Жанр: Эзотерика
Сон ведьмы. Жизнь в сновидении. Шабона.
...абаком с грядки Этевы, расположенной по соседству.
Однако Ритими крадучись прошла к середине свой табачной делянки.
Торопливыми движениями она принялась обрывать веточки и листья, затем
воровато оглянувшись, затолкала их в корзину и прикрыла банановыми листьями.
Потом с улыбкой поднялась и, немного поколебавшись, направилась ко мне.
Почувствовав над собой ее тень, я с деланным удивлением подняла глаза.
Ритими поставила корзину на землю и села рядом со мной. Меня распирало
любопытство, но я знала, что спрашивать о том, что она делала, бесполезно.
— Не трогай этого пучка в моей корзине, — сказала она немного погодя,
не удержавшись от смеха. — Я знаю, что ты за мной подсматривала.
Я почувствовала, что краснею, и улыбнулась. — Ты стащила табак у
Этевы? — Нет, — сказала она в притворном ужасе. — Он так хорошо знает все
свои листочки, что сразу заметил бы пропажу.
— А мне показалось, что я видела тебя на его грядке, — заметила я
небрежно.
Приподняв банановые листья в своей корзине, Ритими сказала: — Я была
на своем участке. Видишь, я взяла несколько веточек волшебной травы
"i"око-шики, --"/i" прошептала она. — Я приготовлю очень сильное зелье.
— Ты собираешься кого-то лечить? — Лечить! Ты что, не знаешь, что
лечит только "i"шапори? --"/i" Чуть склонив голову набок, она немного подумала и
продолжила: — Я собираюсь околдовать ту женщину, которая переспала с Этевой
во время праздника, — заявила она с улыбкой.
— А может быть, тебе надо бы приготовить зелье и для Этевы, --
спросила я, заглянув ей в лицо. Его изменившееся выражение застало меня
врасплох. Рот ее сжался в ниточку, глаза сузились. — В конце концов, он
виноват не меньше, чем та женщина, — пробормотала я извиняющимся тоном,
чувствуя себя неуютно под ее жестким взглядом.
— Ты разве не видела, как эта баба бесстыдно с ним заигрывала? — с
упреком сказала Ритими. — Ты разве не видела, как непристойно вели себя все
эти женщины, пришедшие в гости? — Ритими довольно комично вздохнула и
добавила с нескрываемым разочарованием: — Иногда ты бываешь такой дурехой.
Я не знала, что сказать. По моему убеждению, Этева был виноват не
меньше той женщины. Не придумав ничего лучше, я улыбнулась. Впервые я
застала Этеву в компрометирующей ситуации совершенно случайно. Каждое утро
на заре я, как и все, выходила из хижины облегчиться. Я всегда заходила
подальше в лес, за место, отведенное для отправления естественных нужд.
Однажды утром я, вздрогнув от неожиданности, услышала тихий стон. Решив, что
это какой-нибудь раненый зверь, я как можно тише поползла на звук, и в
полном изумлении, вытаращив глаза, увидела Этеву, лежащего на самой младшей
жене Ирамамове. Он, глупо улыбаясь, глянул мне в лицо, но не слезая с
женщины, продолжал делать свое дело.
В тот же день немного позже Этева угостил меня найденным в лесу медом.
Мед был редкостным лакомством, и им делились далеко не так охотно, как
всякой другой едой.
Напротив, мед, как правило, поедался на том же месте, где был найден. Я
поблагодарила Этеву за угощение, полагая, что получила взятку.
Сладкого мне постоянно не хватало. Я уже не брезговала есть мед с
сотами, пчелами, личинками, куколками и пыльцой, как это делали Итикотери.
Стоило Этеве принести в дом мед, как я садилась рядом с ним и до тех пор
жадно смотрела на вязкое месиво, напиханное пчелами в различных стадиях
развития, пока он не угощал меня кусочком. Мне даже не приходило в голову,
что по его мнению, я наконец усвоила, что жадно смотреть на желаемый предмет
или открыто попросить его как раз и считается хорошим тоном. Однажды, желая
напомнить ему, что знаю о его любовных похождениях, я спросила, не боится ли
он, что его снова огреет по голове чей-нибудь разъяренный муж.
Этева уставился на меня в полном недоумении. — Это все потому, что ты
ничего толком не знаешь, иначе ты бы таких вещей не говорила. — В его тоне
послышалась отчужденность, и он высокомерно отвернулся к группе подростков,
заострявших бамбуковые щепки для наконечников к стрелам.
Бывали и другие ситуации, причем не всегда случайные, когда я заставала
Этеву в момент прелюбодеяния.
Вскоре стало очевидно, что раннее утро — это не только время для
удовлетворения низменных телесных нужд, но и самая удобная пора для
внебрачных связей. Мне стало ужасно интересно, кто кому наставляет рога.
Сговариваясь накануне вечером, парочки на рассвете скрывались в густых
зарослях. Спустя несколько часов они как ни в чем не бывало возвращались по
разным тропинкам, зачастую неся орехи, плоды, мед, а иногда даже топливо для
очагов. Некоторые мужья, узнав о проделках жен, реагировали довольно бурно,
даже колотили их, как это на моих глазах сделал Ирамамове. Другие, отлупив
жен, требовали еще и дуэли с виновником, что временами приводило к крупной
драке, в которую ввязывались и другие.
Мои раздумья были прерваны словами Ритими: — Ты почему смеешься? --
Потому что ты права, — ответила я. — Иногда я действительно бываю дурехой.
— До меня внезапно дошло, что Ритими знает о похождениях Этевы. Даже может
быть, всем и каждому в "i"шабоно"/i" известно, что происходит. И разумеется, в
первый раз Этева угостил меня медом по чистому совпадению. И только я одна
отнеслась к этому с подозрением, считая себя соучастницей.
Ритими обняла меня за шею, влепила в щеку смачный поцелуй и заверила,
что никакая я не дуреха, а просто очень многого не знаю. Она пояснила, что
до тех пор, пока знает, с кем у Этевы связь, ее не особенно тревожат его
любовные похождения. Само собой, радости это ей не доставляло, но она
считала, что пока это кто-нибудь из их "i"шабоно,"/i" она в определенной степени
владеет ситуацией.
Выводила ее из себя вероятность того, что Этева может взять себе третью
жену из другой деревни.
— А как ты собираешься околдовать эту женщину? — спросила я. — Ты
сама приготовишь снадобье? Поднимаясь на ноги, Ритими самодовольно
улыбнулась. — Если я тебе сейчас расскажу, колдовство не подействует. --
Она помолчала, в глазах ее светилось лукавство. — Я расскажу тебе, когда
уже околдую эту бабу. Вдруг тебе тоже когда-нибудь понадобится кого-то
околдовать.
— Ты собираешься ее убить? — Нет. У меня на это духу не хватит, --
ответила она. --У этой бабы будет болеть поясница, пока не сделается
выкидыш. — Ритими забросила корзину за плечи и направилась к одному из
немногих деревьев, оставленных нетронутыми у ее табачного участка. — Идем,
перед тем, как идти на реку купаться, мне надо передохнуть.
Я немного постояла, пока отошли затекшие мышцы, и двинулась за ней.
Ритими села на землю, прислонившись к мощному стволу дерева. Его листья
раскрытыми ладонями заслоняли нас от солнца, давая прохладную тень.
Покрытая толстым слоем листвы земля была мягка. Положив голову на бедро
Ритими, я стала смотреть в небо, казавшееся прозрачным в своей чуть
выгоревшей голубизне. За нашими спинами ветерок тихо шелестел в тростнике,
словно не желая будоражить предполуденный покой.
— Шишка уже прошла, — сказала Ритими, пройдясь пальцами по моим
волосам. — Да и на ногах никаких шрамов не осталось, — добавила она
насмешливо.
Я сонно ей поддакнула. Ритими посмеивалась над моими опасениями
серьезно заболеть от того, что сама она считала незначительным повреждением.
Одного того, что Пуривариве выволок меня в безопасное место, уверяла она,
вполне достаточно, чтобы гарантировать выздоровление.
Тем не менее я опасалась, что порезы на ногах могут загноиться, и
настояла на том, чтобы она ежедневно обмывала их кипяченой водой. В качестве
дополнительной предосторожности старая Хайяма втерла в ранки порошок из
сгоревшего муравейника, объявив, что это природное дезинфицирующее средство.
Никаких осложнений от этого жгучего порошка у меня не было, а порезы быстро
зажили.
Сквозь полуприкрытые веки я смотрела на залитую светом и воздухом ширь
раскинувшихся перед нами огородов. Потревоженная криками, доносившимися с
дальнего конца огородов, я открыла глаза. Из-под огромных банановых листьев,
казалось, возник из ничего Ирамамове, прокладывая дорогу в небо. Я
зачарованно стала смотреть, как он карабкается по усеянному колючками стволу
пальмы "i"раша."/i" Чтобы не пораниться о шипы, он действовал с помощью двух пар
крестообразно связанных шестов, поочередно переставляя их по стволу. Без
всяких усилий, плавными движениями он, становясь попеременно на одну пару
шестов, поднимал другую все выше и выше, пока не добрался до желтых гроздьев
"i"раша"/i" самое меньшее в шестидесяти футах над землей. На мгновение он исчез в
перистых листьях, серебристой аркой реющих в небе. Срезав плоды, Ирамамове
привязал тяжелые гроздья к длинной лиане и спустил их на землю. Затем,
неторопливо спустившись по стволу, он исчез в зелени бананов.
— Я люблю эти плоды, если их сварить; по вкусу они похожи на... --
сказала я и только теперь сообразила, что не знаю перевода слова "картошка".
Я села. Склонив набок голову и чуть приоткрыв рот, Ритими крепко спала. --
Идем купаться, — позвала я, пощекотав ей нос травинкой.
Ритими уставилась на меня невидящим взглядом; у нее был немного
растерянный вид, как у человека, только что видевшего сон. Она лениво
поднялась, зевая и потягиваясь, как кошка. — Да, идем, — сказала она,
вешая корзину за плечи. — Вода унесет прочь мой сон.
— Тебе приснилось что-то плохое? Она задумчиво на меня посмотрела и
отвела волосы со лба. — Ты стояла одна на вершине горы, — сказала она
неуверенно, словно припоминая. — Тебе не было страшно, но ты плакала. --
Взглянув пристальнее, Ритими добавила: — А потом ты меня разбудила.
Как только мы свернули на тропу к реке, нас догнал Этева. — Достань-ка
листьев "i"пишаанси, --"/i" велел он Ритими и повернулся ко мне: — Идем со мной.
Я пошла следом за ним через вновь расчищенный участок леса, где уже
была высажена банановая рассада и среди щепок от срубленных деревьев уже
проглядывали первые ростки. Расстояние между ними выдерживалось от десяти до
двенадцати футов, что позволяло взрослым растениям не затенять в будущем
друг друга, а лишь касаться листьями.
Всего несколько дней назад Этева, Ирамамове и прочие близкие
родственники Арасуве помогали ему отделять боковые побеги от огромного
материнского бананового корня.
С помощью сплетенной из лиан и толстых листьев и снабженной лямками
волокуши они притащили тяжелые отростки к месту новой посадки.
— Ты что, нашел мед? — спросила я с надеждой в голосе.
— Не мед, — ответил Этева, — а кое-что ничуть не хуже. — Он указал
туда, где стояли Арасуве и двое старших его сыновей. Они по очереди пинали
ногами старое банановое дерево. Из многослойного зеленого ствола сотнями
выпадали личинки.
Как только Ритими вернулась из леса с листьями "i"пишаанси,"/i" мальчики стали
подбирать извивающихся червей и складывать на грубые широкие листья. Арасуве
развел маленький костер. Один из его сыновей, крепко упершись ногами в
землю, держал овальную по форме деревяшку, в то время как Арасуве с
поразительной скоростью вращал между ладонями зажигательную палочку.
Воспламенившаяся древесная труха подожгла термитник, поверх которого уже был
набросан сухой хворост.
Ритими обжаривала личинок не больше минуты, пока листья "i"пишаанси"/i" не
чернели и не становились ломкими.
Раскрыв один сверток, Этева послюнил указательный палец, обкатал его в
жареных личинках и преложил все это мне. — Это вкусно, — настаивал он,
видя, как я отворачиваюсь. Пожав плечами, он дочиста облизал палец.
Ритими с набитым ртом тоже взялась меня уговаривать снять пробу. — Как
ты можешь говорить, что они тебе не нравятся, если ты их даже не пробовала?
Взяв двумя пальчиками сероватую, еще теплую личинку, я положила ее в рот.
Они ничем не отличаются от улиток, говорила я себе, или от жареных устриц.
Но когда я попыталась проглотить личинку, она прилипла к языку.
Вынув ее изо рта, я подождала, пока наберется достаточно слюны и
проглотила личинку, словно пилюлю. — По утрам я не ем ничего, кроме
бананов, — заявила я Этеве, подсунувшему мне сверток с личинками.
— Ты же работала на огороде, — сказал он. — Тебе надо поесть. Когда
нет мяса, вполне сойдет и такое. — И он напомнил, что мне нравились муравьи
и сороконожки, которыми он меня иногда угощал.
При виде его полного надежды лица у меня не хватило духу сказать, что
они мне нисколечко не нравились, хотя сороконожки и напоминали по вкусу
хорошо прожаренные кусочки овощей. С трудом пересилив себя, я проглотила еще
несколько жареных личинок.
Следом за мужчинами мы с Ритими двинулись через лес к реке. Плескаясь в
воде, ребятишки пели песню про тапира, который упал в глубокий омут и
утонул. Мужчины и женщины растирались листьями; их тела гладко и золотисто
блестели на солнце. Сверкающие капли на кончиках темных волос играли в его
лучах, как алмазные бусины.
Старая Хайяма жестом велела мне сесть рядом с ней на большом валуне у
края воды. Подозреваю, что я стала предметом особых забот бабки Ритими, и та
сочла делом своей чести во что бы то ни стало меня откормить. Хайяма пеклась
о том, что бы мне всегда было чем перекусить в любое время дня, впрочем, как
и всем детям в "i"шабоно,"/i" которых хорошо кормили, чтобы они росли крепкими и
здоровыми.
Она всячески потакала моей неутолимой страсти к сладостям. Стоило
кому-нибудь найти сладкий густой светлый мед нежалящих пчел, — а только
такой и давали детям, — как старая Хайяма заботилась о том, чтобы мне дали
хотя бы попробовать. Если в "i"шабоно"/i" приносился мед от черных жалящих пчел,
Хайяма тоже добывала для меня кусочек.
Таким медом лакомились только взрослые, так как, по мнению Итикотери, у
детей он может вызвать тошноту и даже смерть. В то же время Итикотери
считали, что не будет никакой беды, если я буду есть оба вида, поскольку они
никак не могли для себя решить, взрослая я или ребенок.
— Съешь вот это, — предложила мне Хайяма несколько плодов "i"сопаа."/i" Эти
зеленовато-желтые плоды были величиной с лимон. Я разбила их камнем (пытаясь
на манер Итикотери разгрызать плоды и орехи, я уже сломала зуб) и высосала
сладкую белую мякоть, выплюнув коричневые семечки. Липкий сок склеил мне
пальцы и рот.
Маленькая Тешома забралась ко мне на спину, а на голову водрузила
ручную обезьянку-капуцина, с которой не расставалась ни днем, ни ночью.
Зверек обвил мне шею длинным хвостом так крепко, что я чуть не задохнулась.
Одна мохнатая лапка вцепилась в мои волосы, а другая замельтешила перед
лицом, стараясь выхватить у меня плод. Боясь проглотить обезьяньи шерстинки
и вместе с ними вшей, я попыталась стряхнуть зверька. Но Тешома и ее
любимица радостно завопили, решив, что я с ними играю. Тогда, опустив ноги в
воду, я попробовала стащить через голову майку. От неожиданности девочка и
обезьянка отскочили в сторону.
Ребятишки повалили меня на песок и сами плюхнулись рядом. Хихикая, они
один за другим стали прохаживаться у меня по спине, а я полностью предалась
благостному ощущению маленьких прохладных ступней на моих наболевших мышцах.
Напрасно я пыталась уговорить женщин помассировать мне шею, плечи и спину
после многочасовой работы на огородах. Как бы я ни старалась показать им,
что это хорошо для тела, они давали мне понять, что хотя им и нравятся эти
прикосновения, но массажем занимается только "i"шапори,"/i" когда человек болен или
околдован. К счастью, они ничего не имели против того, чтобы дети топтались
у меня по спине. Для Итикотери было совершенно непостижимо, чтобы кто-то мог
получать удовольствие от такого варварского обращения.
Рядом со мной села на песок Тутеми и стала разворачивать сверток
"i"пишаанси,"/i" который дала ей Ритими. Ее огромный живот и набухшие груди,
казалось, удерживались на месте только туго натянутой кожей. Она никогда не
жаловалась на боли или тошноту; не бывало у нее и никаких причуд с едой.
Напротив, для беременной женщины существовало столько табу по части еды, что
я часто недоумевала, как они при этом умудряются рожать здоровых младенцев.
Им не разрешалось есть крупную дичь. Единственным источником белка для них
были насекомые, орехи, личинки, рыба и определенные виды мелких птиц.
— Когда у тебя будет ребенок? — спросила я, погладив ее живот.
Сосредоточенно сдвинув брови, Тутеми на какое-то время задумалась. --
Эта луна придет и уйдет; другая придет и уйдет; потом придет еще одна, и до
того, как она исчезнет, я рожу здорового сына.
Я усомнилась. По ее подсчетам оставалось еще три месяца. А по моему,
она готова была вот-вот родить.
— Выше по реке есть рыба, такая, как ты любишь, — сказала, улыбаясь,
Тутеми.
— Я сейчас быстренько поплаваю, а потом пойду с тобой ловить рыбу.
— Возьми меня с собой плавать, — стала упрашивать меня Тешома.
— Тогда оставь обезьянку на берегу, — сказала Тутеми.
Тешома усадила обезьянку на голову Тутеми и рысью пустилась за мной.
Визжа от удовольствия, она устроилась в воде на моей спине, ухватившись
руками за плечи. При каждом гребке я полностью неспешно расправляла руки и
ноги, пока мы не доплыли до заводи на другом берегу.
— Хочешь нырнуть на дно? — спросила я.
— Хочу, хочу! — закричала она, возя мокрым носиком по моей щеке. — Я
буду держать глаза открытыми, я не буду дышать, я буду крепко держаться, но
не так, чтобы ты задохнулась.
Вода была не слишком глубока. Смутно различимые сероватые, красные и
белые камешки ярко светились в янтарном песке, несмотря на затенявшие заводь
деревья.
Почувствовав, как сжались у меня на шее ручки Тешомы, я быстро всплыла.
— Выходи! — прокричала Тутеми, едва завидев наши головы. — Мы тебя
ждем. — Она указала на стоящих рядом с ней женщин.
— Я сейчас ухожу обратно в "i"шабоно, --"/i" сказала Ритими. — Если увидишь
Камосиве, отдай ему вот это. — Она протянула мне последний оставшийся
сверток с личинками.
Я пошла следом за женщинами и несколькими мужчинами по хорошо
протоптанной тропе. Вскоре мы встретили стоявшего на дороге Камосиве.
Опершись на лук, он, казалось, крепко спал. Я положила сверток у "i"его"/i" ног.
Старик открыл свой единственный глаз; яркое солнце заставило его
сощуриться, превращая в гримасу покрытое морщинами лицо. Он поднял личинки и
медленно начал есть, переступая с ноги на ногу.
Взбираясь вслед за Камосиве на невысокий, густо заросший холм, я
удивлялась непринужденной ловкости его движений. Никогда не глядя под ноги,
он, однако, ни разу не наткнулся на колючки и корни.
Тщедушный, весь какой-то иссохший, он казался мне самым глубоким
стариком, которого я когда-либо видела.
Волосы у него не были ни черными, ни с проседью, ни совсем седыми; это
была неопределенного цвета свалявшаяся копна, которую явно не расчесывали
годами. Волосы, однако, были короткими, словно их время от времени стригли.
Может быть, они просто перестали расти, решила я, как и щетина у него
на подбородке, всегда бывшая одной и той же длины. Шрамы на сморщенном лице
были от удара палицы, лишившего его глаза. Говорил он тихим бормочущим
голосом, так что о содержании его речей приходилось лишь догадываться.
По ночам он часто стоял в центре деревенской поляны и целыми часами
беспрерывно что-то говорил. У его ног сидели на корточках дети, которые
поддерживали разведенный для него огонь. В его сиплом голосе таились сила и
нежность, казалось, несовместимые с его внешностью. В его словах,
разлетавшихся в ночь, всегда было ощущение чегото насущно важного,
предупреждения о чем-то, чувство волшебства. — В памяти этого старика
хранятся слова знания, слова традиции, — пояснил как-то Милагрос.
Только после праздника он вскользь упомянул, что Камосиве был отцом
Анхелики.
— То есть это твой дед? — недоверчиво переспросила я тогда.
Милагрос, кивнув, добавил: Когда я родился, Камосиве был вождем
Итикотери.
Камосиве жил один в хижине, стоящей недалеко от входа в "i"шабоно."/i" Он уже
не охотился и не работал на огородах; но он никогда не оставался без еды и
топлива. Он сопровождал женщин на огороды или в лес, когда те ходили
собирать орехи, ягоды и дрова. Пока женщины работали, Камосиве стоял на
часах, опершись на лук и прикрыв от солнца лицо надетым на кончик стрелы
банановым листом.
Иногда он взмахивал рукой — может, птице, а может, облаку, в котором,
как он полагал, жила душа Итикотери.
Иногда он посмеивался про себя. Но обычно он стоял неподвижно и молча,
то задремывая, то прислушиваясь к шелесту ветра в листве.
Хотя он никогда не признавал моего присутствия среди его народа, я
часто ловила на себе взгляд его единственного глаза. Временами я явственно
ощущала, что он стремится оказаться поближе ко мне, потому что он всегда
сопровождал ту группу женщин, в которой была и я. И в сумерках, когда я
уходила посидеть одна у реки, он был тут как тут, сидя на корточках
где-нибудь поблизости.
Мы остановились в том месте, где река заметно расширялась. Темные
камни, кое-где видневшиеся на желтом песке, были словно нарочно разложены
кем-то в симметричном порядке. Спокойная, укрытая тенью вода темным зеркалом
отражала воздушные корни гигантского "i"matapalos."/i" Свесившись с
девяностофутовой высоты, они задушили дерево в смертельных объятиях. А
зародились эти гибельные корни из маленького семени, случайно занесенного
птицей на ветку. Я не могла сказать, какое это было дерево; скорее всего,
сейба "i"(ceiba),"/i" поскольку исполненные трагического величия ветви были усеяны
шипами.
Вооружившись ветками дерева "i"арапури,"/i" росшего неподалеку, несколько
женщин забрели на мелководье. С громкими пронзительными криками, взорвавшими
тишину, они стали бить ветками по воде. Испуганная рыба бросилась удирать
под гниющую листву у другого берега, где остальные женщины хватали ее голыми
руками.
Откусив рыбам головы, они швыряли трепещущие тушки в плоские корзины на
песке.
— Идем со мной, — сказала одна из жен вождя. Взяв за руку, она повела
меня вверх по течению. — Попытаем удачи с мужской снастью.
Сопровождавших нас мужчин и подростков окружили несколько женщин и
крикливо потребовали, чтобы те одолжили им на время свои луки и стрелы.
Рыболовство считалось женским занятием. Мужчины приходили лишь ради того,
чтобы посмеяться и пошутить над ними. И все же это была единственная
ситуация, в которой они разрешали женщинам пользоваться своими луками и
стрелами.
Некоторые мужчины отдали женщинам оружие, а сами резво убежали подальше
на берег, боясь, что их могут случайно поранить. К их удовольствию, ни одной
женщине не удалось подстрелить рыбу.
— Попробуй, — сказал Арасуве, протягивая мне лук.
Еще в школе я занималась стрельбой из лука и не сомневалась в своем
навыке. Однако взяв в руки его лук, я поняла, что ничего не получится. Я с
трудом могла натянуть тетиву, а выпуская короткую стрелу, чувствовала в руке
неуправляемую дрожь. Я сделала несколько попыток, но в рыбу так и не попала.
— Смело стреляешь, — заметил Камосиве, подавая мне лук поменьше,
принадлежащий одному из сыновей Ирамамове.
Парнишка отдал его безропотно, но с очень мрачным видом. В его возрасте
ни один мужчина не отдаст женщине свое оружие добровольно.
— Попробуй еще раз, — настаивал Камосиве. В его единственном глазу
горел странный огонек.
Без тени сомнения я снова натянула лук, целясь в блестящее серебристое
тело, на мгновение замершее в воде. Я почувствовала, как лук резко ослабел;
стрела легко ушла в цель. Я отчетливо услышала ее жесткий удар о воду и
увидела кровавый след. С восторженными криками женщины достали из воды
подстреленную рыбу. Она была не больше средней форели. Я вернула оружие
мальчику, глазевшему на меня с восхищенным удивлением.
Я оглянулась на старого Камосиве, но того и след простыл.
— Я сделаю тебе маленький лук, — сказал Арасуве, — и тонкие стрелы
специально для рыбной ловли.
Вокруг меня столпились мужчины и женщины. — Ты в самом деле
подстрелила рыбу? — спросил кто-то из мужчин. Попробуй еще раз. Я не видел.
— Подстрелила, подстрелила, — заверила его жена Арасуве, показывая
добычу.
— "i"Ахахахаха, --"/i" воскликнул мужчина.
— Где ты научилась стрелять из лука? — спросил Арасуве.
Я, как могла, постаралась объяснить, что такое школа.
Видя недоумевающие глаза Арасуве, "i"я"/i" пожалела, что не сказала, что этому
меня научил отец. Попытка что-либо объяснить более чем в нескольких фразах,
бывало, оказывалась безрезультатной не только для меня, но и для моих
слушателей. И далеко не всегда причина крылась в незнании нужных слов.
Трудность была скорее в том, что некоторых слов в их языке просто не
существовало. Чем больше я говорила, тем растеряннее становилось лицо
Арасуве.
Хмурясь в недоумении, он потребовал, чтобы я еще раз объяснила, откуда
знаю, как управляться с луком и стрелами. Я пожалела, что Милагрос ушел в
гости в другую деревню.
— Я знаю, что среди белых есть меткие стрелки из ружья, — сказал
Арасуве. — Но я никогда не видел, чтобы белый хорошо стрелял из лука.
Я сочла за благо принизить значение моего меткого выстрела,
предположив, что это была чи
...Поділитися у соцмережах
