Жанр: Энциклопедия
Сто великих авантюристов
...олюции; но они не понравились в Вене, автора их
схватили и заточили в тюрьму, а потом выгнали из Австрии. Тренк отправился в
Париж и попал туда в самый разгар Великой французской революции в 1791 году. Он
рассчитывал на свою популярность, но ошибся: его никто не знал, и он скоро впал
в нищету. Кого-то из членов комитета общественной безопасности вдруг осенила
догадка, что Тренк прусский шпион; его немедленно заключили в тюрьму; это было
его последнее тюремное заключение, которое закончилось для него на эшафоте. Он
погиб под ножом гильотины в июле 1794 года, в один день с незабвенным поэтом
Андре Шенье.
Княжна Елизавета Тараканова
(?-1775)
Происхождение ее загадочно, настоящая фамилия неизвестна. В разных странах
появлялась под разными именами. Отличаясь редкой красотой и умом, имела
массу поклонников, которых часто доводила до разорения и тюрьмы. Позднее
выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и ее фаворита
А Г. Разумовского, претендуя на российский престол. По указанию Екатерины
II адмирал Орлов- Чесменский доставил ее в Россию, где она была заключена в
Петропавловскую крепость. Умерла 4 декабря 1775 года от чахотки, скрыв
тайну своего рождения даже от священника.
В октябре 1772 года в Париже объявилась молодая очаровательная женщина Она много
путешествовала. Фамилию дама часто меняла: представлялась госпожой Франк, Шель,
Тремуй, султаншей Али Эметти, принцессой Вол-Домирской, принцессой Азовской,
Бетти из Оберштейна, графиней Пинне-бергской или Зелинской и, наконец,
Елизаветой, княжной всероссийской.
Под именем Али Эметти она остановилась в роскошной гостинице на ост-Рове Сен-Луи
и жила на широкую ногу, о чем скоро узнал весь Париж. Ее окру216
100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ
жала многочисленная прислуга. Рядом с ней всегда находился барон Эмбс, которого
она выдавала за своего родственника. На самом деле это был Вантурс, купеческий
сын, сбежавший из Рента от жены и кредиторов. От княжны он получил более звучную
фамилию. Второй ее компаньон, барон де Шенк, комендант и управляющий, был
незаменимым помощником в ее авантюрах.
Приезд таинственной иностранки привнес в жизнь парижан необычайное оживление.
Али Эмети открыла салон, рассылала приглашения, и на них охотно откликались.
Публика у нее собиралась самая разнообразная: среди представителей знати можно
было встретить торговца Понсе из квартала Сен-Дени и банкира по имени Маккэй. И
тот, и другой почитали за великую честь оказаться в столь изысканном обществе.
Торговец и банкир уверяли, что всегда рады оказать помощь высокородной
черкесской княжне - ибо, по ее словам, родилась она в далекой Черкессии, -
которая вот-вот должна была унаследовать огромное состояние от дяди, ныне
проживающего в Персии.
Трудно сказать что-то определенное о ее возрасте. Сама она говорила в 1775 году,
что ей 23 года, следовательно, родилась она в 1752 году. Однако согласно другому
документу она была на семь лет старше. Ксендз Глембоцкий в письме к примасу
Подосскому назвал ее "барышней болтушкой, имеющей не более двадцати лет", но
через три месяца после этого сообщения уже назвал ее тридцатилетней. То же
утверждает английский консул* сэр Джон Дик.
Как же выглядела таинственная княжна? Граф Валишевский писал: "Она юна,
прекрасна и удивительно грациозна. У нее пепельные волосы, как у Елизаветы, цвет
глаз постоянно меняется - они то синие, то иссиня-черные, что придает ее лицу
некую загадочность и мечтательность, и, глядя на нее, кажется, будто и сама она
вся соткана из грез. У нее благородные манеры - похоже, она получила прекрасное
воспитание. Она выдает себя за черкешенку - точнее, так называют ее многие, -
племянницу знатного, богатого перса..."
Глембоцкий говорил, что "она очень хорошо сотворена Богом, и, если бы не немного
косые глаза, она могла бы соперничать с настоящими красавицами".
А это описание принадлежит перу князя Голицына: "Насколько можно судить, она -
натура чувствительная и пылкая. У нее живой ум, она обладает широкими
познаниями, свободно владеет французским и немецким и говорит без всякого
акцента. По ее словам, эту удивительную способность к языкам она открыла в себе,
когда странствовала по разным государствам. За довольно короткий срок ей удалось
выучить английский и итальянский, а будучи в Персии, она научилась говорить поперсидски
и по-арабски".
Все выдающиеся и образованные люди говорили, что она "большого ума и богатых
способностей", много знает, излагает свои мысли логично, с удивительным
пониманием дела.
Али Эметти, княжна Волдомирская и Азовская обладала не только превосходнейшими
манерами, искусством приобретать и увлекать знакомых, она очаровывала
всесторонним знанием общества и артистическими способностями: играла на арфе,
чертила, рисовала и прекрасно разбиралась в архитектуре.
Дама была впечатлительной, порывистой, увлекающейся натурой, прекрасно
разбиралась в людях, без колебаний все ставила на карту, уверенностью, изящными
манерами вводя в заблуждение даже самых подозрительных...
В Париже компания стала жить на широкую ногу. Они свели знакомства с богатым
купцом Понцетом, графом Маскайем, старым чудаком Де-Марине.
Среди гостей, особенно часто наведывавшихся к княжне, был польский дворянин
великий гетман литовский граф Михаил Огинский. Он прибыл в
КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА
217
Париж, чтобы просить французского короля помочь его многострадальной Польше. Он
превозносил до небес ее честное сердце и благодеяния. Огинский утверждал, что
"вся Европа, к своему позору, не могла бы произвести подобной личности".
Отношения между княжной и Огинским принимали все более романический характер.
Али Эметти благосклонно принимала его ухаживания. Правда, у поляка не было
денег, поэтому она выпросила у Огинского диплом на звание капитана литовских
войск для сбежавшего из Гента Вантурса.
Был у княжны и другой верный поклонник - придворный маршал князя ЛимбургШтирумского
граф де Рошфор-Валькур. Граф признался княжне в любви, и та, похоже,
не осталась равнодушна к его чувству.
Но вот неожиданность! Королевские жандармы заключили под стражу так называемого
барона Эмбса! Оказалось, что он вовсе не барон и не родственник княжны, а
обыкновенный фламандский простолюдин и ее любовник. Арестовали же его за то, что
он отказался платить в срок по векселям. Правда, вскоре его выпустили - под
залог. И дружная компания - княжна, Эмбс и Шенк - спешно отбыла в Германию.
Граф де Рошфор, сгоравший от любви, последовал за своей возлюбленной во
Франкфурт. Здесь он выбрал у своего владыки один из княжеских замков якобы для
своей невесты. Рошфор представил свою невесту Али Эметти князю ЛимбургШтирумскому,
владетелю - как и большинство немецких мелкопоместных дворян -
крохотного участка земли и предводителю войска из дюжины солдат. Князь тут же
влюбился в прекрасную черкешенку. Он расплатился с ее кредиторами деньгами и
орденами, а принцессу вывез в замок Неусес во Франконии. Несчастный "жених"
Рошфор был объявлен чуть ли не государственным преступником и был взят на
несколько месяцев под арест.
Али Эметти, приняв европейское имя Элеонора, стала жить в Неусесе в роскоши. Она
пообещала князю, что его финансовые трудности позади, ее персидский дядюшка обо
всем позаботится. Европейская "Элеонора" была для него "любимым ребенком",
"божественной Бетти" или "маленькой Али", а он - ее "верным рабом". Элеонора с
видимым усердием принялась за дело, надеясь склонить князя уступить ей графство
Оберштейн.
Она решила привести потерявшего голову влюбленного к алтарю. Чтобы ускорить
процесс, сочинила сказку о необходимости возвращения в Персию, куда ее опекун
будто бы вызывал для того, чтобы выдать замуж. На дорогу денег должен был добыть
министр курфюста тревирского Евстафий фон Горн-штейн. Она обещала прислать
значительную сумму для покрытия своих долгов, поддержания Штирума и выкупа
Оберштейна... Эффект превзошел все ожидания. Лимбург сделал ей предложение,
готов был даже отречься от престола в пользу младшего брата и отправиться с ней
в далекие страны, в Персию, куда угодно...
И только фон Горнштейн, хотя и был очарован принцессой, потребовал Документы о
ее происхождении. Это был сильный удар для авантюристки. Она заявила, что
остается в Европе, так как получила от опекуна позволение на брак с Лимбургом и
обещание больших... персидских подкреплений.
Горнштейн поверил ей. 31 июля 1773 года он написал письмо принцессе, в котором
говорилось: "Вы сотворены для того, чтобы подарить князю счастье". Она ответила
любезностью, попросив прелата разрешить считать его своим Учителем. А документы
о ее происхождении она обязательно предоставит, но позже. Она владетельница
Азова, находящегося под верховным управлением Российской империи. Через
несколько дней мир узнал из газет, что, как на218
100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ
КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА
следница дома Волдомира, она может без помех войти во владение отцовским
имуществом, которое секвестировано в 1740 году на двадцать лет.
Желая подразнить любовника, она объявила, что освобождает Лимбурга от всех
обязательств до окончания русско-турецкой войны, после которой в Петербурге
признают ее права на княжество Волдомир... Она решила отдать ему свое поместье в
управление и даже предложила вексель на значительную сумму, написанный на
воображаемого банкира.
Элеонора объявила себя беременной. По всей вероятности, это было очередным
вымыслом, чтобы связать себя с любовником более прочными узами. Она пыталась
вызвать ревность Лимбурга оживленной перепиской с Огинским.
Наконец, улучив момент, принцесса призналась ему, что на самом деле она - дочь
русской императрицы Елизаветы Петровны! И что ее, мол, сослали в Сибирь, потом
похитили и увезли ко двору персидского шаха, после чего она наконец попала в
Европу...
Во время визита к своей сестре Иозеф-Фридерик-Поликсен в Бартенштей-не Лимбург
услышал, что Али - дочь императрицы Елизаветы и казацкого гетмана Разумовского.
Какой-то поручик так расписал сказку о ее происхождении, что при дворе князя
Гогенлоэ-Бартенштейн все внимали ей, затаив дыхание. Появление сенсационных
слухов о великой русской княжне относится к декабрю 1773 года. За несколько
месяцев до того Емельян Пугачев, выдававший себя за Петра III, обнародовал
первый манифест и зажег над Уралом зарево могучего восстания.
Князь Лимбург-Штирумский, судя по всему, ни на миг не усомнился в искренности ее
слов. Он даже поклялся, что впредь будет покровительствовать внучке Петра
Великого везде и во всем, ибо, по его мнению, только она по праву достойна
короны Российской империи, а не какая-то там Екатери-на-узурпаторша!
Но так ли безосновательно ее утверждение, что она родилась от морганатического
брака императрицы Елизаветы Петровны с Алексеем Разумовским?
Это одна из загадок русской истории. Однажды простому казаку Алексею Разуму
улыбнулась удача - он поступил певчим в церковную капеллу при императорском
дворе. Елизавета заметила пригожего молодца, и вскоре он стал ее любовником. А
немного спустя казак уже был камергером, генерал-майором, обер-егермейстером,
генерал-аншефом, кавалером ордена Андрея Первозванного, графом Священной Римской
империи и фельдмаршалом! Впрочем, несмотря на все чины и регалии, Алексей
оставался человеком вполне здравомыслящим, он часто говаривал своей августейшей
возлюбленной: "Елизавета Петровна, ты вольна величать меня хоть фельдмаршалом,
хоть кем угодно, однако ж ты не в силах сделать так, чтобы слуги и рабы твои
воспринимали меня всерьез1"
Венцом удач Разумовского - отныне его уже звали Разумовский - стал его тайный
брак с Елизаветой. Но были ли у них дети? Мнения историков на сей счет
расходятся. Автор жизнеописания принцессы Воддомирской Шарль де Ларивьер, к
примеру, считает, что "у них было по меньшей мере двое детей, и после рождения
они получили имя и титулы князя и княжны Таракановых".
А между тем князь Лимбургский постепенно становился рабом своей страсти.
Ослепленный любовью, он не заметил, как в окружении княжны появился поляк по
фамилии Доманский Он был молод, хорош собой, обладал живым умом и отличался
завидной храбростью, причем не только на словах, как многие, а и наделе. В 1772
и 1773 годах Польша переживала кризис, который,
впрочем, ей так и не было суждено преодолеть. Екатерина II навязала полякам в
короли своего фаворита Станислава Понятовского. У власти он держался
исключительно благодаря покровительству русских, прибравших к рукам буквально
все: и польскую армию, и дипломатию, и местное управление. Большая часть
польских дворян, грезивших об аристократической республике, взяла в руки оружие,
чтобы защищать независимость своей родины. Но полки Станислава и Екатерины
разбили повстанцев в пух и прах. А тем из них, кто выжил, пришлось покинуть
Польшу.
Граф Огинский обосновался в Париже, а князь Карл Радзивилл, вильнен-ский воевода
и главный предводитель конфедератов - так называли польских дворян, восставших
против Станислава Понятовского, ставленника Екатерины II, - предпочел поселиться
в Мангейме. За ним последовала большая часть его сторонников. Они не скрывали
своего стремления - при первой же возможности вновь выступить с оружием в руках
против Станислава. Доманско-му больше, чем кому бы то ни было, не терпелось
сразиться за независимость Польши. При нем состоял Йозеф Рихтер, некогда
служивший графу Огинс-кому в Париже. Огинский "уступил" его княжне Волдомир. Так
Рихтер рассказал Михаилу Доманскому, своему новому хозяину, о княжне, о ее
"причудах, красоте и обаянии". И Доманский, питавший слабость к красивым
женщинам, влюбился в нее без памяти. Ради нее он бросился в омут сумасшедшей
политической авантюры. Но после того как в жизни княжны появился Доманский, ее
поведение резко изменилось.
До сих пор она вела себя как отъявленная авантюристка. Теперь же она и вправду
возомнила себя претенденткой на престол. Такая перемена произошла с ней не
случайно. Польские эмигранты хорошо понимали: единственное, что могло спасти
Польшу, - это отстранение Екатерины от власти.
Княжна участвовала во всех сборищах польских эмигрантов. Тогда-то князь
Радзивилл, которому Доманский поведал о "явлении" княжны, написал: "Сударыня, я
рассматриваю предприятие, задуманное вашим высочеством, как некое чудо,
дарованное самим Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную
отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню".
Элеонора сообщила князю Лимбургу, что намерена покинуть Германию, потому что ее
ожидают в Венеции. Она была с ним нежна, но во всем, что касалось ее амбиций,
держалась твердо и решительно. Как-то она показала ему письмо, полученное якобы
от сподвижницы Радзивилла, где было написано, что Людовик XV одобряет ее
намерение отправиться в Константинополь и заявить о своих правах на российский
престол. К тому же в Венеции ее уже ждал Радзивилл. Князь Лимбург поклялся, что
будет любить "Элеонору" до конца своих дней, и, снарядив для нее величественный
кортеж - на что ушли немалые деньги, - проводил ее до Де-Пона. Больше того, он
даже признал за нею право, в случае своей безвременной кончины, взять титул
княжны Лимбург-Штирумской и закрепил это на бумаге.
Так что княжна, прибыв 13 мая 1774 года в Венецию, уже представлялась как
графиня Пиннебергская - так называлось одно из поместий князя Лимбурга.
Графиня в гондоле'поднялась вверх по Большому каналу. Ее встретил сам Радзивилл
- он нижайше поклонился новоявленной русской императрице. Гондола доставила
княжну в ее резиденцию. Но не на какой-нибудь постоялый двор, в гостиницу или
частный дом, а прямиком в особняк французского посольства. Документы
свидетельствуют о том, что Версаль почти признал новоявленную дочь Елизаветы.
Еще бы - ведь Огинский был там своим чело220
100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ
веком. Став при Людовике регеопа §га1а, он сумел пробудить во французском
монархе сочувствие к судьбе Польши. Кроме того, королевские дипломаты ошибочно
полагали, будто власть Екатерины II была непрочной. Но действительно ли министры
Людовика верили в права Елизаветы? Или же тут был политический расчет? К
сожалению, ответить на этот вопрос однозначно нелегко.
Претендентка уведомила Лимбурга, что Франция отозвалась одобрительно о ее
намерении поехать с Радзивиллом из Венеции в Стамбул, чтобы оттуда объявить
Европе свои права на русскую корону и, после нового восстания в Польше и
обострения турецкой войны, свергнуть с трона Екатерину II. Это было в мае 1774
года. В воображении князя предстала лига с ним, Огинским и с виленским воеводой
во главе, "под наблюдением Бетти", которая очень скоро должна была свести счеты
с императрицей.
9 мая она написала Огинскому письмо, в котором просила его прибыть в Венецию,
чтобы принять участие вместе с нею и князем Радзивиллом в путешествии на Босфор.
Между тем графиня Пиннебергская, надежно обосновавшись во французском
посольстве, начала устраивать приемы. А лицезреть ее спешили многие и главным
образом - обитатели французской колонии. Посетителей она принимала со всеми
церемониями придворного этикета, как и подобает настоящей императрице. Радзивилл
с Михаилом Доманским у нее буквально дневали и ночевали. К ней наведывались
английские купцы и аристократы. Итальянцы, однако, тоже не оставались в стороне.
Самым желанным из них был некий Мартинелли, управляющий Венецианского банка.
Но вскоре банкир пресытился обществом графини Пиннебергской. Она же быстро
растратила свой капитал, ее начали одолевать кредиторы. И вот в один прекрасный
день княжна без малейших колебаний велела собрать весь свой скарб и подалась в
Рагузу. Перед отъездом она созвала польских дворян. На этом импровизированном
совете выступил Радзивилл - он выразил надежду в скором времени увидеть княжну
на российском престоле. Княжна встретила его речь благосклонно и обнадежила
присутствующих заявлением, что сделает все возможное, чтобы наказать виновных и
отомстить за все злодеяния, совершенные против Польши.
Франция по-прежнему оказывала ей покровительство. Французский консул в Рагузе
предоставил в ее распоряжение загородную резиденцию, прекраснейшую виллу в
окрестностях города - на холме, поросшем деревьями и виноградниками. И снова в
ее салоне стали собираться аристократы со всей Европы. Никто из них ни на миг не
сомневался в справедливости ее притязаний - они искренне верили, что недалек тот
день, когда княжна, несчастная жертва политических интриг, заменит нечестивую
Екатерину на российском престоле. А княжна подолгу рассуждала о некоем
всеевропейском союзе, дипломатическом паритете и насущно необходимых реформах.
Судя по всему, она довольно хорошо знала жизнь русского народа и неплохо
разбиралась "во всем, что имело касательство к Востоку". Но неужели этого было
достаточно, чтобы претендовать на российский престол? Иные в этом все же
сомневались. Тогда княжна призвала к себе Радзивилла и показала ему бумаги -
духовное завещание Петра I, акт последней воли своей матери, по которому она
являлась законной наследницей престола, письма. Поляк не удивился и признанию
княжны, что Пугачев - как раз в,это время он, подобно урагану, опустошал
российские губернии - никакой не Петр III, а ее родной брат...
КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА
Поляки, ненавидевшие Екатерину и Россию, возлагали большие надежды на помощь
Турции. Но эти надежды развеялись после подписания русско-турецкого мирного
договора. В сложившейся политической ситуации авторитет княжны стал заметно
падать. Однажды ночью у ворот ее виллы нашли раненого человека - в него стрелял
из ружья телохранитель княжны. Раненым оказался не кто иной, как Доманский. В
Рагузе остались недовольны случившимся. Вслед за тем поползли слухи, будто
княжна - самая настоящая авантюристка. Радзивилл и его ближайшие сподвижники
демонстративно покинули Рагузу и вернулись в Венецию. И самозванке пришлось жить
только на собственные средства и те, что перепали ей от Доманского. Однако такой
неожиданный поворот в ее судьбе не смутил ее, и она вовсе не собиралась
отступать.
Вскоре ей стало известно, что в Средиземном море находится русская эскадра и что
командует ею Алексей Орлов, брат Григория, фаворита Екатерины. Ходила молва,
будто он впал в немилость императрицы всея Руси. Княжна написала Орлову,
признавшись, что она - истинная российская государыня, что Пугачев - ее брат, а
турецкий султан считает законными все ее притязания. Она также обещала сделать
Орлова первым человеком на Руси - ежели, конечно, тот встанет на ее сторону и
поможет ей взойти на престол. Но ответа она так и не получила.
А тем временем за нею по пятам, как когда-то в Париже и Венеции, толпой
следовали кредиторы. И, как в Париже и Венеции, княжна предпочла скрыться. Чуть
позже она объявилась в Неаполе, в английском посольстве. Английский посол сэр
Уильям Гамильтон и его супруга, леди Гамильтон, встречали гостью с
распростертыми объятиями и обхаживали ее как настоящую царицу.
6 декабря 1774 года княжна приехала в Рим. Обязанности секретаря, казначея,
мажордома здесь исполнял ксендз Ханецкий, который отлично знал папскую
резиденцию. Он снял дом за пятьдесят, а карету за тридцать цехинов в месяц. Увы,
но авантюристке не удалось заручиться поддержкой Ватикана и польского резидента.
Между тем в Санкт-Петербурге Екатерина II, до сих пор лишь презиравшая
самозванку, теперь уже буквально рвала и метала. Пришло время раз и навсегда
покончить с интриганкой, которая становилась уже не на шутку опасной. Кому же
доверить столь необычное и деликатное поручение? Екатерина решила не колеблясь -
только Алексею Орлову. Тому самому, которому княжна имела наглость и
неосторожность писать. Орлов переправил послание, адресованное ему, Екатерине, и
та дала вот какой ответ: "Я прочла письмо, что написала мошенница, оно как две
капли воды похоже на бумагу, которую она направила графу Панину. Нам стало
известно, что в июле месяце она вместе с князем Радзивиллом находилась в Рагузе.
Сообщите, где она сейчас. Постарайтесь зазвать ее на корабль и засим тайно
переправьте сюда; ежели она по-прежнему скрывается в Рагузе, повелеваю вам
послать туда один или несколько кораблей и потребовать выдачи этого ничтожества,
нагло присвоившего имя, которое ей никоим образом не принадлежит; в случае же
неповиновения (то есть если вам будет отказано в ее выдаче) разрешаю прибегнуть
к Угрозе, а ежели возникнет надобность, то и обстрелять город из пушек; однако
же, если случится возможность схватить ее бесшумно, вам и карты в руки, я
возражать не стану". Итак, в этом послании, от 12 ноября 1774 года, Орлову
предписывалось "схватить самозваную внучку Петра Великого любой ценой -
хитростью или силой".
100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ
Орлову предстояло начать игру. Его флагман бросил якорь в Ливорно. Княжна
покинула Рим и остановилась в Пизе. Она едва сводила концы с концами. И вот в
один прекрасный день она получила великую весть: к ней направляется кортеж
адмирала Орлова. Адмирал просит принять его. Представ перед пре- , тенденткой на
престол, Орлов тут же отвесил ей нижайший поклон и всем : своим поведением дал
понять, что признает в ней настоящую княжну. Он стал { бывать у нее чуть ли не
каждый день. И всякий раз княжна подолгу рассказы- I вала ему о своих
пожеланиях, надеждах и видах на будущее. Адмирал выслушивал и согласно кивал. Он
даже признался ей в страстной любви и выразил готовность вести ее к алтарю. Она
не согласилась... Привела доводы. Ее ждут нелегкие испытания. В знак
расположения она подарила Орлову свой портрет. В ответ адмирал пообещал
взбунтовать флот. Через неделю Орлов-Чесменский предложил княжне отправиться на
корабле в Ливорно, чтобы наблюдать за морскими маневрами.
22 февраля на адмиральском корабле "Исидор" самозванка была арестована. Ее
доставили в Россию и заключили в Петропавловскую крепость.
Вести дознание по делу лже-императрицы было поручено фельдмаршалу 1 князю
Голицыну. Он представил императрице прелюбопытнейшие отчеты, основанные на
признаниях самой авантюристки.
Когда Голицын явился к ней в Петропавловскую крепость, ему показалось, будто
"она пребывала в сильном раздражении, ибо даже помыслить не могла, что ее
заточат в такое ужасное место. Выразив свое негодование, она спросила, за что с
нею обошлись столь бесчеловечно. Я тотчас объяснил, что она была арестована на
вполне законных основаниях, и призвал ее говорить только правду и назвать всех
сообщников. Я повелел задавать ей вопросы по-французски, учитывая, что она
совсем не знает русского".
Голицына поразило плохое состояние здоровья арестантки: "У нее бывают не только
частые приступы сухого кашля, но и рвота вперемешку с кровохарканьем".
Так в чем же призналась самозванка?
Зовут ее Елизавета, ей двадцать три года; она не ведает ни своей народности,
места рождения, не знает она и кто были ее родители. Шестилетним ребенком ее
вывезли в Лион, а после полугодового пребывания в этом городе в Киль.
Воспитывалась она под наблюдением госпожи Перет или Перон (точно не помнит) и
крещена она по православному обряду; не припомнит, когда и в чьем присутствии.
Когда она спрашивала, кто ее родители, от нее отделывались лишь утешением, что
скоро они приедут. О пребывании в столице Гольшти-нии у Азовской принцессы
остались лишь туманные воспоминания.
Когда ей исполнилось девять лет, воспитательница и еще одна женщина, уроженка
Гольштейна по имени Катрин, вместе с тремя незнакомыми муж-', чинами увезли ее в
Россию, через Ливонию. Это случилось в 1761 году, сразу I после смерти Елизаветы
Петровны, императрицы российской. Минуя Петер- " бург и прочие города, они
двинулись по направлению к персидской границе. Всю дорогу она болела, и ее
пришлось оставить в какой-то деревушке - ее ( название она не помнит. Как ей
кажется, ее просто пытались отравить. Она тогда сильно страдала, все время
плакала и спрашивала, по чьему коварному наущению ее оставили в этой глуши.
Пятнадцать месяцев она
...Закладка в соц.сетях
