Жанр: Эзотерика
Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
...я и ночи, сны
дождевой воды и горькой листвы. В его пленившем меня теле не было ничего от
насилия. Наслаждение волнами сливалось с видениями гор и рек, тех дальних
краев, где обитают "i"хекуры."/i" Я плясала с духами зверей и деревьев, скользя с
ними в тумане мимо корней и стволов, мимо веток и листьев. Я подпевала
голосам птиц и пауков, ягуаров и змей. Я разделяла сны тех, кто живет
"i"эпеной,"/i" горькими цветами и листьями.
Я уже не знала, сплю я или бодрствую. Временами мне смутно вспоминались
слова Хайямы о шаманах, телам которых необходимо женское начало. Но эти
воспоминания были расплывчаты и скоротечны, оставаясь глухими неуверенными
предчувствиями. А Ирамамове всегда чутко улавливал, когда я готова
погрузиться в настоящий сон, когда у меня на кончике языка повисали вопросы,
а когда я вот-вот заплачу.
— Если ты не можешь видеть сны, я тебя заставлю, — сказал он, обнимая
меня и отирая мне слезы своей щекой.
И вся моя решимость отказаться пить из сосуда, который подобно лесному
духу стоял у огня, исчезла без следа. Я жадно выпила темное, приносящее
видения зелье и снова повисла в безвременье, которое не было ни днем, ни
ночью.
И снова я влетела в ритм дыхания Ирамамове, в биение его сердца,
сливаясь со светом и тьмой внутри него.
Время вернулось ко мне, когда я почувствовала, что как-то перемещаюсь
сквозь листву, деревья и неподвижные лианы подлеска. Я знала, что не иду
сама, и тем не менее я спускалась из холодного, погруженного в туман леса.
Ноги мои были связаны, а голова безвольно болталась, словно сосуд,
выпитый до дна. Видения вытекали из моих ушей, носа и рта, оставляя тонкий
след капель на крутой тропе. И напоследок передо мной всплыли образы "i"шабоно,"/i"
в которых жили мужчины и женщины-шаманы из иных времен.
Когда я проснулась, Ирамамове сидел у костра. На лице его играли
огненные блики и слабый свет луны, заглядывавшей в хижину. И я подумала,
сколько же дней миновало с той ночи, когда он в первый раз дал мне горькое
зелье. Сосуда у костра не было. В том, что мы уже не в горах, я не
сомневалась. Ночь была безоблачна. Тихий ветерок, шелестящий в кронах
деревьев, расплел мои мысли, и я уплыла в сон без сновидений под монотонные
песни Ирамамове к "i"хекурам."/i"
Меня разбудило сильное урчание в животе. Неуверенно встав на ноги в
пустой хижине, я почувствовала головокружение. Все мое тело было разрисовано
волнистыми линиями. Как странно все это было, подумала я. Сожалений не было;
не было ни ненависти, ни отвращения. И вовсе не потому, что все мои чувства
как бы оцепенели.
Скорее у меня было состояние, которое испытываешь, пробудившись ото
сна, значения которого не можешь объяснить.
У огня лежал сверток с жареными лягушками. Сев на землю, я стала
дочиста обгладывать тонкие косточки. Стоящее у одного из шестов мачете
означало, что Ирамамове где-то поблизости.
Ориентируясь на журчание реки, я стала пробираться сквозь лесную чащу.
Внезапно заметив, как Ирамамове совсем близко от меня прибивает к берегу
маленькое каноэ я спряталась в кустарнике. По виду суденышка я определила,
что оно сделано индейцами Макиритаре. Я уже видела в миссии такие лодки,
выдолбленные из древесного ствола. При мысли о том, что мы, возможно,
находимся совсем близко от какой-нибудь их деревни или далее от миссии,
сердце застучало быстрее. Ирамамове не подавал виду, что как-то заметил мое
появление, и я украдкой вернулась к хижине, недоумевая, где он мог раздобыть
каноэ.
Не прошло и минуты, как с перекинутым на лиане за спину увесистым
свертком в хижину вошел Ирамамове. — Рыба, — сказал он, сбрасывая сверток
на землю.
Я покраснела и смущенно рассмеялась. А он неторопливо разложил
завернутую в листья рыбу между угольями, следя за тем, чтобы жара было
достаточно, но огонь не задевал листьев "i"платанийо."/i" Он так и остался сидеть у
костра, целиком поглощенный поджариванием рыбы. Как только испарилась
последняя влага, он с помощью раздвоенной палочки убрал сверток с огня и
раскрыл ей). — Хорошо, — сказал он, отправляя пригоршню крошащегося белого
мяса в рот, и подвинул сверток ко мне.
— Что произошло в горах? — спросила я.
Вздрогнув от моего воинственного тона, он так и остался сидеть с
раскрытым ртом. Непрожеванный кусок рыбы выпал в золу. Он автоматически, не
счистив налипшей грязи, сунул его обратно в рот и потянулся за лежащей на
земле лианой.
Меня охватил неудержимый страх. Я не сомневалась, что Ирамамове сейчас
свяжет меня и унесет в лесные дебри.
Куда подевалась моя недавняя уверенность, что мы находимся совсем рядом
с деревней Макиритаре или даже с миссией. Я была лишь в состоянии думать о
рассказе Хайямы о шаманах, прятавших похищенных ими женщин в лесной глуши. Я
уже не сомневалась, что Ирамамове никогда не отведет меня в миссию. Мысль о
том, что пожелай он спрятать меня где-то в лесу, он не стал бы приносить
меня с гор сюда, в тот момент как-то не пришла мне в голову.
Я уже не верила ни его улыбке, ни ласковому блеску в глазах. Взяв
стоящий у огня калабаш с водой, я протянула его ему. Он с улыбкой отложил
веревку. Я подвинулась ближе, будто собираясь поднести сосуд к его губам, но
вместо этого изо всех сил врезала ему между глаз. Захваченный врасплох, он
упал навзничь, глядя на меня с немым изумлением, а кровь с обеих сторон
потекла у него по носу.
Не обращая внимания на колючки, корни и острые клинки травы, я
рванулась сквозь заросли к тому месту, где видела каноэ. Однако я неверно
рассчитала, куда Ирамамове его привязал, и добежав до реки, не увидела
ничего, кроме разбросанных вдоль берега камней. Суденышко оказалось выше по
течению. Я запрыгала с камня на камень с ловкостью и быстротой, каких в себе
не подозревала, и с трудом переводя дух, повалилась на землю рядом с каноэ,
наполовину вытащенным на берег. Увидев стоящего передо мной Ирамамове, я не
смогла сдержать крика.
Он присел и рассмеялся, широко раскрыв рот. Хохот накатывал на него
порывами и так сотрясал все тело с головы до ног, что подо мной задрожала
земля. Слезы катились у него по щекам и смешивались с кровью из рассеченного
лба. — Ты забыла это, — сказал он, помахав рюкзаком у меня перед носом,
потом открыл его и подал мне джинсы и рваную майку. — Сегодня ты доберешься
до миссии.
— Это та река, на которой стоит миссия? — спросила я, глядя в его
окровавленное лицо. — Я не узнаю этого места.
Ты была здесь с Анхеликой и Милагросом, — заверил он меня. Дожди так
же меняют лицо лесов и рек, как облака меняют лицо неба.
Я надела джинсы; они мешковато повисли, грозя свалиться с бедер. Сырая,
пропахшая плесенью майка заставила меня расчихаться. Почувствовав
неловкость, я подняла неуверенный взгляд на Ирамамове: — Как я выгляжу? Он
обошел меня кругом и придирчиво осмотрел со всех сторон. Затем, после
минутного размышления, снова присел и со смехом произнес: — Ты лучше
выглядишь в раскраске из око/по.
Я присела возле него. Ветра не было; на реке все словно замерло. Тени
высоких деревьев тянулись над водой, ложась не песок у наших ног. Я хотела
извиниться за то, что разбила ему калабашем лицо, и объяснить свои
подозрения.
Я хотела, чтобы он рассказал мне о днях, проведенных в горах, но мне не
хотелось прерывать молчание.
Словно зная, в каком я затруднении, и забавляясь этим, Ирамамове
уткнулся лицом в колени и тихо засмеялся, как бы деля свое веселье с каплями
крови, падающими между широко расставленными пальцами ног. — Я хотел взять
себе "i"хекуры,"/i" которые однажды видел в твоих глазах, — негромко промолвил он.
И дальше он рассказал, что не только он сам, но и старый "i"шапори"/i" Пуривариве
видел во мне "i"хекур. --"/i" Всякий раз, когда я лежал с тобой и чувствовал, какая
в тебе бурлит энергия, я надеялся переманить духов в свою грудь, — сказал
Ирамамове. — Но они не захотели тебя покинуть. — Он обратил на меня
протестующий взгляд. — "i"Хекуры"/i" не пожелали откликнуться на мой зов; не
пожелали прислушаться к моим песням. А потом я испугался, что ты можешь
забрать "i"хекур"/i" из моего тела.
Гнев и невыразимая печаль на мгновение лишили меня дара речи. — Мы
пробыли в горах больше суток? — наконец спросила я, ибо любопытство все же
взяло во мне верх.
Ирамамове кивнул, но не сказал, как долго мы пробыли в хижине. — Когда
я убедился, что не смогу изменить твоего тела, когда понял, что "i"хекуры"/i" ни за
что тебя не покинут, я отнес тебя на лямках сюда.
— А если бы ты изменил мое тело, ты бы держал меня в лесу? Ирамамове
застенчиво посмотрел на меня. Губы его разомкнулись в улыбке облегчения, но
глаза туманило смутное сожаление. — В тебе обитает душа и тень Итикотери,
— тихо промолвил он. — Ты ела пепел наших мертвых. Но у тебя тело и голова
"i"напе. --"/i" И молчание выделило эту последнюю фразу, прежде чем он добавил: --
Впереди у меня ночи, когда ветер принесет твой голос вместе с голосами
обезьян и ягуаров. И я увижу, как твоя тень пляшет на земле в пятнах лунного
света. В такие ночи я буду думать о тебе. Он встал и столкнул каноэ в воду.
— Держись поближе к берегу — не то течение понесет тебя слишком быстро, --
сказал он, давая мне знак сесть в лодку.
— А ты не поедешь? — встревоженно спросила я.
— Это хорошее каноэ, — сказал он, подавая мне весло.
У него была красивой формы ручка, круглое древко и овальная лопасть в
форме остроконечного вогнутого щита. — В нем ты спокойно доберешься до
миссии.
— Подожди! — воскликнула я, прежде чем он отпустил лодку, и дрожащими
руками стала раздергивать непослушный замок бокового кармана рюкзака. Достав
кожаный мешочек, я подала его ему. — Ты помнишь камень, который дал мне
шаман Хуан Каридад? — спросила я. — Теперь он твой.
Его потрясенное и изумленное лицо на мгновение застыло. Пальцы его
медленно сжали мешочек, а лицо смягчилось в улыбке. Ни слова не говоря, он
столкнул каноэ в воду и, сложив на груди руки, смотрел, как меня относит
течение. Я часто оглядывалась, пока он не скрылся из виду. В какой-то момент
мне показалось, что я все еще вижу его фигуру, но это лишь играющий тенями
ветер подшутил над моими глазами.
"b"Глава 25"/b"
Деревья по обоим берегам и ползущие по небу облака затеняли реку. Желая
сократить промежуток времени между тем миром, который остался в прошлом, и
тем, который поджидал меня впереди, я гребла изо всех сил. Однако вскоре я
устала, и теперь только отталкивалась веслом, когда течение заносило меня
слишком близко к берегу.
Временами река светлела, и тогда буйная зелень отражалась в ней
неестественно ярко. В лесном сумраке и глубокой тишине вокруг меня было
что-то навевающее покой.
Деревья, казалось, прощально мне кивали, слегка кланяясь на
послеполуденным ветру, а может быть, они только оплакивали уход еще одного
дня и угасание последних лучей солнца на небе. Незадолго до того, как
сгустились сумерки, я подвела каноэ к противоположному берегу, где заметила
среди черных скал песчаные проплешины.
Как только лодка врезалась в песок, я выпрыгнула из нее и вытащила
каноэ на сушу, поближе к лесной опушке, где свисающие лианы и ветки
образовали укромное убежище. Оглянувшись на дальние горы, уже фиолетовые в
наступивших сумерках, я подумала, что провела там, пожалуй, не меньше
недели, прежде чем Ирамамове принес меня в хижину, где я проснулась этим
утром. Взобравшись на самую высокую скалу, я окинула окрестности взглядом в
надежде увидеть огни миссии. Должно быть, она дальше, чем рассчитывал
Ирамамове, подумала я. Одна лишь темнота, выползая из реки, медленно
взбиралась на скалы по мере того, как в небе таяли последние следы солнца. Я
проголодалась, но не рискнула обследовать песчаный берег в поисках
черепашьих яиц.
Лежа в каноэ, я никак не могла решить, то ли мне положить рюкзак под
голову, как подушку, то ли укутать им озябшие ноги. Сквозь густое сплетение
ветвей я видела прозрачное небо, полное бесчисленных крошечных звезд,
сверкающих, словно золотые пылинки. Упрятав ноги в рюкзак и уплывая в сон, я
надеялась, что мои чувства, как свет звезд, дойдут до тех, кого я любила в
этой лесной глуши.
Вскоре я проснулась. Воздух звенел криками сверчков и лягушек. Я села и
огляделась, словно взглядом могла разогнать темноту. Потоки лунного света
сочились сквозь полог ветвей, разрисовывая песок причудливыми тенями,
оживающими при малейшем шорохе ветра. Даже закрыв глаза, я остро
чувствовала, как эти тени задевают каноэ.
Стоило сверчку прервать свое неумолчное стрекотание, как я открывала
глаза и ждала, пока он запоет снова. Наконец рассвет заставил смолкнуть все
крики, шорохи и посвисты ночного леса. Окутанные туманом листья были как бы
осыпаны тончайшей серебряной пыльцой.
Над деревьями взошло солнце, окрасив облака в оранжевый, пурпурный и
розовый цвета. Я выкупалась, выстирала одежду мелким речным песком,
разложила ее для просушки на каноэ и раскрасила себя пастой "i"оното."/i"
Я была даже рада, что не добралась до миссии накануне, как надеялась
поначалу, и что у меня еще есть время посмотреть, как облака изменяют облик
неба. На востоке, омрачая горизонт, громоздились тучи. Вдали сверкали
молнии, спустя долгое время доносились громовые раскаты, и белые полосы
дождя неслись по небу на север, значительно опережая меня. Я подумала, не
греются ли где-нибудь здесь на солнышке аллигаторы среди разбросанного на
песке плавника. Немного проплыв дальше, я вынеслась на широкий разлив вод.
Течение стало таким сильным, что я с большим трудом уводила лодку от
водоворотов на мелководье у каменистых берегов.
На какое-то мгновение я решила, что мне привиделся длинный долбленый
челнок, пробирающийся против течения вдоль другого берега. Я встала во весь
рост, отчаянно замахала майкой и расплакалась от радости, увидев, как челнок
направляется ко мне через водную ширь. С хорошо рассчитанной точностью
тридцатифутовое каноэ пристало к берегу всего в нескольких шагах от меня.
Из каноэ, улыбаясь, выбрались двенадцать человек — четыре женщины,
четверо мужчин и четверо детей. Они странно выглядели в своей цивилизованной
одежде и с лицами в пурпурных узорах. Их волосы были острижены, как мои, но
макушки не были выбриты.
— Макиритаре? — спросила я.
Женщины закивали, прикусив губы, словно пытались сдержать смешок. Потом
их подбородки дрогнули, и они разразились неудержимым хохотом, которому
стали вторить мужчины. Я поспешно натянула джинсы и майку.
Самая старшая из женщин подошла поближе. Она была невысока ростом,
коренаста, ее платье без рукавов открывало круглые толстые руки и длинные
груди, свисавшие до самого пояса. — Ты та самая, что ушла в лес со старухой
Итикотери, — сказала она, словно встретить меня плывущей по реке в челноке,
сделанном ее народом, было самым обычным в мире делом. — Мы знаем о тебе от
отца в миссии. — После официального рукопожатия старуха познакомила меня со
свои мужем, тремя дочерьми, их мужьями и детьми.
— Мы недалеко от миссии? — спросила я.
— Мы выехали оттуда ранним утром, — сказал муж старухи. — Мы
навещали родственников, которые живут неподалеку.
— Она стала настоящей дикаркой, — воскликнула младшая из дочерей,
указывая на мои изрезанные ноги с таким возмущенным видом, что "i"я"/i" едва
удержалась от смеха. А та обыскала мое каноэ и потрясла пустым рюкзаком. --
У нее нет обуви, — изумленно сказала она. — Она настоящая дикарка! Я
посмотрела на ее босые ноги.
— Наша-то обувь лежит в каноэ, — заявила она и принялась доставать из
лодки целую кучу разнообразной обуви. — Видишь? У нас всех есть обувь.
— У вас есть какая-нибудь еда? — спросила я.
— Есть, — заверила меня старуха, попросив дочь отнести обувь в лодку
и подать один из лубяных коробов.
Короб, изнутри выстланный листьями "i"платанийо,"/i" был полон маниоковых
лепешек. Я набросилась на еду, с нежностью макая кусок за куском в калабаш с
водой, прежде чем отправить его в рот. — Мой желудок полон и счастлив, --
сказала я, наполовину опустошив короб.
Макиритаре выразили сожаление, что у них нет с собой мяса, а есть лишь
сахарный тростник. Старик отрубил кусок длиною в фут, снял с помощью мачете
кору, похожую на кору бамбука, и подал его мне. — Он придаст тебе силы, --
сказал он.
И я принялась жевать и высасывать белые жесткие волокна, пока они не
стали совсем сухими и безвкусными.
Макиритаре слышали о Милагросе. Один из зятьев знал его лично, но никто
из них не знал, где он сейчас.
— Мы отвезем тебя в миссию, — сказал старик.
Я слабо попыталась втолковать ему, что им нет никакой необходимости
возвращаться назад, но убежденности в моих словах было маловато, так что я
быстро забралась в их лодку, усевшись среди женщин и детей. Чтобы
воспользоваться мощным течением, мужчины вывели каноэ на самую середину
реки. Они гребли, не говоря друг другу ни слова, но ритм одного так был
согласован с ритмом другого, что они заранее предугадывали движения соседа.
И я вспомнила слова Милагроса о том, что Макиритаре — это .419 не только
самые лучшие строители лодок на всем Ориноко, но и самые искусные гребцы.
Усталость тяжко навалилась мне на глаза. Ритмичный плеск весел нагнал
на меня такую дремоту, что я то и дело клевала носом. Безвозвратно ушедшие
дни и ночи проплывали у меня в мозгу, как обрывки снов из иного времени.
Все уже казалось таким смутным, таким далеким, словно мираж.
Был уже полдень, когда меня разбудил отец Кориолано, войдя в комнату с
кружкой кофе. — Восемнадцать часов сна — неплохо для начала, — сказал он.
В его улыбке была та же ободряющая теплота, как и тогда, когда он встретил
меня у лодки Макиритаре.
С глазами, в которых еще клубился сон, я села на полотняной койке.
Спина затекла от долгого лежания. Я маленькими глотками стала медленно
тянуть горячий черный кофе, такой крепкий и сладкий, что меня даже немного
затошнило.
— У меня еще есть шоколад, — сказал отец Кориолано.
Я одернула на себе ситцевую сорочку с чужого плеча и отправилась вслед
за ним на кухню. С видом шеф-повара, готовящего замысловатое блюдо, он
смешал в кипящей на керосинке кастрюльке с водой две чайные ложки сухого
молока, две — порошкового шоколада "Нестле", четыре ложки сахару и
несколько крупинок соли.
Он вылил недопитый мною кофе, пока я пила с ложечки божественно вкусный
шоколад. — Я могу передать по радио вашим друзьям в Каракасе, чтобы они
забрали вас своим самолетом, когда вы захотите.
— О, пока не надо, — еле слышно сказала я.
Дни ползли за днями. По утрам я бесцельно бродила у огородов вдоль
реки, а в полдень усаживалась в тени большого, уже не плодоносящего
мангового дерева вблизи часовни. Отец Кориолано не спрашивал меня ни о
планах, ни о том, как долго я еще намерена пробыть в миссии. Казалось, он
воспринимал мое присутствие как неизбежность.
По вечерам я целыми часами беседовала с отцом Кориолано и часто
заходившим на огонек мистером Бартом. Мы говорили об урожае, о школе, о
диспансере, словом, на самые нейтральные темы. Я была рада, что ни один из
них не расспрашивал меня, где я пробыла больше года, что я там делала или
что видела. Я все равно не смогла бы им ответить — и не потому, что хотела
сохранить это в секрете, а потому, что мне просто нечего было сказать. Если
темы для разговора исчерпывались, мистер Барт читал нам статьи из газет и
журналов примерно двадцатилетней давности. Независимо от того, слушали мы
или нет, он трещал без умолку сколько хотел, то и дело громко хохоча.
Но несмотря на весь их юмор и приветливость, бывали вечера, когда и на
их лица наползала тень одиночества, и мы сидели, молча прислушиваясь к
лопотанию дождя по ржавой крыше или крику обезьяны-ревуна, устраивающейся на
ночлег. В такие минуты я задавалась вопросом, не прикоснулись ли и они
когда-то к тайнам леса, — тайнам окутанных туманом пещер, к тихому журчанию
древесного сока, бегущего по ветвям и стволам, не прислушивались ли к
паукам, прядущим свою серебристую паутину? В такие минуты я задумывалась, не
об этом ли предупреждал меня отец Кориолано, когда говорил об опасностях,
подстерегающих в лесу? И не это ли, думала я, удерживает их от возвращения в
некогда покинутый ими мир? По ночам, в четырех стенах комнаты, я ощущала
необъятную пустоту. Мне очень не хватало скученности хижин, запаха людей и
дыма. Журчание реки под окном уносило меня в сны, где я снова оказывалась у
Итикотери.
Я слышала смех Ритими, видела улыбающиеся лица детей, и был еще
неизменный Ирамамове, который, сидя на корточках у порога хижины, призывал к
себе ускользнувших от него "i"хекур."/i"
Как-то раз я шла вдоль берега, и меня вдруг охватила неуемная печаль.
Река громко шумела, заглушая голоса болтавших неподалеку людей. В полдень
прошел дождь, и теперь солнце лишь проглядывало сквозь клочья облаков, не
припекая в полную силу. Бесцельно бродя по песчаному берегу, я заметила
вдалеке одинокую фигуру идущего мне навстречу человека. В своих защитного
цвета штанах и красной клетчатой рубахе он был неотличим от любого другого
цивилизованного индейца в миссии. Но в его вальяжной походке было что-то
неуловимо знакомое.
— Милагрос! — закричала я и стала ждать, пока он ко мне подойдет. Его
лицо казалось незнакомым под потрепанной соломенной шляпой, сквозь которую,
будто выкрашенные в черный цвет пучки пальмовых волокон, пробивались пряди
волос. — Я так рада, что ты пришел.
Улыбнувшись, он дал мне знак присесть рядом и провел ладонью по моей
макушке. — Волосы у тебя отросли, — заметил он. — Я знал, что ты не
уедешь, пока не повидаешься со мной.
— Я возвращаюсь в Лос-Анжелес, — сказала я.
Я так много хотела у него спросить, но сейчас, когда он был рядом со
мной, я как-то не видела надобности в объяснениях. Мы смотрели, как над
рекой и лесом растекаются сумерки. Темноту наполнили крики лягушек и
сверчков.
На небо взошла полная луна. Забираясь все выше, она становилась все
меньше и заливала реку серебристой рябью. — Как сон, — тихо вымолвила я.
— Сон, — повторил Милагрос. — Сон, который будет сниться тебе
всегда. Сон о переходах по лесу, о смехе и о печали. — И после долгого
молчания он заговорил снова: — Даже если твое тело утратило наш запах,
какая-то частица тебя навсегда сохранит кусочек нашего мира, — с этими
словами он махнул рукой куда-то вдаль. — Ты никогда не освободишься от
этого.
— Я даже не поблагодарила их, — сказала я. В твоем языке нет слова
"спасибо".
— Нет в нем и слова "прощай", — добавил он.
Что-то холодное, как капля дождя или росы, коснулось моего лба. Когда я
оглянулась, Милагроса рядом уже не было. Из-за реки, из темной дали ветер
донес смех Итикотери.
— Слово "прощай" говорится глазами. — Голос прошелестел в старых
деревьях и растаял, как серебристая рябь на воде.
"b"Глоссарий
Ашукамаки"/b" "i"(Ah shuh kah mah kee)"/i" лиана, используемая для придания
густоты яду кураре.
"b" Айори-тото"/b" "i"(Ah yo ree toh toh)"/i" лиана, используемая как яд для рыбы.
"b" Эпена"/b" "i"(Eh pen nah)"/i" галлюциногенный нюхательный порошок, изготовляемый
либо из коры дерева "i"эпена,"/i" либо из семян дерева "i"хисиома."/i"Оба эти вещества
изготавливаются и принимаются внутрь одинаковым способом.
"b" Хекуры"/b" "i"(Heh kuh rahs)"/i" крошечные человекоподобные духи, обитающие в
скалах и горах. Шаманы вступают в контакт с "i"хекурами,"/i" вдыхая галлюциногенный
порошок "i"эпену."/i" Посредством заклинаний шаманы заманивают "i"хекур"/i" к себе в
грудь. Преуспевающие шаманы подчиняют "i"хекур"/i" своей воле.
"b" Мамукори"/b" "i"(Mah muh ko ree)"/i" толстая лиана, используемая для
приготовления яда кураре.
"b" Момо"/b" "i"(Moh moh)"/i" съедобные семена, похожие на орехи.
"b" Набруши"/b" "i"(Nah bru shee)"/i" шестифутовая боевая палица.
"b" Напе"/b" "i"(Nah peh)"/i" чужеземец. Всякий, кто не является индейцем,
независимо от цвета кожи, расовой или национальной принадлежности.
"b" Око-шики"/b" "i"(Oh koh shee kee)"/i" волшебные растения, применяемые с целью
нанесения вреда.
"b" Оното"/b" "i"(Oh no toh)"/i" красный растительный краситель, получаемый из
толченых семян растения "i"Bixa orellana."/i" Краска используется для украшения
лица и тела, равно как и корзин, наконечников стрел и иных украшений.
"b" Пишаанси"/b" "i"(Рее sha kah see)"/i" широкие листья, используемые либо для
заворачивания мяса, либо при приготовлении еды, либо как тара.
"b" Платанийо"/b" "i"(Plah tah neeyo)"/i" крупный, широкий, твердый лист,
используемый в качестве оберточного материала либо как подстилка.
"b" Похоро"/b" "i"(Ph oh roh)"/i" дикорастущее какао.
"b" Раша"/b" "i"(Rah sha)"/i" возделываемая персиковая пальма со стволом, усеянным
колючками. Высоко ценится за плоды, плодоносит пятьдесят и более лет. После
бананов это, пожалуй, наиболее важное растение на индейских огородах.
Такая пальма принадлежит тому, кто ее посадил.
"b" Шабоно"/b" "i"(Sha boh noh)"/i" долговременное поселение индейцев "i"Яномама"/i" в виде
кольца из хижин с открытым пространством посредине.
"b" Шапори"/b" "i"(Sha poh ree)"/i" шаман, знахарь
Поділитися у соцмережах
