, -- потребовал он, прижав свою младшую жену к столбу. Беременная с рыданиями прикрывала обожженное плечо ладонью. -- Давай, обожги! -- кричала жена Арасуве, вывернувшись из крепкой хватки мужа. -- Только попробуй, и я тебя живьем сожгу -- и костей твоих никто не съест. Я разбросаю их по лесу, и мы будем на них мочиться... Она смолкла, широко раскрыв глаза в непритворном изумлении, когда увидела, как сильно обожжено плечо пленницы. -- Да ты и в самом деле обожглась! Тебе очень больно? Подняв глаза, женщина Мокототери утерла залитое слезами лицо. -- Боль моя велика. -- Ах ты, бедняжка. -- Жена Арасуве заботливо помогла ей подняться и отвела к своему гамаку, потом, достав из калабаша какие-то листья, осторожно приложила их к плечу женщины. -- Все быстро заживет, уж я об этом позабочусь. -- Довольно тебе плакать, -- сказала старшая жена Арасуве, подсаживаясь к женщине, и ласково похлопала ее по ноге. -- Наш муж хороший человек. Он будет хорошо с тобой обращаться, а я позабочусь о том, чтобы никто в "i"шабоно"/i" тебя не обижал. -- А что будет, когда родится ребенок? -- спросила я Хайяму. -- Трудно сказать, -- признала старуха. Она немного помолчала, словно глубоко задумавшись. -- Может, она его убьет. Однако, если родится мальчик, Арасуве может попросить старшую жену вырастить его как своего сына. Несколько часов спустя Арасуве размеренным гнусавым тоном начал рассказ о том, как проходил набег. -- В первый день мы "i"шли"/i" медленно и часто останавливались передохнуть. Наши спины болели под тяжелыми гроздьями бананов. В первую ночь мы почти не спали, ибо дров было недостаточно, чтобы поддерживать тепло. Шел такой сильный дождь, что ночное небо, казалось, смешалось с темнотой вокруг нас. На следующий день мы зашагали уже немного быстрее и подошли к окрестностям деревни Мокототери. Хотя и в эту ночь мы находились в достаточном отдалении, чтобы нас могли обнаружить вражеские охотники, но все же мы были слишком близко, чтобы рискнуть развести огонь на привале. Лицо Арасуве я видела лишь в профиль и завороженно смотрела, как оживленно, словно по собственной воле, двигаются красные и черные узоры на щеках в такт его речей. Перья в мочках ушей немного смягчали его суровое уставшее лицо и придавали рассказу игривый оттенок, несмотря на всю его жуть. Несколько дней мы пристально следили за всеми передвижениями врага. У нас была задача убить этого Мокототери, не выдав всему "i"шабоно"/i" нашего присутствия. Однажды утром мы увидели, как мужчина, который убил отца Этевы, уходит в заросли с женщиной. Этева выстрелил ему в живот отравленной стрелой. Этот индеец был так ошеломлен, что даже не вскрикнул. Не успел он и глазом моргнуть, как Этева отправил ему в живот вторую стрелу, а потом еще одну в шею возле самого уха. Тут он и свалился замертво. Словно оглушенный, Этева направился домой в сопровождении моего племянника. Тем временем Матуве отыскал спрятавшуюся в кустах женщину. Мы пригрозили убить ее, если она посмеет хотя бы кашлянуть, и Матуве вместе с моим самым младшим зятем повели упирающуюся женщину в нашу деревню. Позже все мы должны были встретиться в заранее назначенном месте. Пока остальные решали, не разделиться ли нам на еще меньшие группы, мы увидели мать с маленьким сыном, беременную женщину и девочку, направляющихся в лес. Против такого искушения мы не устояли и тихонько пошли за ними следом. -- Откинувшись в гамаке с руками, сплетенными за головой, Арасуве обвел глазами зачарованных слушателей. Воспользовавшись тем, что вождь на минуту умолк, поднялся с места другой участник набега. Дав знак собравшимся, чтобы те освободили для него побольше места, он начал свой рассказ с тех самых слов, которыми начал Арасуве: -- В первый день мы шли медленно. Но за исключением этих слов, между двумя рассказами не было ничего общего. Бурно жестикулируя, рассказчик с напускным жаром изображал поведение и настроения различных участников похода, вводя таким образом юмористический и мелодраматический оттенок в сухой деловой отчет Арасуве. Ободренный смехом и похвалами слушателей, мужчина принялся пространно рассказывать о двух самых младших участниках набега, которым было не больше шестнадцати-семнадцати лет. Они не только постоянно жаловались то на стертые в кровь ноги, то на другие болячки, но еще и до смерти боялись крадущихся ягуаров и разных духов во время второго ночлега, когда довелось спать, не разводя огня. Свое повествование мужчина пересыпал подробными сведениями насчет различной дичи и созревающих плодов -- их цвета, величины и формы, -- замеченных им по дороге. Как только мужчина сделал паузу, возобновил свой отчет Арасуве. -- Когда эти три женщины и девочка отошли достаточно далеко от "i"шабоно, --"/i" продолжил вождь, -- мы пригрозили, что застрелим их, если они попытаются бежать или закричать. Мальчишке удалось нырнуть в кусты, но мы не стали его преследовать, а как можно быстрее пошли восвояси, стараясь не оставлять следов. Мы не сомневались, что, обнаружив убитого, Мокототери немедленно отправятся за нами в погоню. Незадолго до сумерек мать сбежавшего мальчишки вдруг вскрикнула от боли, сев на землю, схватилась за ногу и с горькими слезами пожаловалась, что ее укусила ядовитая змея. Ее душераздирающие крики так нас расстроили, что мы даже не проверили, была ли эта змея на самом деле. -- Что было толку, -- рыдала она, -- моему .сынишке бежать, если у него нет больше матери, которая бы о нем позаботилась? -- И не прекращая вопить, что ей невыносимо больно, женщина заползла в кусты. Мы почти сразу поняли, что это уловка, и тщательно обыскали лес, но так и не смогли определить, куда она побежала. Старый Камосиве смеялся от души. -- Это хорошо, что она вас надула. Нет никакого смысла похищать женщину, у которой остался маленький ребенок. Такие либо плачут без конца, пока не заболеют, либо, что еще хуже, и вовсе сбегают. Мужской разговор затянулся до самой зари, окутавшей "i"шабоно"/i" покрывалом дождя. Посреди поляны стояла одинокая хижина, где пребывал в заточении Этева. Она была так тиха и обособлена -- так близко и все же так далеко от людского смеха и говора. Неделю спустя Этеву навестил Пуривариве. Управившись с печеным бананом и медом, старик попросил Ирамамове вдуть ему "i"эпену"/i" и с пением заклинаний пустился в пляс вокруг хижины Этевы. -- Мертвеца еще не сожгли, -- объявил он. -- Его тело уложили в корыто, повесили на высокое дерево, и там оно гниет. Не смей пока прерывать молчания. "i"Хекуры"/i" мертвеца все еще находятся у тебя в груди. Сделай себе новые стрелы и лук. Скоро уже Мокототери сожгут гниющее тело, ибо из трупа уже выползают черви. -- Старый "i"шапори"/i" еще раз обошел кругом хижину Этевы и, приплясывая, удалился с поляны в лес. Тремя днями позже Пуривариве объявил, что Мокототери уже сожгли тело убитого. -- Вынь тростинки из ушей, отвяжи их от запястий, -- сказал он, помогая Этеве подняться. -- Через несколько дней отнесешь свой старый лук и стрелы к тому ободранному дереву, на котором ты повесил гамак и колчан. Пуривариве повел Этеву в лес. Арасуве и еще несколько участников набега последовали за ними. Вернулись они только под вечер. Волосы Этевы были подстрижены, тонзура выбрита, тело вымыто и заново раскрашено пастой око/по. В мочках ушей красовались тростинки с продетыми в них перьями попугая ара. На нем были новые меховые наручные повязки, также украшенные перьями, и толстый хлопковый пояс, который сделала для него Ритими. Арасуве вручил Этеве полную корзину мелкой рыбешки, которую изжарил для него в листьях "i"пишаанси."/i" Еще через три дня Этева в первый раз рискнул один пойти в лес. -- Я подстрелил обезьяну, -- объявил он несколько часов спустя, выйдя на поляну. Как только его окружила группа мужчин, он подробно объяснил им, где можно найти убитого зверя. Чтобы заручиться в будущем помощью и защитой "i"хеку?"/i" на охоте, Этева еще дважды уходил в лес один. Каждый раз он возвращался без добычи и сообщал остальным, где ее можно найти. Этева не съел ни кусочка мяса подстреленных им обезьяны и двух пекари. В один прекрасный день он вернулся с висящей за спиной куропаткой и снял кожу с головки птицы, оставив себе только полоску с курчавыми черными перьями. Теперь она будет служить ему наручной повязкой. Маховые перья он отложил для оперения стрел. На самолично сделанной деревянной решетке он изжарил почти двухфунтовую птицу. Затем, убедившись, что она хорошо прожарилась, он принялся делить ее между детьми и двумя женами. -- А Белая Девушка твоя жена или твой ребенок? -- крикнула из своей хижины старая Хайяма, увидев, как Этева подает мне кусок темной грудки. -- Она моя мать, -- ответил Этева под хохот Итикотери. Прошло несколько дней, и под присмотром Арасуве был приготовлен густой банановый суп. В корыто с супом Этева опорожнил небольшой калабаш. Ритими сказала мне, что это остатки истолченных костей отца Этевы. По лицам мужчин и женщин, глотавших суп, катились слезы. Я приняла из рук Этевы тыквенный черпак с супом и оплакала его умершего отца. Как только корыто опустело, Арасуве крикнул во всю мочь: -- Какой "i"ваитери"/i" живет среди нас! Он убил своего врага. Он пронес в своей груди "i"хекуры"/i" мертвеца, и его не сломил ни голод, ни одиночество заточения. Этева обошел поляну по кругу. -- Да, "i"я ваитери, --"/i" запел он. -- "i"Хекуры"/i" мертвеца могут погубить самого сильного воина. Очень тяжко нести эту ношу столько дней. От печали и умереть можно. -- И Этева стал приплясывать. -- Я больше не думаю о человеке, которого убил. Я пляшу с тенями ночи, а не с тенями смерти. -- Чем дольше он плясал, тем легче и быстрее становились его шаги, словно этими движениями он наконец сбрасывал тяжкое бремя, которое носил в груди. Долго еще по вечерам мужчины обсуждали все перипетии набега. Даже у старого Камосиве появилась своя версия. Единственное, что объединяло все эти рассказы с истинным ходом событий, было то, что Этева убил человека, а три женщины были захвачены в плен. Со временем осталась лишь смутная память о том, как все было на самом деле, а набег превратился в историю из далекого прошлого, как и все прочие истории, которые Итикотери так любят рассказывать.

"b"ЧАСТЬ ШЕСТАЯ"/b"
"b"Глава 23"/b"
Крошечные ножки, сучащие по моему животу, вывели меня из мечтательной дремоты. В одно мгновение в голове пронеслись яркие живые образы минувших дней, недель и месяцев. Слова протеста так и заглохли на моих губах, когда Тутеми уложила мне на живот Хоашиве. Я взяла младенца на руки, чтобы не разбудить Тешому, уснувшую в моем гамаке в ожидании, пока я проснусь. Достав погремушку Хоашиве из нанизанных на лиану лягушачьих черепов, которая висела у изголовья моего гамака, я повертела ею перед малышом. Тот, радостно гукая, потянулся за игрушкой. -- Ты уже не спишь? -- пробормотала Тешома, легонько коснувшись моей щеки. -- Я думала, ты целый день будешь спать. -- Я думала обо всем, что увидела и чему научилась с тех пор, как пришла сюда, -- сказала я, беря ее ручку в свою. Узкая ладошка, длинные изящной формы пальцы выглядели удивительно взрослыми для пятилетней девочки и резко контрастировали с детскими ямочками на щеках. --Я и не заметила, что солнце уже взошло. -- Ты даже не заметила, как мои братья выбрались из твоего гамака, когда испеклись бананы, -- сказала Тешома. -- Ты так крепко задумалась? -- Нет, -- рассмеялась я. -- Это было больше похоже на сновидение. Кажется, время остановилось с того дня, как я пришла в "i"шабоно. --"/i" А по-моему, прошло много времени, -- серьезно заметила Тешома, гладя мягкие волосики своего сводного брата. -- Когда ты к нам только пришла, младенец еще спал в животе у Тутеми. Я хорошо помню день, когда мои мамы нашли тебя. -- И, захихикав, девочка уткнулась мне лицом в шею. -- Я знаю, почему ты тогда плакала. Ты боялась моего дядю Ирамамове -- у него уродливое лицо. -- В тот день, -- заговорщицки прошептала я, -- я боялась всех Итикотери. -- Почувствовав, как по животу потекло что-то теплое и мокрое, я на вытянутых руках чуть отстранила от себя Хоашиве. Сидящий верхом на своем гамаке Этева весело заулыбался, глядя, как его сын пускает струю в огонь очага. -- Всех нас? -- спросила Тешома. -- Даже моего отца и дедушку? Даже моих мам и старую Хайяму? -- Наклонившись к моему лицу, она недоверчиво и чуть встревоженно всмотрелась в мои глаза, словно пытаясь что-то найти в них. -- Ты и меня боялась? -- Нет. Тебя я не боялась, -- заверила я ее, подбрасывая в воздух улыбающегося Хоашиве. -- И я тебя не боялась. -- Со вздохом облегчения Тешома откинулась в гамаке. -- Я не спряталась, как почти все "дети, когда ты в первый раз вошла к нам в хижину. Мы слышали, что белые люди очень высокие и волосатые, как обезьяны. А ты была такая маленькая. Я знала, что ты не можешь быть настоящей белой. Надежно закрепив на спине корзину, Тутеми взяла у меня с колен ребенка и ловко усадила его в петлю из мягкого луба у себя на груди. -- Готово, -- сказала она, улыбнувшись и вопросительно взглянула на Этеву и Ритими. Этева усмехнулся и взял в руки мачете, лук и стрелы. -- Ты придешь попозже? -- спросила Ритими, поправляя в носу длинную тонкую палочку. Уголки ее рта, лишенные привычных палочек, приподнялись в улыбке, обозначив ямочки на щеках. Словно почувствовав мою нерешительность, Ритими не стала дожидаться ответа и вслед за мужем и Тутеми пошла на огороды. -- Хайяма идет, -- прошептала Тешома. -- Хочет знать, почему ты не пришла есть печеные бананы. -- Девочка выскользнула из гамака и побежала к играющей неподалеку компании ребятишек. Хайяма, что-то ворча себе под нос, прошла через хижину Тутеми. Ее старческая кожа длинными вертикальными складками висела на бедрах и животе. Напустив на себя строгую мину, она подала мне половинку калабаша с банановым пюре. Потом со вздохом уселась в гамак Ритими 1 и стала раскачиваться, возя рукой по земле, явно завороженная ритмичным поскрипыванием узла на лиане. -- Жаль, что мне так и не удалось тебя откормить, -- после долгого молчания сказала старуха. Я стала убеждать Хайяму, что ее бананы творят настоящие чудеса, и что еще немного, и я даже начну толстеть. -- Не так уж много этого времени, -- тихо заметила Хайяма. -- Ты же уйдешь в миссию. -- Что? -- вскричала я, пораженная недвусмысленностью ее тона. -- Кто такое говорит? -- Милагрос перед уходом взял с Арасуве обещание, что если нам придется перебраться на один из старых огородов в глубине леса, то тебя мы с собой не возьмем. -- Черты Хайямы смягчило ностальгическое, почти мечтательное выражение глаз, когда она напомнила, что довольно много семей уже ушло на старые огороды еще несколько недель назад. Полагая, что они скоро вернутся, я не обратила тогда на это внимания. Хайяма же говорила дальше, что большое семейство Арасуве со всеми его родными и двоюродными братьями, сыновьями и дочерьми не отправилось вслед за остальными по той простой причине, что вождь ожидает вестей от Милагроса. -- Значит, жители покинут это "i"шабоно? --"/i" спросила я. -- А как же здешние огороды? Их же совсем недавно расширили. И что будет с молодыми посадками бананов? -- взволнованно продолжала спрашивать я. -- Они будут расти. -- Лицо Хайямы сморщилось в веселой улыбке. -- Здесь останутся старики и большинство детей. Мы построим временные хижины поближе к банановым посадкам, потому что никому неохота жить в опустевшем "i"шабоно."/i" Мы будем ухаживать за огородами, пока не вернутся остальные. К тому времени созреют и бананы, и плоды "i"раша,"/i" и снова наступит пора праздника. -- Но почему уходит так много народу Итикотери? -- спросила я. -- Разве здесь недостаточно еды? Хайяма сказала напрямик, что с продовольствием сейчас туго, однако подчеркнула, что старые огороды превратились в настоящую кормушку для обезьян, птиц, агути, пекари и тапиров. Там мужчины смогут без особого труда охотиться, а женщины отыщут на огородах множество кореньев и плодов, чтобы продержаться, пока не будет дичи. -- К тому же, -- продолжала Хайяма, -- временное переселение всегда полезно, особенно после набега. Не будь я так стара, я бы тоже ушла. -- Как на выходной, -- заметила я. -- Да. Выходной, -- рассмеялась Хайяма, когда я объяснила значение слова. -- О, как бы я хотела пойти и сидеть себе в тени, объедаясь плодами "i"кафу."/i" Деревья "i"кафу"/i" высоко ценятся за их кору и лубяные волокна. Гроздья плодов, величиной около десяти дюймов каждый, теснятся на одном общем стебле. Мясистый желеобразный плод полон крошечных семян и по вкусу напоминает перезрелый инжир. -- Если мне нельзя перебраться с Арасуве и его семейством на старые огороды, -- сказала я, присев у изголовья Хайямы, -- тогда я останусь с тобой. Мне незачем возвращаться в миссию. Мы вместе станем ждать возвращения остальных. В глазах Хайямы, остановившихся на моем лице, появился неестественный блеск. Медленно, тщательно обдумывая каждое слово, она растолковала мне, что хотя и не в обычаях их племени учинять набеги на опустевшие "i"шабоно"/i" или убивать стариков и детей, Мокототери наверняка устроят какую-нибудь пакость, если узнают, -- а старуха заверила меня, что узнают непременно, -- что я осталась в незащищенной деревне. Меня пробрала дрожь при воспоминании о том, как несколько недель назад в "i"шабоно"/i" явилась ватага мужчин Мокототери, вооруженных дубинками, и потребовала возвращения своих женщин. После бурного обмена угрозами и оскорблениями Арасуве заявил воинам Мокототери, что по дороге домой они сами освободили одну из похищенных женщин. Он подчеркнул, что их ни на минуту не ввела в заблуждение ее уловка со змеиным укусом. Тем не менее, после некоторых препирательств вождь неохотно отдал им девочку, которую Хайяма выбрала в жены своему младшему сыну. Пригрозив скорым возмездием, Мокототери убрались восвояси. Этева пояснил мне, что хотя Мокототери не собирались затевать перестрелку, поскольку оставили луки и стрелы спрятанными в лесу, вождь поступил мудро, быстро отдав им девочку. Итикотери уступали им в численности, так как несколько мужчин уже ушли на заброшенные огороды. -- А когда Арасуве пойдет на старые огороды? -- спросила я Хайяму. -- Очень скоро, -- сказала она. -- Арасуве отправил несколько человек на поиски Милагроса. Правда, до сих пор им не удалось его отыскать. Я в душе улыбнулась и самодовольно заметила: -- Похоже, что несмотря на обещание Арасуве, я все-таки пойду с Ритими и Этевой. -- Не пойдешь, -- уверенно заявила Хайяма с коварной усмешкой. -- Мы должны защитить тебя не только от Мокототери. По пути на огороды тебя может похитить "i"шапори"/i" и держать в отдаленной хижине как свою жену. -- Сомневаюсь, -- хихикнув, заметила я. -- Ты мне сама говорила, что меня, такую тощую, не захочет ни один мужчина. -- И я рассказала старухе о том, что приключилось в горах между мной и Этевой. Прижав к обвисшим грудям скрещенные руки, Хайяма хохотала до тех пор, пока по ее морщинистым щекам не покатились слезы. -- Да, Этева готов взять первую попавшуюся женщину, -- сказала она. -- Но тебя он боится. -- И наполовину высунувшись из гамака, Хайяма прошептала: -- "i"Шапори --"/i" это не обычный мужчина. Он не захочет иметь тебя для собственного удовольствия. "i"Шапори."/i" необходимо иметь в своем теле женское начало. -- Тут она снова откинулась в гамак. -- А ты знаешь, где находится женское начало? --Нет. Старуха посмотрела на меня, как на полоумную. -- Во влагалище, -- наконец выговорила она, задыхаясь от смеха. -- По-твоему, Пуривариве мог бы меня похитить? -- насмешливо спросила я. -- А по-моему, он слишком стар, чтобы интересоваться женщинами. Глаза ее раскрылись в искреннем изумлении. -- Ты что, ничего не видела? Тебе никто не рассказывал, что старый "i"шапори"/i" будет покрепче любого мужчины в "i"шабоно? --"/i" спросила она. -- Бывает, по ночам этот старик ходит из хижины в хижину и трахает всех женщин подряд, не зная устали. А на заре, возвращаясь в лес, он свеж и полон сил как ни в чем не бывало. -- Хайяма, правда, заверила, что Пуривариве не стал бы меня похищать, ибо ему уже ничего не нужно. Она, однако, предупредила меня, что есть и другие шаманы, не столь могущественные, как этот старик, которые вполне на это способны. Закрыв глаза, она громко вздохнула. Я было подумала, что она уснула, но словно почувствовав, что я собираюсь подняться, старуха резко обернулась, положила обе руки мне на плечи и спросила дрогнувшим от волнения голосом: -- Знаешь, почему тебе так нравится у нас? Я недоуменно взглянула на нее и не успела открыть рот, чтобы ответить, как Хайяма продолжила: -- Ты счастлива у нас, потому что у тебя нет никаких обязанностей. Ты живешь как мы. Ты хорошо выучилась говорить по-нашему и знаешь многие наши обычаи. Для нас ты не ребенок и не взрослый, не мужчина и не женщина. Мы ничего от тебя не требуем. Иначе ты бы стала обижаться на нас. -- Глаза Хайямы, удерживавшие мой взгляд, так потемнели, что мне стало не по себе. На ее морщинистом лице они казались громадными и яркими, словно горели каким-то неистощимым внутренним светом. После долгой паузы она добавила с вызовом: -- Если бы тебе довелось стать женщиной "i"шапори,"/i" ты была бы очень несчастлива. В ее словах я почувствовала угрозу. Тем не менее, городя в ответ всякую чепуху в свою защиту, я внезапно поняла, что она права, и мне неудержимо захотелось рассмеяться. Старуха ласково прижала пальцы к моим губам. -- В дальних уголках леса, где обитают "i"хекуры"/i" зверей и растений, живут могущественные "i"шапори, --"/i" сказала Хайяма. -- Во мраке ночи эти мужчины сходятся с прекрасными женскими духами. -- Я очень рада, что я не прекрасный дух, -- сказала я. -- Нет. Ты не красавица. --Янов состоянии была обидеться на нелестное замечание Хайямы, сказанное под вкрадчивый смех и с чуть насмешливым взглядом. -- Однако для многих из нас ты особа необычная. С неожиданной нежностью в голосе она принялась объяснять мне, почему Мокототери так хотели забрать меня к себе в "i"шабоно."/i" Их интерес ко мне был вызван не теми традиционными причинами, по которым индейцы ищут дружбы с белыми, -- получением мачете, посуды и одежды, -- но тем, что по мнению Мокототери, я обладаю некоей силой. До них дошли слухи и о том, как я вылечила маленькую Тешому, и о случае с "i"эпеной,"/i" и о том, как Ирамамове увидел отражение "i"хекур"/i" в моих глазах. Они даже видели, как я стреляла из лука. Все мои попытки внушить старухе, что никакой особой силой я не обладаю, и один лишь здравый рассудок помог мне вылечить простуженного ребенка, оказались тщетными. Я стала доказывать, что и ее можно считать обладательницей дара исцеления, -- она ведь вправляет кости и готовит какие-то тайные отвары из внутренностей животных, кореньев и листьев для лечения укусов, царапин и порезов. Но все мои доводы пропали впустую. Для нее существовала громадная разница между вправлением кости и заманиванием заблудшей души ребенка обратно в тело. На это, подчеркивала она, способен только "i"шапори. --"/i" Но это же Ирамамове вернул ее душу, -- упорствовала я. -- Я только вылечила ее от простуды. -- Нет, не он, -- настаивала Хайяма. -- Он слышал твои заклинания. -- Это была молитва, -- слабо возразила я, осознавая, что молитва в сущности ничем не отличается от заклинаний Ирамамове к "i"хекурам. --"/i" Я знаю, что белые не такие, как мы, -- перебила меня Хайяма, решительно настроенная не допускать моих дальнейших возражений. -- Я говорю о совершенно иных вещах. Даже если бы ты по рождению была Итикотери, ты все равно была бы непохожа на Ритими, Тутеми или на меня. -- Хайяма коснулась моего лица, проведя длинными костлявыми пальцами по лбу и щекам. -- Моя сестра Анхелика никогда не стала бы просить тебя пойти с нею в лес. Милагрос никогда не привел бы тебя к нам, будь ты похожа на тех белых, которых он знает. -- Она задумчиво посмотрела на меня и, словно запоздалая мысль только что пришла ей в голову, добавила: -- Интересно, был бы любой другой белый так же счастлив с нами, как ты? -- Наверняка да, -- тихо сказала я. -- Не так уж много на свете белых, у которых есть шанс сюда попасть. Хайяма пожала плечами. -- Ты помнишь историю об Имаваами, женщине-"i"шапори"/i"? -- спросила она. -- Это же миф! -- и опасаясь, что старуха попытается провести какую-то параллель между Имаваами и мной, я поспешно добавила: -- Это ведь как история о птичке, которая похитила огонь из пасти аллигатора. -- Может быть, -- мечтательно заметила Хайяма. -- Я в последнее время много думала над тем, что рассказывали мне отец, дед и прадед о белых людях, которых они видели путешествующими по большим рекам. Должно быть, белые путешествовали по лесам задолго до времен моего прадеда. Возможно, Имаваами была одной из них. -- Хайяма склонила ко мне серьезное лицо и продолжала шепотом: -- Должно быть, какой-нибудь "i"шапори"/i" похитил ее, полагая, что белая женщина -- это прекрасный дух. Но она оказалась могущественнее самого "i"шапори."/i" Она похитила его "i"хекуры"/i" и сама стала колдуньей. -- И Хайяма посмотрела на меня с вызовом, словно ожидая возражений. Рассуждения старухи меня не удивили. Для Итикотери было обычным делом подстраивать свою мифологию к современности либо вводить в нее факты реальной жизни. -- А индейские женщины становятся когда-нибудь "i"шапори? --"/i" спросила я. -- Да, -- не задумываясь ответила Хайяма. -- Странные существа эти женщины-"i"шапори"/i". Подобно мужчинам, они охотятся с луком и стрелами. Свои тела они украшают точками и пятнами, как у ягуара. Они вдыхают "i"эпену"/i" и песнями заманивают "i"хекур"/i" к себе в грудь. Женщины-"i"шапори"/i" имеют мужей, которые им служат. Но стоит им родить ребенка, как они снова становятся обыкновенными женщинами. -- Анхелика была такой "i"шапори,"/i" правда? -- Я не сразу поняла, что произнесла эту мысль вслух. Она просто явилась мне с очевидностью откровения. Я припомнила, как Анхелика вызволила меня из кошмарного сна в миссии, как меня успокоила ее невразумительная песня. Она походила не на мелодичные песни женщин Итикотери, а на монотонные заклинания шаманов. Как и они, Анхелика, казалось, имела два голоса: один -- исходящий откуда-то из самых глубин ее существа, и другой -- из гортани. Я вспомнила и те дни, когда шла через лес вместе с Милагросом и Анхеликой, и то, как очаровали меня слова Анхелики о таящихся в сумраке лесных духах, и о том, что с ними всегда надо лишь плясать, не позволяя им пасть на себя тяжким бременем. Передо мной встал живой образ Анхелики, как она плясала в то утро, -- с поднятыми над головой руками, семеня мелкими подпрыгивающими шажками, как пляшут мужчины Итикотери, одурманенные "i"эпеной."/i" До сих пор мне не казалось странным, что Анхелика, в отличие от прочих индейских женщин в миссии, сочла для меня вполне естественным делом приехать в джунгли на охоту. Из раздумий меня вывели слова Хайямы: -- Моя сестра говорила тебе, что она "i"шапори? --"/i" Глаза Хайямы наполнились глубокой печалью, в уголках блеснули слезы, но они так и не покатились по щекам, а затерялись в сеточке мелких морщин. -- Никогда не говорила, -- пробормотала я и улеглась в гамак. Свесив ногу, я тоже стала раскачиваться вперед и назад, приноравливая свой ритм к ритму Хайямы, чтобы узлы гамаков поскрипывали в унисон. -- Моя сестра была "i"шапори, --"/i" сказала Хайяма после долгого молчания. -- Я не знаю, что с ней было после ухода из "i"шабоно."/i" Пока она была с нами, она была почитаемым всеми "i"шапори,"/i" но родив Милагроса, она утратила всякую силу. -- Хайяма резко села. -- Его отец был белый. Я прикрыла глаза, боясь, что они выдадут мое любопытство, и затаила дыхание, чтобы ни малейший звук не прервал воспоминаний старухи. Нечего было и думать о том, чтобы узнать, из каких краев был отец Милагроса. Независимо от национальности, любой не-индеец именовался "i"нам. --"/i" Отец Милагроса был белый, -- повторила Хайяма. -- Давным-давно, когда мы жили ближе к большой реке, в нашей деревне поселился один "i"напе."/i" Анхелика надеялась, что сможет заполучить его силу. А вместо этого забеременела. -- Почему же она не избавилась от ребенка? Морщинистое лицо Хайямы расплылось в широкой улыбке. -- возможно, Анхелика была слишком уверена в себе, -- пробормотала старуха. -- А может, надеялась, что, родив ребенка от белого, она все равно останется "i"шапори."/i" Рот Хайямы широко раскрылся в хохоте, обнажив желтоватые зубы. -- В Милагросе нет ничего от белого, -- лукаво заметила она. -- Несмотря даже на то, что Анхелика забрала его с собой. Несмотря на все то, чему он научился у белых, Милагрос навсегда останется Итикотери. -- Глаза Хайямы светились твердо и непреклонно, а лицо выдавало смутное затаенное торжество. Мысль о том, что скоро придется возвращаться в миссию, наполнила меня тревогой. Несколько раз со времени моей болезни я пыталась представить себе возвращение в Каракас и Лос-Анжелес. Каково мне будет встретиться с родней и друзьями? В такие моменты я точно знала, что никогда не уйду отсюда по собственной воле. -- Когда Милагрос отведет меня в миссию? -- спросила я. -- Не думаю, чтобы Арасуве стал дожидаться Милагроса. Вождь не может больше откладывать свой уход, -- сказала Хайяма. -- Тебя отведет Ирамамове. -- Ирамамове! -- воскликнула я, не веря своим ушам. -- А почему не Этева? Хайяма принялась терпеливо объяснять мне, что Ирамамове несколько раз бывал в окрестностях миссии и знает дорогу лучше всякого другого Итикотери. Существовала также вероятность того, что Этеву выследят охотники Мокототери, и тогда его убьют, а меня похитят. -- С другой стороны, -- заверила меня Хайяма, -- Ирамамове может сделаться в лесу невидимым. -- Но я-то не могу! -- возразила я. -- Тебя будут оберегать "i"хекуры"/i" Ирамамове, -- убежденно заявила Хайяма. Затем старуха тяжело поднялась, немного постояла, уперевшись руками в бедра, взяла меня за руку и неторопливо повела к себе в хижину. -- Ирамамове уже охранял тебя прежде, -- напомнила она, усаживаясь в свой гамак. -- Да, -- согласилась я. -- Но я не могу отправиться в миссию без Милагроса. Мне нужны сардины и сухари. -- От этого добра тебя только стошнит, -- пренебрежительно сказала она и пообещала, что по дороге мне голодать не придется, поскольку стрелы Ирамамове добудут уйму дичи. К тому же она даст мне с собой полную корзину бананов. -- У меня не хватит сил тащить такой тяжелый груз, -- возразила я, зная, что Ирамамове не понесет ничего, кроме лука и стрел. Хайяма какое-то время разглядывала меня с мягкой улыбкой, потом растянулась в гамаке, зевнула во весь рот и вскоре заснула. Я вышла на поляну. Ватага ребятишек -- в основном девочек -- играла со щенком. Каждая пыталась заставить щенка сосать из своих плоских сосков. За исключением немногих стариков, лежащих в своих гамаках, да нескольких женщин у очагов, в хижинах никого не было. Переходя от жилища к жилищу, я думала, знают ли они, что мне приходит пора уходить. Какой-то старик угостил меня своей табачной жвачкой. Я с улыбкой отказалась. "Как можно отказываться от такого угощения?" -- казалось, говорили его глаза, пока он запихивал жвачку на свое место между нижней губой и десной. Ближе к вечеру я зашла в хижину Ирамамове. Его старшая жена, только что вернувшись с реки, подвешивала к стропилам наполненные водой калабаши. Мы подружились с той поры, как ее сын Шорове был посвящен в "i"шапори,"/i" и много предвечерних часов провели в разговорах о нем. Время от времени Шорове возвращался в "i"шабоно"/i" лечить людей от простуды, лихорадки и поноса. Он пел заклинания к "i"хекурам"/i" с не меньшим рвением и силой, чем более опытные шаманы. Однако, по мнению Пуривариве, пройдет еще немало времени, прежде чем Шорове сможет направлять своих духов чинить вред в селении врага. Только тогда он будет считаться вполне оперившимся колдуном. Жена Ирамамове налила в небольшой калабаш немного воды и добавила меду. Я не сводила жадных глаз с вязкой массы, начиненной пчелами на разных стадиях развития. Тщательно размешав все пальцем, она подала мне сосуд, и причмокивая при каждом глотке, я выпила все до дна и вылизала донышко. -- До чего же вкусно! воскликнула я. -- Наверняка это мед пчел "i"амоши."/i" Это была нежалящая разновидность, которая очень ценилась за темный душистый мед. Согласно улыбнувшись, жена Ирамамове дала мне знак сесть рядом с ней в гамак и стала искать у меня на спине укусы москитов и блох. Обнаружив два свежих укуса, она высосала из них яд. Свет, проникавший в хижину, потускнел. Казалось, бесконечно много времени прошло после утреннего разговора с Хайямой. И я сонно закрыла глаза. Мне приснилось, что я с детьми на реке. Тысячи бабочек слетали с деревьев, кружа в воздухе, словно осенние листья. Они садились на наши волосы, лица, тела, покрывая нас зыбким золотым светом сумерек. Я горестно смотрела на прощальные взмахи их крылышек, словно чьих-то нежных ручек. -- Не надо грустить, -- говорили дети. А я заглядывала в каждое лицо и целовала смех на их губах.

"b"Глава 24"/b"
Вместо привычного бамбукового ножа Ритими подстригла мне волосы острой травинкой. Сосредоточенно хмурясь, она старательно подровняла концы волос по всей окружности головы. -- Не трогай тонзуру, -- сказала я, прикрыв макушку обеими руками. -- Там больно. -- Не будь такой трусихой, -- рассмеялась Ритими. -- Не хочешь же ты появиться в миссии, как дикарка. Я не смогла втолковать ей, что буду очень курьезно выглядеть среди белых с выбритым кружком на темени. Ритими утверждала, что дело здесь не столько в эстетических соображениях, сколько в чисто практических. -- Вши, -- заметила она, -- больше всего любят это самое место. Ирамамове наверняка не станет искать тебе вшей по вечерам. -- Может быть, ты тогда обреешь мне голову наголо, -- предложила я. -- Это лучший способ от них избавиться. Ритими посмотрела на меня с ужасом. -- Только очень больные люди бреют себе голову. Ты же изуродуешь себя. Согласно кивнув, я поручила себя ее заботам. Покончив с бритьем, она натерла плешь пастой "i"оното,"/i" потом очень аккуратно раскрасила мне лицо. Она провела широкую прямую линию чуть ниже челки и волнистые линии по щекам, расставив между ними ряды точек. -- Какая досада, что я не сделала тебе проколов в носу и уголках рта сразу же, как ты к нам пришла, -- сказала она разочарованно. Вынув тонкую отполированную палочку из ноздрей, она приложила ее к моему носу. -- Как бы это было красиво, -- вздохнула она в комическом отчаянии и принялась раскрашивать мне спину широкими полосами "i"оното,"/i" закруглявшимися ближе к ягодицам. Спереди, начав немного ниже грудей, она провела волнистые линии до самых бедер. И наконец обвела мои коленки широкими красными полосами. Глядя на мои ноги, можно было подумать, что я хожу в носках. Тутеми повязала мне на талии новенький хлопковый пояс так, чтобы бахрома прикрывала лобок. Довольная моим внешним видом, она хлопнула в ладоши и запрыгала на месте. -- Ах, еще уши! -- воскликнула она, дав знак Ритими подать связку пушистых белых перьев, и привязала их к моим сережкам. На предплечьях и под коленями Тутеми повязала красные хлопковые шнурки. Обнимая за талию, Ритими повела меня от хижины к хижине, чтобы все Итикотери могли мною полюбоваться. В последний раз я видела свое отражение в блестящих глазах женщин и веселье в насмешливых улыбках мужчин. Старый Камосиве, зевнув, потянулся так, что его костлявые руки чуть не выскочили из суставов. Открыв свой единственный глаз, он стал пристально изучать мое лицо, словно старался запомнить каждую черточку. Медленными осторожными движениями он развязал мешочек, висевший у него на шее, и достал из него подаренную мной жемчужину. -- Я буду думать о тебе, когда буду катать этот камешек в ладонях. Отказываясь поверить в то, что никогда больше нога моя не ступит сюда, в "i"шабоно,"/i" что никогда больше меня не разбудит смех ребятишек, забравшихся на заре ко мне в гамак, я заплакала. Прощания не было. Я просто пошла в лес следом за Ирамамове и Этевой. Позади шли Ритими и Тутеми, будто бы выбравшись в лес за дровами. Целый день мы молча шагали по тропе, делая лишь короткие остановки, чтобы перекусить. Солнце уже опускалось за линию деревьев, когда мы остановились в густой тени трех гигантских сейб. Они росли так близко друг от друга, что казались одним деревом. Ритими отвязала корзину, которую несла вместо меня. В ней были бананы, жареное обезьянье мясо, калабаш с медом, несколько пустых сосудов, мой гамак и рюкзак, в котором лежали джинсы и рваная майка. -- Тебя не станет одолевать грусть, если всякий раз после купания в реке ты будешь раскрашивать себе тело пастой "i"оното, --"/i" сказала Ритими, повязывая мне на пояс маленький калабаш, отполированный листьями. Белый и гладкий, он висел у меня на поясе, как огромная слеза. Лес, три улыбающихся лица -- все поплыло передо мной. Не говоря ни слова, Ритими первая направилась в заросли. Только Этева обернулся перед тем, как растаять в сумраке. Лицо его осветила улыбка, и он взмахнул мне рукой, как это часто у него на глазах делал, прощаясь, Милагрос. А я полностью отдалась воцарившейся во мне пустоте. Легче от этого не стало, наоборот, меня лишь еще сильнее охватило уныние. И все же, чувствуя себя совершенно несчастной, я как-то странно осознавала присутствие этих трех сейб. Словно во сне, я узнала эти деревья. Когда-то я уже была на этом самом месте. И Милагрос сидел передо мной на корточках и бесстрастно смотрел, как дождь смывает пепел Анхелики с моего лица и тела. Сегодня на том же месте сидел Ирамамове и смотрел, как слезы безудержно катятся по моим щекам. -- Вот здесь я впервые встретила Ритими, Тутеми и Этеву, -- сказала я, только теперь поняв, что Ритими намеренно пошла провожать меня так далеко. Я поняла все, что осталось недосказанным, поняла, как глубоки были ее чувства. Она вернула мне корзину и калабаш, -- две вещи, которые я несла в тот далекий день. Только теперь в сосуде был не пепел, а "i"оното,"/i" символ жизни и счастья. Тихое одиночество, смиренное и безропотное, заполонило мое сердце. Осторожно, чтобы не смазать раскраску с лица, я отерла слезы. -- Может быть, Ритими еще когда-нибудь найдет тебя на этом же месте, -- сказал Ирамамове, и его обычно суровое лицо смягчилось в мимолетной улыбке. -- Пройдем-ка еще немного до ночлега. -- И взяв тяжелую банановую гроздь из моей корзины, он забросил ее на плечо. Спина его слегка изогнулась, живот выпятился. Должно быть, Ирамамове что-то подгоняло в дорогу не меньше, чем меня. А мои ноги, казалось, шагали сами по себе, точно зная, куда ступить в темноте. Я не упускала из виду колчан Ирамамове, прижатый к спине банановой гроздью. Я шла сквозь тьму, и мне виделось, что это лес от меня уходит, а не я от него. -- Заночуем здесь, -- сказал Ирамамове, осмотрев потрепанный непогодой навес в стороне от тропы. Там он развел небольшой огонь и повесил свой гамак рядом с моим. Лежа без сна, я смотрела сквозь дыру в крыше на звезды и тающую луну. В темноте начал сгущаться туман, пока не осталось ни искорки света. Деревья и небо образовали сплошную массу, сквозь которую мне представлялись луки, густым дождем сыплющиеся из туч, "i"хекуры,"/i" вздымающиеся из невидимых расщелин в земле и пляшущие под песни шамана. Солнце было уже высоко, когда меня разбудил Ирамамове. Разделавшись с печеным бананом и куском обезьяньего мяса, я предложила ему свой калабаш с медом. -- Тебе это понадобится на многие дни пути. -- Ласковый взгляд смягчил слова отказа. -- По дороге мы найдем еще, -- пообещал он, берясь за мачете, лук и стрелы. Мы шли ровным шагом, причем намного быстрее, чем я когда-либо ходила в жизни. Мы переправлялись через реки, взбирались и спускались по холмам без каких-либо узнаваемых ориентиров. Дни переходов, ночи сна сменялись, обгоняя друг друга. Мои мысли не покидали пределов каждого отдельного дня или ночи. А между ними не было ничего, кроме стремительной зари и вечерних сумерек, когда мы садились поесть. -- Я знаю это место! -- воскликнула я однажды, прервав долгое молчание, и указала на торчащие из земли черные скалы, которые встали вертикальной стеной вдоль речного берега. Но чем дольше я смотрела, тем меньше была уверена, что когда-то бывала здесь. Я перелезла через поваленное дерево, во всю длину лежащее на воде. Целый день царило полное безветрие, но теперь листва легонько зашевелилась, пуская по течению шепот свежего ветерка. Изогнутые ветви и ползучие растения касались водной глади и погружались в темную глубину, отпугивая рыб и москитов. -- Нам уже недалеко до миссии? -- спросила я, повернувшись к Ирамамове. Он не ответил и спустя мгновение, словно раздосадованный молчанием, которого сам не захотел нарушить, дал мне знак идти дальше. Я устала -- каждый шаг давался мне с трудом, хотя не припомню, чтобы мы так уж много прошли в тот день. Услышав крик птицы, я подняла голову. С ветки, словно гигантская бабочка спорхнул желтый лист и, боясь упасть и сгнить на земле, прилип к моей ноге. Ирамамове выпрямил руку за спиной, ведя мне замереть на месте, затем крадучись стал пробираться вдоль берега. -- Сегодня на ужин у нас будет мясо, -- шепнул он и растворился в неверном свете. Тело его стало лишь черточкой на фоне мерцающей реки. Улегшись на темный песок, я вначале смотрела, как на короткое время вспыхнуло небо, когда земля поглотила солнце. Потом "i"я"/i" допила остатки меда, найденного утром Ирамамове, и уснула со сладостью на губах. Я проснулась от потрескивания костра и перевернулась на живот. На небольшой решетке Ирамамове поджаривал почти двухфутового агути. -- Нехорошо спать по ночам без огня, -- сказал он, повернув ко мне лицо. -- Тебя могут околдовать лесные духи. -- Я так устала, -- и зевнув, я подвинулась ближе к огню. -- Я могла бы проспать несколько дней кряду. -- Ночью будет дождь, -- объявил Ирамамове и начал устанавливать вокруг костра три шеста, опору нашего убежища. Я помогла ему накрыть хижину банановыми листьями, которые он нарезал, пока я спала. Он подвесил гамаки ближе к огню, чтобы мы, не вставая, могли подталкивать поленья в костер. Сочное и нежное мясо агути напоминало по вкусу жареную свинину. Недоеденные остатки Ирамамове подвязал к шесту высоко над огнем. -- Остальное мы съедим утром. -- И с довольной улыбкой он растянулся во весь рост в гамаке. -- Оно даст нам силы, чтобы подняться в горы. -- Горы? -- спросила я. -- Когда я шла сюда с Анхеликой и Милагросом, на пути у нас были только холмы. -- Я наклонилась к Ирамамове. -- Единственный раз "i"я"/i" поднималась в горы, когда возвращалась в "i"шабоно с"/i" Ритими и Этевой после праздника у Мокототери. Эти горы были недалеко от "i"шабоно. --"/i" Я коснулась его лица. -- Ты уверен, что знаешь дорогу в миссию? -- Что за вопрос, -- ответил он, закрыв глаза и скрестив руки на груди. Его щетинистые брови вразлет расходились к вискам. На верхней губе виднелось несколько волосков. Кожа на высоких скулах была туго натянута, от раскраски "i"оното"/i" остался едва заметный след. Словно раздраженный моим пристальным взглядом, он открыл глаза; в них отражался свет костра, но взгляд не выражал ничего. Я улеглась в гамак и провела пальцами по лбу и щекам, чтобы проверить, не сошли ли и с моего лица нарисованные узоры. Завтра выкупаюсь в реке, подумала я. И все мое беспокойство, а скорее всего, просто усталость, исчезнет, как только я заново раскрашусь "i"оното."/i" Однако сколько я ни пыталась приободриться, я не в силах была унять нарастающего недоверия. Мой разум и тело напряглись в какомто смутном предчувствии, которого не выразить словами. Воздух стал зябким. Наклонившись, я подтолкнула полено ближе к огню. -- В горах будет еще холоднее, -- негромко вымолвил Ирамамове. -- Я приготовлю напиток из растений, который нас согреет. Приободрившись от его слов, я начала усиленно и глубоко дышать, отгоняя от себя всякие мысли, пока не перестала воспринимать ничего, кроме шелеста дождя, прогретого дымом воздуха и запаха влажной земли. Так я и заснула спокойным тихим сном до самого утра. Утром мы искупались в реке и раскрасили друг другу лица и тела пастой "i"оното."/i" Ирамамове дал мне четкие указания, какими узорами его раскрасить: извивающаяся линия со лба должна была спускаться до челюстей и затем вокруг рта; один круг между бровями, круги в уголках глаз и по одному на щеках. На груди он захотел иметь волнистые линии, спускающиеся до пупка, а на спине -- прямые линии. Меня же он с чуть насмешливой улыбкой разрисовал с головы до ног одинаковыми кругами. -- Что они означают? -- нетерпеливо спросила я. Ритими никогда меня так не раскрашивала. -- Ничего, -- ответил он, смеясь. -- Просто так ты не выглядишь такой тощей. Поначалу подъем по узкой тропе был довольно легким. В подлеске не было ни острой, как пила, травы, ни колючих кустов. Теплый туман пеленой окутывал лес, творя полупрозрачный свет, сквозь который верхушки высоких пальм казались свисающими с небес. Шум водопадов призрачным эхом раздавался в туманном воздухе, и всякий раз, когда я задевала ветку или лист, на меня сыпались капельки влаги. Однако послеполуденный дождь превратил тропу в раскисший кошмар. Я то и дело разбивала пальцы о корни и камни, спрятанные в жидкой грязи. Мы устроили привал, когда день стал клониться к вечеру, на полпути к вершине. Совершенно измученная, я села на землю и стала смотреть, как Ирамамове забивает колья в землю. У меня не было сил, чтобы помочь ему накрыть треугольное сооружение пальмовыми листьями. -- Ты будешь возвращаться в "i"шабоно"/i" этим же путем? -- спросила я, недоумевая, почему он так основательно укрепляет хижину. Для пристанища на одну ночь она выглядела даже слишком крепкой. Ирамамове только покосился на меня, но ничего не ответил. -- Сегодня ночью будет гроза? -- уже раздраженно спросила я. Неудержимая улыбка заиграла на его губах, а в лице появилось что-то детское, когда он присел со мной рядом. Лукавая искорка, словно он затеял какую-то проделку, светилась в его глазах. -- Сегодня ты хорошо будешь спать, -- наконец сказал он и принялся разводить огонь в уютной хижине. Мой гамак он повесил у задней стенки, свой -- поближе к узкому выходу. -- Сегодня мы не почувствуем холода, -- сказал он, ища глазами сосуд с измельченными листьями и бледно-желтыми цветами какого-то растения, найденного им накануне на прогретых солнцем скалах у речного берега. Он открыл калабаш, плеснул туда воды и поместил его над огнем. Затем он тихо запел, не сводя глаз с темной кипящей жидкости. Пытаясь разобрать слова его песни, я уснула, но вскоре он меня разбудил. -- Выпей это, -- велел он, поднося сосуд к моим губам. -- Его остудила горная роса. Я сделала глоток. Вкус был как у травяного чая, горьковатый, но не слишком неприятный. После нескольких глотков я оттолкнула калабаш. -- Выпей все, -- стал уговаривать меня Ирамамове. -- Это тебя согреет. Ты целыми днями будешь спать. -- Целыми днями? -- я выпила все до дна, посмеиваясь над его словами как над шуткой, хотя мне почудилось, что он произнес это с затаенным коварством. Но пока до меня окончательно дошло, что он и не думает шутить, по всему телу растеклось приятное оцепенение, перетопившее мою тревогу в успокоительную тяжесть, от которой голова так налилась свинцом, что, казалось, вот-вот отвалится. Представив, как она, словно шар со стеклянными глазами, покатится по земле, я судорожно расхохоталась. Присев у костра, Ирамамове наблюдал за мной со все нарастающим любопытством. А я медленно поднялась на ноги. Я утратила свою физическую сущность, подумала я. Попытавшись двинуться с места, я поняла, что ноги меня не слушаются, и удрученно плюхнулась на землю рядом с Ирамамове. -- Ты почему не смеешься? -- спросила я, удивляясь собственным словам. На самом-то деле я хотела узнать, не означает ли лопотание дождя по крыше, что пришла гроза. Я тут же засомневалась, действительно ли я что-то сказала, ибо отголоски слов звенели у меня в голове, как дальнее эхо. Боясь пропустить ответ, я подсела к Ирамамове поближе. Тишину прорезал крик ночной обезьяны, и лицо его напряглось. Ноздри раздулись, полные губы сжались в прямую линию. Он впился в меня глазами, которые становились все больше. В них светилось глубокое одиночество и еще нежность, такая неожиданная на его суровом, похожем на маску лице. Словно приведенная в движение неким неповоротливым механизмом, я с огромным трудом подползла к порогу хижины. Мои сухожилия будто кто-то заменил эластичными струнами. Я с удовольствием чувствовала, что могу растянуться в любом направлении, принять самые нелепые, самые невообразимые позы. Из висящего на шее мешочка Ирамамове отсыпал на ладонь "i"эпену,"/i" глубоко втянул галлюциноген в ноздри и запел. Я ощутила его песню в себе и вокруг себя, почувствовала ее мощное притяжение. Без тени сомнения я отпила еще из сосуда, который он поднес к моим губам. Темное варево больше не горчило. Мое ощущение времени и пространства совершенно перекосилось. Ирамамове и костер оказались так далеко, что меня одолел страх потерять их в ставшей необъятной хижине. И сразу же его глаза так приблизились к моим, что я увидела свое отражение в их темных зрачках. Меня сокрушила тяжесть его тела, руки сами сложились у него под грудью. Он шептал мне что-то на ухо, но я не слышала. Ветерок развел листья в стороны, и открылась полная теней ночь, деревья касались верхушками звезд, бесчисленных звезд, собравшихся в кучу, словно готовых вот-вот упасть. Я протянула руку; рука схватила листья в алмазах капель. На мгновение они повисли у меня на пальцах, а потом исчезли, как роса. Тяжелое тело Ирамамове держало меня; его глаза сеяли во мне зерна света; его нежный голос звал меня за собой сквозь сны дня и ночи, сны дождевой воды и горькой листвы. В его пленившем меня теле не было ничего от насилия. Наслаждение волнами сливалось с видениями гор и рек, тех дальних краев, где обитают "i"хекуры."/i" Я плясала с духами зверей и деревьев, скользя с ними в тумане мимо корней и стволов, мимо веток и листьев. Я подпевала голосам птиц и пауков, ягуаров и змей. Я разделяла сны тех, кто живет "i"эпеной,"/i" горькими цветами и листьями. Я уже не знала, сплю я или бодрствую. Временами мне смутно вспоминались слова Хайямы о шаманах, телам которых необходимо женское начало. Но эти воспоминания были расплывчаты и скоротечны, оставаясь глухими неуверенными предчувствиями. А Ирамамове всегда чутко улавливал, когда я готова погрузиться в настоящий сон, когда у меня на кончике языка повисали вопросы, а когда я вот-вот заплачу. -- Если ты не можешь видеть сны, я тебя заставлю, -- сказал он, обнимая меня и отирая мне слезы своей щекой. И вся моя решимость отказаться пить из сосуда, который подобно лесному духу стоял у огня, исчезла без следа. Я жадно выпила темное, приносящее видения зелье и снова повисла в безвременье, которое не было ни днем, ни ночью. И снова я влетела в ритм дыхания Ирамамове, в биение его сердца, сливаясь со светом и тьмой внутри него. Время вернулось ко мне, когда я почувствовала, что как-то перемещаюсь сквозь листву, деревья и неподвижные лианы подлеска. Я знала, что не иду сама, и тем не менее я спускалась из холодного, погруженного в туман леса. Ноги мои были связаны, а голова безвольно болталась, словно сосуд, выпитый до дна. Видения вытекали из моих ушей, носа и рта, оставляя тонкий след капель на крутой тропе. И напоследок передо мной всплыли образы "i"шабоно,"/i" в которых жили мужчины и женщины-шаманы из иных времен. Когда я проснулась, Ирамамове сидел у костра. На лице его играли огненные блики и слабый свет луны, заглядывавшей в хижину. И я подумала, сколько же дней миновало с той ночи, когда он в первый раз дал мне горькое зелье. Сосуда у костра не было. В том, что мы уже не в горах, я не сомневалась. Ночь была безоблачна. Тихий ветерок, шелестящий в кронах деревьев, расплел мои мысли, и я уплыла в сон без сновидений под монотонные песни Ирамамове к "i"хекурам."/i" Меня разбудило сильное урчание в животе. Неуверенно встав на ноги в пустой хижине, я почувствовала головокружение. Все мое тело было разрисовано волнистыми линиями. Как странно все это было, подумала я. Сожалений не было; не было ни ненависти, ни отвращения. И вовсе не потому, что все мои чувства как бы оцепенели. Скорее у меня было состояние, которое испытываешь, пробудившись ото сна, значения которого не можешь объяснить. У огня лежал сверток с жареными лягушками. Сев на землю, я стала дочиста обгладывать тонкие косточки. Стоящее у одного из шестов мачете означало, что Ирамамове где-то поблизости. Ориентируясь на журчание реки, я стала пробираться сквозь лесную чащу. Внезапно заметив, как Ирамамове совсем близко от меня прибивает к берегу маленькое каноэ я спряталась в кустарнике. По виду суденышка я определила, что оно сделано индейцами Макиритаре. Я уже видела в миссии такие лодки, выдолбленные из древесного ствола. При мысли о том, что мы, возможно, находимся совсем близко от какой-нибудь их деревни или далее от миссии, сердце застучало быстрее. Ирамамове не подавал виду, что как-то заметил мое появление, и я украдкой вернулась к хижине, недоумевая, где он мог раздобыть каноэ. Не прошло и минуты, как с перекинутым на лиане за спину увесистым свертком в хижину вошел Ирамамове. -- Рыба, -- сказал он, сбрасывая сверток на землю. Я покраснела и смущенно рассмеялась. А он неторопливо разложил завернутую в листья рыбу между угольями, следя за тем, чтобы жара было достаточно, но огонь не задевал листьев "i"платанийо."/i" Он так и остался сидеть у костра, целиком поглощенный поджариванием рыбы. Как только испарилась последняя влага, он с помощью раздвоенной палочки убрал сверток с огня и раскрыл ей). -- Хорошо, -- сказал он, отправляя пригоршню крошащегося белого мяса в рот, и подвинул сверток ко мне. -- Что произошло в горах? -- спросила я. Вздрогнув от моего воинственного тона, он так и остался сидеть с раскрытым ртом. Непрожеванный кусок рыбы выпал в золу. Он автоматически, не счистив налипшей грязи, сунул его обратно в рот и потянулся за лежащей на земле лианой. Меня охватил неудержимый страх. Я не сомневалась, что Ирамамове сейчас свяжет меня и унесет в лесные дебри. Куда подевалась моя недавняя уверенность, что мы находимся совсем рядом с деревней Макиритаре или даже с миссией. Я была лишь в состоянии думать о рассказе Хайямы о шаманах, прятавших похищенных ими женщин в лесной глуши. Я уже не сомневалась, что Ирамамове никогда не отведет меня в миссию. Мысль о том, что пожелай он спрятать меня где-то в лесу, он не стал бы приносить меня с гор сюда, в тот момент как-то не пришла мне в голову. Я уже не верила ни его улыбке, ни ласковому блеску в глазах. Взяв стоящий у огня калабаш с водой, я протянула его ему. Он с улыбкой отложил веревку. Я подвинулась ближе, будто собираясь поднести сосуд к его губам, но вместо этого изо всех сил врезала ему между глаз. Захваченный врасплох, он упал навзничь, глядя на меня с немым изумлением, а кровь с обеих сторон потекла у него по носу. Не обращая внимания на колючки, корни и острые клинки травы, я рванулась сквозь заросли к тому месту, где видела каноэ. Однако я неверно рассчитала, куда Ирамамове его привязал, и добежав до реки, не увидела ничего, кроме разбросанных вдоль берега камней. Суденышко оказалось выше по течению. Я запрыгала с камня на камень с ловкостью и быстротой, каких в себе не подозревала, и с трудом переводя дух, повалилась на землю рядом с каноэ, наполовину вытащенным на берег. Увидев стоящего передо мной Ирамамове, я не смогла сдержать крика. Он присел и рассмеялся, широко раскрыв рот. Хохот накатывал на него порывами и так сотрясал все тело с головы до ног, что подо мной задрожала земля. Слезы катились у него по щекам и смешивались с кровью из рассеченного лба. -- Ты забыла это, -- сказал он, помахав рюкзаком у меня перед носом, потом открыл его и подал мне джинсы и рваную майку. -- Сегодня ты доберешься до миссии. -- Это та река, на которой стоит миссия? -- спросила я, глядя в его окровавленное лицо. -- Я не узнаю этого места. Ты была здесь с Анхеликой и Милагросом, -- заверил он меня. Дожди так же меняют лицо лесов и рек, как облака меняют лицо неба. Я надела джинсы; они мешковато повисли, грозя свалиться с бедер. Сырая, пропахшая плесенью майка заставила меня расчихаться. Почувствовав неловкость, я подняла неуверенный взгляд на Ирамамове: -- Как я выгляжу? Он обошел меня кругом и придирчиво осмотрел со всех сторон. Затем, после минутного размышления, снова присел и со смехом произнес: -- Ты лучше выглядишь в раскраске из око/по. Я присела возле него. Ветра не было; на реке все словно замерло. Тени высоких деревьев тянулись над водой, ложась не песок у наших ног. Я хотела извиниться за то, что разбила ему калабашем лицо, и объяснить свои подозрения. Я хотела, чтобы он рассказал мне о днях, проведенных в горах, но мне не хотелось прерывать молчание. Словно зная, в каком я затруднении, и забавляясь этим, Ирамамове уткнулся лицом в колени и тихо засмеялся, как бы деля свое веселье с каплями крови, падающими между широко расставленными пальцами ног. -- Я хотел взять себе "i"хекуры,"/i" которые однажды видел в твоих глазах, -- негромко промолвил он. И дальше он рассказал, что не только он сам, но и старый "i"шапори"/i" Пуривариве видел во мне "i"хекур. --"/i" Всякий раз, когда я лежал с тобой и чувствовал, какая в тебе бурлит энергия, я надеялся переманить духов в свою грудь, -- сказал Ирамамове. -- Но они не захотели тебя покинуть. -- Он обратил на меня протестующий взгляд. -- "i"Хекуры"/i" не пожелали откликнуться на мой зов; не пожелали прислушаться к моим песням. А потом я испугался, что ты можешь забрать "i"хекур"/i" из моего тела. Гнев и невыразимая печаль на мгновение лишили меня дара речи. -- Мы пробыли в горах больше суток? -- наконец спросила я, ибо любопытство все же взяло во мне верх. Ирамамове кивнул, но не сказал, как долго мы пробыли в хижине. -- Когда я убедился, что не смогу изменить твоего тела, когда понял, что "i"хекуры"/i" ни за что тебя не покинут, я отнес тебя на лямках сюда. -- А если бы ты изменил мое тело, ты бы держал меня в лесу? Ирамамове застенчиво посмотрел на меня. Губы его разомкнулись в улыбке облегчения, но глаза туманило смутное сожаление. -- В тебе обитает душа и тень Итикотери, -- тихо промолвил он. -- Ты ела пепел наших мертвых. Но у тебя тело и голова "i"напе. --"/i" И молчание выделило эту последнюю фразу, прежде чем он добавил: -- Впереди у меня ночи, когда ветер принесет твой голос вместе с голосами обезьян и ягуаров. И я увижу, как твоя тень пляшет на земле в пятнах лунного света. В такие ночи я буду думать о тебе. Он встал и столкнул каноэ в воду. -- Держись поближе к берегу -- не то течение понесет тебя слишком быстро, -- сказал он, давая мне знак сесть в лодку. -- А ты не поедешь? -- встревоженно спросила я. -- Это хорошее каноэ, -- сказал он, подавая мне весло. У него была красивой формы ручка, круглое древко и овальная лопасть в форме остроконечного вогнутого щита. -- В нем ты спокойно доберешься до миссии. -- Подожди! -- воскликнула я, прежде чем он отпустил лодку, и дрожащими руками стала раздергивать непослушный замок бокового кармана рюкзака. Достав кожаный мешочек, я подала его ему. -- Ты помнишь камень, который дал мне шаман Хуан Каридад? -- спросила я. -- Теперь он твой. Его потрясенное и изумленное лицо на мгновение застыло. Пальцы его медленно сжали мешочек, а лицо смягчилось в улыбке. Ни слова не говоря, он столкнул каноэ в воду и, сложив на груди руки, смотрел, как меня относит течение. Я часто оглядывалась, пока он не скрылся из виду. В какой-то момент мне показалось, что я все еще вижу его фигуру, но это лишь играющий тенями ветер подшутил над моими глазами.

"b"Глава 25"/b"
Деревья по обоим берегам и ползущие по небу облака затеняли реку. Желая сократить промежуток времени между тем миром, который остался в прошлом, и тем, который поджидал меня впереди, я гребла изо всех сил. Однако вскоре я устала, и теперь только отталкивалась веслом, когда течение заносило меня слишком близко к берегу. Временами река светлела, и тогда буйная зелень отражалась в ней неестественно ярко. В лесном сумраке и глубокой тишине вокруг меня было что-то навевающее покой. Деревья, казалось, прощально мне кивали, слегка кланяясь на послеполуденным ветру, а может быть, они только оплакивали уход еще одного дня и угасание последних лучей солнца на небе. Незадолго до того, как сгустились сумерки, я подвела каноэ к противоположному берегу, где заметила среди черных скал песчаные проплешины. Как только лодка врезалась в песок, я выпрыгнула из нее и вытащила каноэ на сушу, поближе к лесной опушке, где свисающие лианы и ветки образовали укромное убежище. Оглянувшись на дальние горы, уже фиолетовые в наступивших сумерках, я подумала, что провела там, пожалуй, не меньше недели, прежде чем Ирамамове принес меня в хижину, где я проснулась этим утром. Взобравшись на самую высокую скалу, я окинула окрестности взглядом в надежде увидеть огни миссии. Должно быть, она дальше, чем рассчитывал Ирамамове, подумала я. Одна лишь темнота, выползая из реки, медленно взбиралась на скалы по мере того, как в небе таяли последние следы солнца. Я проголодалась, но не рискнула обследовать песчаный берег в поисках черепашьих яиц. Лежа в каноэ, я никак не могла решить, то ли мне положить рюкзак под голову, как подушку, то ли укутать им озябшие ноги. Сквозь густое сплетение ветвей я видела прозрачное небо, полное бесчисленных крошечных звезд, сверкающих, словно золотые пылинки. Упрятав ноги в рюкзак и уплывая в сон, я надеялась, что мои чувства, как свет звезд, дойдут до тех, кого я любила в этой лесной глуши. Вскоре я проснулась. Воздух звенел криками сверчков и лягушек. Я села и огляделась, словно взглядом могла разогнать темноту. Потоки лунного света сочились сквозь полог ветвей, разрисовывая песок причудливыми тенями, оживающими при малейшем шорохе ветра. Даже закрыв глаза, я остро чувствовала, как эти тени задевают каноэ. Стоило сверчку прервать свое неумолчное стрекотание, как я открывала глаза и ждала, пока он запоет снова. Наконец рассвет заставил смолкнуть все крики, шорохи и посвисты ночного леса. Окутанные туманом листья были как бы осыпаны тончайшей серебряной пыльцой. Над деревьями взошло солнце, окрасив облака в оранжевый, пурпурный и розовый цвета. Я выкупалась, выстирала одежду мелким речным песком, разложила ее для просушки на каноэ и раскрасила себя пастой "i"оното."/i" Я была даже рада, что не добралась до миссии накануне, как надеялась поначалу, и что у меня еще есть время посмотреть, как облака изменяют облик неба. На востоке, омрачая горизонт, громоздились тучи. Вдали сверкали молнии, спустя долгое время доносились громовые раскаты, и белые полосы дождя неслись по небу на север, значительно опережая меня. Я подумала, не греются ли где-нибудь здесь на солнышке аллигаторы среди разбросанного на песке плавника. Немного проплыв дальше, я вынеслась на широкий разлив вод. Течение стало таким сильным, что я с большим трудом уводила лодку от водоворотов на мелководье у каменистых берегов. На какое-то мгновение я решила, что мне привиделся длинный долбленый челнок, пробирающийся против течения вдоль другого берега. Я встала во весь рост, отчаянно замахала майкой и расплакалась от радости, увидев, как челнок направляется ко мне через водную ширь. С хорошо рассчитанной точностью тридцатифутовое каноэ пристало к берегу всего в нескольких шагах от меня. Из каноэ, улыбаясь, выбрались двенадцать человек -- четыре женщины, четверо мужчин и четверо детей. Они странно выглядели в своей цивилизованной одежде и с лицами в пурпурных узорах. Их волосы были острижены, как мои, но макушки не были выбриты. -- Макиритаре? -- спросила я. Женщины закивали, прикусив губы, словно пытались сдержать смешок. Потом их подбородки дрогнули, и они разразились неудержимым хохотом, которому стали вторить мужчины. Я поспешно натянула джинсы и майку. Самая старшая из женщин подошла поближе. Она была невысока ростом, коренаста, ее платье без рукавов открывало круглые толстые руки и длинные груди, свисавшие до самого пояса. -- Ты та самая, что ушла в лес со старухой Итикотери, -- сказала она, словно встретить меня плывущей по реке в челноке, сделанном ее народом, было самым обычным в мире делом. -- Мы знаем о тебе от отца в миссии. -- После официального рукопожатия старуха познакомила меня со свои мужем, тремя дочерьми, их мужьями и детьми. -- Мы недалеко от миссии? -- спросила я. -- Мы выехали оттуда ранним утром, -- сказал муж старухи. -- Мы навещали родственников, которые живут неподалеку. -- Она стала настоящей дикаркой, -- воскликнула младшая из дочерей, указывая на мои изрезанные ноги с таким возмущенным видом, что "i"я"/i" едва удержалась от смеха. А та обыскала мое каноэ и потрясла пустым рюкзаком. -- У нее нет обуви, -- изумленно сказала она. -- Она настоящая дикарка! Я посмотрела на ее босые ноги. -- Наша-то обувь лежит в каноэ, -- заявила она и принялась доставать из лодки целую кучу разнообразной обуви. -- Видишь? У нас всех есть обувь. -- У вас есть какая-нибудь еда? -- спросила я. -- Есть, -- заверила меня старуха, попросив дочь отнести обувь в лодку и подать один из лубяных коробов. Короб, изнутри выстланный листьями "i"платанийо,"/i" был полон маниоковых лепешек. Я набросилась на еду, с нежностью макая кусок за куском в калабаш с водой, прежде чем отправить его в рот. -- Мой желудок полон и счастлив, -- сказала я, наполовину опустошив короб. Макиритаре выразили сожаление, что у них нет с собой мяса, а есть лишь сахарный тростник. Старик отрубил кусок длиною в фут, снял с помощью мачете кору, похожую на кору бамбука, и подал его мне. -- Он придаст тебе силы, -- сказал он. И я принялась жевать и высасывать белые жесткие волокна, пока они не стали совсем сухими и безвкусными. Макиритаре слышали о Милагросе. Один из зятьев знал его лично, но никто из них не знал, где он сейчас. -- Мы отвезем тебя в миссию, -- сказал старик. Я слабо попыталась втолковать ему, что им нет никакой необходимости возвращаться назад, но убежденности в моих словах было маловато, так что я быстро забралась в их лодку, усевшись среди женщин и детей. Чтобы воспользоваться мощным течением, мужчины вывели каноэ на самую середину реки. Они гребли, не говоря друг другу ни слова, но ритм одного так был согласован с ритмом другого, что они заранее предугадывали движения соседа. И я вспомнила слова Милагроса о том, что Макиритаре -- это .419 не только самые лучшие строители лодок на всем Ориноко, но и самые искусные гребцы. Усталость тяжко навалилась мне на глаза. Ритмичный плеск весел нагнал на меня такую дремоту, что я то и дело клевала носом. Безвозвратно ушедшие дни и ночи проплывали у меня в мозгу, как обрывки снов из иного времени. Все уже казалось таким смутным, таким далеким, словно мираж. Был уже полдень, когда меня разбудил отец Кориолано, войдя в комнату с кружкой кофе. -- Восемнадцать часов сна -- неплохо для начала, -- сказал он. В его улыбке была та же ободряющая теплота, как и тогда, когда он встретил меня у лодки Макиритаре. С глазами, в которых еще клубился сон, я села на полотняной койке. Спина затекла от долгого лежания. Я маленькими глотками стала медленно тянуть горячий черный кофе, такой крепкий и сладкий, что меня даже немного затошнило. -- У меня еще есть шоколад, -- сказал отец Кориолано. Я одернула на себе ситцевую сорочку с чужого плеча и отправилась вслед за ним на кухню. С видом шеф-повара, готовящего замысловатое блюдо, он смешал в кипящей на керосинке кастрюльке с водой две чайные ложки сухого молока, две -- порошкового шоколада "Нестле", четыре ложки сахару и несколько крупинок соли. Он вылил недопитый мною кофе, пока я пила с ложечки божественно вкусный шоколад. -- Я могу передать по радио вашим друзьям в Каракасе, чтобы они забрали вас своим самолетом, когда вы захотите. -- О, пока не надо, -- еле слышно сказала я. Дни ползли за днями. По утрам я бесцельно бродила у огородов вдоль реки, а в полдень усаживалась в тени большого, уже не плодоносящего мангового дерева вблизи часовни. Отец Кориолано не спрашивал меня ни о планах, ни о том, как долго я еще намерена пробыть в миссии. Казалось, он воспринимал мое присутствие как неизбежность. По вечерам я целыми часами беседовала с отцом Кориолано и часто заходившим на огонек мистером Бартом. Мы говорили об урожае, о школе, о диспансере, словом, на самые нейтральные темы. Я была рада, что ни один из них не расспрашивал меня, где я пробыла больше года, что я там делала или что видела. Я все равно не смогла бы им ответить -- и не потому, что хотела сохранить это в секрете, а потому, что мне просто нечего было сказать. Если темы для разговора исчерпывались, мистер Барт читал нам статьи из газет и журналов примерно двадцатилетней давности. Независимо от того, слушали мы или нет, он трещал без умолку сколько хотел, то и дело громко хохоча. Но несмотря на весь их юмор и приветливость, бывали вечера, когда и на их лица наползала тень одиночества, и мы сидели, молча прислушиваясь к лопотанию дождя по ржавой крыше или крику обезьяны-ревуна, устраивающейся на ночлег. В такие минуты я задавалась вопросом, не прикоснулись ли и они когда-то к тайнам леса, -- тайнам окутанных туманом пещер, к тихому журчанию древесного сока, бегущего по ветвям и стволам, не прислушивались ли к паукам, прядущим свою серебристую паутину? В такие минуты я задумывалась, не об этом ли предупреждал меня отец Кориолано, когда говорил об опасностях, подстерегающих в лесу? И не это ли, думала я, удерживает их от возвращения в некогда покинутый ими мир? По ночам, в четырех стенах комнаты, я ощущала необъятную пустоту. Мне очень не хватало скученности хижин, запаха людей и дыма. Журчание реки под окном уносило меня в сны, где я снова оказывалась у Итикотери. Я слышала смех Ритими, видела улыбающиеся лица детей, и был еще неизменный Ирамамове, который, сидя на корточках у порога хижины, призывал к себе ускользнувших от него "i"хекур."/i" Как-то раз я шла вдоль берега, и меня вдруг охватила неуемная печаль. Река громко шумела, заглушая голоса болтавших неподалеку людей. В полдень прошел дождь, и теперь солнце лишь проглядывало сквозь клочья облаков, не припекая в полную силу. Бесцельно бродя по песчаному берегу, я заметила вдалеке одинокую фигуру идущего мне навстречу человека. В своих защитного цвета штанах и красной клетчатой рубахе он был неотличим от любого другого цивилизованного индейца в миссии. Но в его вальяжной походке было что-то неуловимо знакомое. -- Милагрос! -- закричала я и стала ждать, пока он ко мне подойдет. Его лицо казалось незнакомым под потрепанной соломенной шляпой, сквозь которую, будто выкрашенные в черный цвет пучки пальмовых волокон, пробивались пряди волос. -- Я так рада, что ты пришел. Улыбнувшись, он дал мне знак присесть рядом и провел ладонью по моей макушке. -- Волосы у тебя отросли, -- заметил он. -- Я знал, что ты не уедешь, пока не повидаешься со мной. -- Я возвращаюсь в Лос-Анжелес, -- сказала я. Я так много хотела у него спросить, но сейчас, когда он был рядом со мной, я как-то не видела надобности в объяснениях. Мы смотрели, как над рекой и лесом растекаются сумерки. Темноту наполнили крики лягушек и сверчков. На небо взошла полная луна. Забираясь все выше, она становилась все меньше и заливала реку серебристой рябью. -- Как сон, -- тихо вымолвила я. -- Сон, -- повторил Милагрос. -- Сон, который будет сниться тебе всегда. Сон о переходах по лесу, о смехе и о печали. -- И после долгого молчания он заговорил снова: -- Даже если твое тело утратило наш запах, какая-то частица тебя навсегда сохранит кусочек нашего мира, -- с этими словами он махнул рукой куда-то вдаль. -- Ты никогда не освободишься от этого. -- Я даже не поблагодарила их, -- сказала я. В твоем языке нет слова "спасибо". -- Нет в нем и слова "прощай", -- добавил он. Что-то холодное, как капля дождя или росы, коснулось моего лба. Когда я оглянулась, Милагроса рядом уже не было. Из-за реки, из темной дали ветер донес смех Итикотери. -- Слово "прощай" говорится глазами. -- Голос прошелестел в старых деревьях и растаял, как серебристая рябь на воде.

"b"Глоссарий Ашукамаки"/b" "i"(Ah shuh kah mah kee)"/i" лиана, используемая для придания густоты яду кураре. "b" Айори-тото"/b" "i"(Ah yo ree toh toh)"/i" лиана, используемая как яд для рыбы. "b" Эпена"/b" "i"(Eh pen nah)"/i" галлюциногенный нюхательный порошок, изготовляемый либо из коры дерева "i"эпена,"/i" либо из семян дерева "i"хисиома."/i"Оба эти вещества изготавливаются и принимаются внутрь одинаковым способом. "b" Хекуры"/b" "i"(Heh kuh rahs)"/i" крошечные человекоподобные духи, обитающие в скалах и горах. Шаманы вступают в контакт с "i"хекурами,"/i" вдыхая галлюциногенный порошок "i"эпену."/i" Посредством заклинаний шаманы заманивают "i"хекур"/i" к себе в грудь. Преуспевающие шаманы подчиняют "i"хекур"/i" своей воле. "b" Мамукори"/b" "i"(Mah muh ko ree)"/i" толстая лиана, используемая для приготовления яда кураре. "b" Момо"/b" "i"(Moh moh)"/i" съедобные семена, похожие на орехи. "b" Набруши"/b" "i"(Nah bru shee)"/i" шестифутовая боевая палица. "b" Напе"/b" "i"(Nah peh)"/i" чужеземец. Всякий, кто не является индейцем, независимо от цвета кожи, расовой или национальной принадлежности. "b" Око-шики"/b" "i"(Oh koh shee kee)"/i" волшебные растения, применяемые с целью нанесения вреда. "b" Оното"/b" "i"(Oh no toh)"/i" красный растительный краситель, получаемый из толченых семян растения "i"Bixa orellana."/i" Краска используется для украшения лица и тела, равно как и корзин, наконечников стрел и иных украшений. "b" Пишаанси"/b" "i"(Рее sha kah see)"/i" широкие листья, используемые либо для заворачивания мяса, либо при приготовлении еды, либо как тара. "b" Платанийо"/b" "i"(Plah tah neeyo)"/i" крупный, широкий, твердый лист, используемый в качестве оберточного материала либо как подстилка. "b" Похоро"/b" "i"(Ph oh roh)"/i" дикорастущее какао. "b" Раша"/b" "i"(Rah sha)"/i" возделываемая персиковая пальма со стволом, усеянным колючками. Высоко ценится за плоды, плодоносит пятьдесят и более лет. После бананов это, пожалуй, наиболее важное растение на индейских огородах. Такая пальма принадлежит тому, кто ее посадил. "b" Шабоно"/b" "i"(Sha boh noh)"/i" долговременное поселение индейцев "i"Яномама"/i" в виде кольца из хижин с открытым пространством посредине. "b" Шапори"/b" "i"(Sha poh ree)"/i" шаман, знахарь, колдун. "b" Унукаи"/b" "i"(Uh nuh kah ee)"/i" человек, который убил врага. "b" Ваитери"/b" "i"(Wah ee teh ree)"/i" храбрый, мужественный воин.

Поділитися у соцмережах