Жанр: Учеба
По закону буквы
...казать, изображает звук, весьма отличный от передаваемого
обычной буквой И.
Вряд ли кому-либо неясно, каков именно звук, для выражения которого придумана буква
И. Сказав, что фонетики определяют его как нелабиализованный гласный верхнего подъема, я
вряд ли многое прибавлю к тому, что вы с детства "понимаете" под звуком "и".
Хуже было лет шестьдесят назад мне и всем моим ровесникам, еще нетвердым в грамоте
мальчишкам. 129
В нашем распоряжении были тогда целых четыре буквы для звука "и": И, I, Й и . Укажите,
какая фонетическая разница в словах "Mip" - вселенная и "мир" - спокойствие? Слово же
"м ро" - благовонное масло писалось через "ижицу". "Ижица" встречалась в дюжине богослужебных
терминов, которых вы, я уверен, никогда и не слыхали: " пакой" - священное песнопение,
"vпарх" - правитель области, "vпостась"- воплощение...
Как же мы, тогдашние малыши, услышав слово "инок", могли сказать наверняка, через
"ижицу" оно пишется или нет?
Откуда была на нас такая напасть? Откуда они взялись, все эти буквы?
Буква И в кириллице имела внешность Н, свидетельствуя тем самым, что она вела свой
род от прописного варианта греческой "эты" или "иты", которые писались как Н, а читались как
"и".
80
В разное время наши ученые определяли звук "и" то как краткий узкий нёбный гласный,
то как передний закрытый негубной. Точно такой же звук выражала и буква Н кириллического
алфавита.
В системе буквенных обозначений чисел И знаменовало 8, поэтому ее и называли "и
восьмеричное". Титул сей следует запомнить.
Хорошо известно, что почти не существует букв, которые во всех случаях своего написания
передавали бы один и тот же звук. Так и буква И. Нередко мы ее спокойно читаем как "ы"
(после твердого согласного "жывот", "шырина"). Фонетисты отмечают и куда более тонкие отличия:
по их мнению, безударный "и" и "и", стоящий под ударением, - не один и тот же звук. Одно
дело "битый", другое "биток".
Простое, или "восьмеричное", И носило в кириллице название "иже". Это слово значило
"тот, который, кто". Странное имя для буквы, но приходится признать - не страннее, чем "како"
или "глаголь".
Конечно, и до 1918 года каждый образованный человек понимал, что в названиях романа
"Война и мир" и журнала "Мир божий" буквы И звучат одинаково, что здесь один и тот же звук.
А писалось в первом слове "и восьмеричное", во втором - "и с точкой". Почему - можно было
исторически объяснить. Ответить "зачем" - было немыслимо. 130
Но даже в счете буквы эти разнствовали. И значило 8, I - 10. Отсюда и их названия.
Форма буквы I была такой потому, что она происходила не от "иты", а от греческой "йоты", родоначальником
которой был финикийский "иод". "Йота" писалась в виде палочки и передала
свою внешность нашей букве I с точкой.
В русской фонетике не было решительно никаких реальных причин "содержать" на потребу
звука "и" две различные буквы, и грамматикам приходилось пускаться на разные хитрости,
чтобы определить каждой "должность" и "место работы", которые не вызывали бы междоусобиц.
Даже такой простой, казалось бы, вопрос, как правописание заимствованных, чужеязычных
имен и названий мест. Некоторые из них, начинающиеся со звука "и", за которым следует
гласный, изображались при помощи букв, предназначенных для передачи йотованных гласных.
Имя "Иануарий" всегда писалось и выговаривалось как "Януарий". Имя "Иулия" изображалось
так только в церковных текстах, "миряне" писали и произносили его как "Юлия".
Но тут же рядом существовало имя "Иисус", которое писалось с I и И: "Iисус". Наконец,
существовали имена, поддававшиеся и такому, и иному написанию и произнесению: "Яков" и
"Иаков", "Iапет" и "Япет"...
"Честней всего" вела себя буква Й, "и с краткой", как она значится в словаре Даля, или "и
краткое", как ее предпочитал именовать законодатель нашего правописания в XIX веке академик
Я. К. Грот.
г
Й - буква, которой в русском письме обозначались в разных случаях два совершенно
разнородных звука.
Если вы, не мудрствуя лукаво, заглянете в XIX том Большой Советской Энциклопедии,
то прочитаете там, что в системе русского письма Й обозначает неслоговой 131 гласный (отнюдь
не согласный среднеязычный фрикативный "j", с которым его часто неточно сопоставляют).
Но, раскрыв трехтомную "Грамматику русского языка", вы сможете увидеть там фразу о
том, что в ряде случаев буквы Е, Ё, Ю, Я обозначают сочетания согласного "й" с последующими
гласными, а выше этого несколькими строками столкнуться с распределением русских фонем на
6 гласных и 41 согласную, причем в ряду этих последних обнаружится и "й".
Да так оно и есть на самом деле, ибо в одних случаях, когда мы встречаем букву Й в словах
"мой", "твой", "май", "чай", она выражает краткий неслоговой гласный "й", в других же - ну,
скажем, в имени английского графства Йорк или арабского государства Йемен - передает бесспорный
согласный "йот".
Впрочем, не будем вмешиваться в споры между фонетистами, да еще в споры такого
формального свойства, у нас и своих забот хватает! Вообще-то говоря, мы должны были бы писать
подобные названия примерно так: "государство Емен", "Еллоустонский парк". Однако, чтобы
осуществить даже такую скромнейшую азбучную реформу, понадобились бы и постановления
самых высоких государственных и ученых органов, и миллионные расходы. Позволим уж Й
самозванно замещать буквы Е, Ё, Ю, Я, где это вошло в обычай. Тем более что таких слов немного.
В БСЭ их всего 59. Шесть из числа географических названий СССР (нерусских), 53 -
относятся к зарубежным топонимам или понятиям, заимствованным из чужих языков. Так "пусть
называются!" - как говорил Хлестаков.
Из всех мною перечисленных русских букв Й в некотором роде "Иван, родства не помнящий".
В кириллице никакой буквы Й не было. Ее ввели в употребление только в 1735 году.
При этом до самой революции буква Й была каким-то полупризнанным знаком. Ни в "Толковом
словаре" В. Даля, ни в "Энциклопедическом словаре" Брокгауза и Эфрона, естественно, нет
такого раздела: "Слова на букву Й". У Брокгауза за названием сибирской речки "Iя" сразу же следует
буква "К".
Впрочем, это, пожалуй, разумно: русских слов, начинающихся с неслогового гласного
звука, нет, а чужие слова можно написать и без него. В том же томе БСЭ, где содержится справка
о букве Й, некоторые 132 иноязычные (японские) географические названия даются сразу двумя
способами: "Йоккаити" и "Еккаити"; "Йонаго" и "Енаго". Непонятно только, почему "Йокосука"
не удостоилось написания "Екосука".
Теперь рассмотреть осталось одну только "ижицу".
Откуда взялась эта буква на нашем азбучном горизонте?
У греков, кроме упомянутых "иты" и "йоты", от которых пошли И и I, существовал еще
"ипсилон". Выглядел он как U или V. Привычней всего видеть его в значении знака для звука
среднего между "и" и "ю" (но таким "ю", как в слове "бювар").
Мы, передавая теперь этот звук, чаще всего ставим на его место букву И, а в началах слов,
чтобы отметить греческое придыхание, даже буквосочетание ГИ - "гидротехника", "гипноз".
В старых же церковных писаниях тут ставилась "ижица" - греческий ипсилон, чтобы
сохранить греческую традицию. Вот почему некоторые слова - "м ро", "с нод" - писались
через "ижицу" и тогда, когда "ипсилон" не был начальной их буквой.
Не в одной только русской азбуке звук "и" передавался столь сложно. Вот небольшая новелла
из одной языковедной книжки научно-популярного склада.
Русский, удивленный трудностями английского правописания, будучи в Англии, обратился
к профессору языковедения, фамилия которого пишется Knife, а выговаривается "найф".
Почему?
- ...Буква К перед N у нас вообще не выговаривается, а буква I выговаривается как "аи".
- Всегда? - удивился Иванов.
- Что вы! Совсем не всегда! - с негодованием вскричал профессор. - В начале слов
она произносится как "и".
- Но в началах слов - тут уж всегда так? 133
- Ни в коем случае! Например, слово iron - железо произносится как "айэн". Ice -
лед - "айс". Я хотел сказать: в начале н е к о т о р ы х не чисто английских слов. Но их у нас добрая
половина. Поняли?
- Отчасти... Как же у вас означается звук "и"?
- Звук "и". Да проще простого: тысячью различных способов. Иногда, как я уже вам доложил,
через обыкновенное I (мы его для большей понятности называем "ай"); например indigo.
Иногда через букву Е (ее-то мы и переименовали в "и"). Вот возьмите слово essence - сущность,
в нем первая буква Е читается как "е", а вторая и третья никак не читаются. Если же вы
возьмете производное слово essential - существенный, то в этом случае первая Е будет читаться
как "и", вторая - как "е", а как будут читаться I и А в последнем слоге, мы даже и говорить не
станем... Впрочем, иногда, разнообразия ради, вместо I пишется ЕЕ. Слово sleep - спать вы хорошо
сделаете, если выговорите просто "слип". А то еще для этого же с удобством применяется
сочетание из букв Е и А (букву А мы, чтобы не перепутать ее с другими, предпочитаем называть
"эй"). Скажем, слово "шарик" - "бид" - мы напишем так: bead. Слово "дешевый" будет выглядеть
как cheap - "чип".
Если этого вам мало, могу предложить букву Y, по-английски она зовется "уай", и слово
beauty - "красота" прозвучит в устах англичанина как "бьюти"...
- Довольно, довольно! - обливаясь холодным потом, закричал Иванов. - Ну и правописание!
...Конечно, нам до 1918 года с изображением звука "и" хватало хлопот (сами подумайте:
И, I, Й, ). Но с английскими сложностями их не сравнить.
Впрочем, можно кое-что и добавить.
В ряде ситуаций наша буква И может читаться как "ы". Так, весьма непоследовательно мы
пишем рядом "цифра" и "цыган", "цыпленок" и "цимлянское"...
Недаром же один из героев Тургенева выговаривает слово "циник" как "цынык"!
На мой взгляд, следовало бы уже давно во всех руcских и полностью обруселых словах
вроде "цифра", "цыган" писать Ы, а не И. Но недопустимо переносить наши законы следования
И - Ы за звуком "ц" на слова, явно заимствованные и уж тем более на иностранные названия и
имена.
У очень любознательных читателей может возникнуть 134 вопрос: а почему же все-таки,
избирая в XVIII веке письменный знак для "й", остановились именно на И хотя бы и с "краткой"?
Были ли тому какие бы то ни было основания?
Пожалуй, да. Наша буква Й, как указывают некоторые специалисты, которые относят ее к
неслоговым гласным и не считают знаком для согласного "йот", отличается в произносительном
отношении от И лишь еще более суженной артикуляцией; все же остальное расположение органов
речи при произнесении звуков, выражаемых обеими этими буквами, остается сходным.
Тогда естественно, что в качестве знака для неслогового гласного избрали именно "и с краткой",
а не "о с дужкой" или не "а с двумя точками".
Гораздо менее резонно (если стоять на этой точке зрения) поступили те ученые, которые
в 1758 году разбили букву И на И, I и "ижицу".
Мне вздумалось напомнить вам некоторые "поэтические образы" и языковые тропы, связанные
с буквой I, теперь уже почти никому, кроме тех, кто имеет дело с книгами старой печати,
не знакомой.
Во французском языке, да и вообще во всех пользующихся латиницей языках образ "и с
точкой" и "точки над и" вполне осмыслен и законен. Когда А. Мюссе говорит, что "над пожелтевшей
колокольней луна подобна точке над "и", каждый его читатель представляет себе единственно
возможную форму латинского строчного i. Образ Мюссе сохранил полную силу свою
и для читателя - нашего современника, если он западноевропеец.
Когда Достоевский писал, "неужто нужно размазывать, ставить точки над "и", он тоже
мог уверенно рассчитывать на "сопонимание" своего тогдашнего читателя: для того времени образ
"и десятеричного" был законен, привычен и близок. Но интересно, как сильна языковая
инерция. С момента, когда была поставлена последняя "точка над "и" в русском письме, прошло
уже по меньшей мере 45 - 50 лет (некоторые "староверы" еще в 1925 году продолжали писать
"по-дореволюционному"), а мы и сейчас преспокойно и охотно говорим 135 и пишем: "пора поставить
точки над "и", призывая к самым решительным выводам из какого-либо факта. Не то
удивляет, что такая метафора срывается с языка или пера у стариков вроде меня, переставивших
за первые 18 лет своей жизни сотни тысяч этих пресловутых точек. Нет, весьма спокойно употребляют
тот же образ и совсем молодые люди, в глаза не видевшие "и десятеричного", да нередко
и не настолько хорошо знающие латиницу, чтобы слово "и" вызывало в их представлениях
образ i...
У Ломоносова есть неоконченное, к сожалению, произведение, широкой публике мало
известное. То, что великий русский энциклопедист не довел эту работу до конца, тем огорчительней,
что в ней он намеревался свободно и полно выразить свои взгляды на живые соотношения
между русскими буквами и русскими звуками.
То, что дошло до нас от этого произведения, носит, по обычаям того времени, достаточно
замысловатое, а по нраву самого автора - довольно ироническое заглавие: "СУД РОССИЙСКИХ
ПИСЬМЕН ПЕРЕД РАЗУМОМ И 136 ОБЫЧАЕМ ОТ ГРАММАТИКИ ПРЕДСТАВЛЕННЫХ".
Как обещано заглавием, в "пьесе" действуют "персоны" - Обычай,
Разум, Грамматика и, кроме них, Сторож, а также множество букв российской
азбуки, занятых, наподобие бояр еще очень памятной в ломоносовские
времена допетровской Москвы, местничеством, самолюбивыми перекорами
и соперничеством по части возможно более "хлебных" и "теплых"
мест в правописании.
Суд начинается с того, что важный вельможа Обычай, заслышав
некий шум за сценой, спрашивает у Сторожа: в чем там дело?
Оказывается: "Пришла боярыня, которая завсегда в белом платье с
черными полосами ходит и одно слово говорит десятью".
По этому краткому, но выразительному описанию и Обычай и Разум
- оба судьи - легко догадываются: "Никак госпожа Грамматика?"
Уже самое начало показывает, что жанр, избранный Ломоносовым для своего сочинения,
есть жанр отнюдь не академически строгий, а скорее развлекательный.
Сразу же выясняется, что у обоих Судей нет особой "предилекции" к этой даме.
"Куда какая досада! - говорит Обычай. - Она, право, весь день проговорит, да и того
на одно правописание недостанет.
Наверное, устами Обычая говорит тут сам Ломоносов. Не то чтобы он был противником
науки Грамматики; ему надоели бесконечные споры по грамматическим пустякам с его оппонентами
Тредиаковским и Сумароковым, да и с более мелкими чинами "де Сьянс Академии". 137
"На одно правописание? - подхватывает ироническое замечание Обычая Разум. - Нет,
сударь, она имеет такое особливое искусство, что об одной запятой может написать великую
книгу..."
Обычай горько жалуется, что. "непостоянная госпожа Мода" мешает ему "удержать и утвердить
в прежнем своем добром состоянии, что от меня зависит", "стараясь все то развратить
или и вовсе отменить, что я уже давно за благо принял"...
...Сторож меж тем у входа ведет борьбу, не пуская в "зал суда" просительницу.
Грамматика рвется в суд, утверждая, что ее "дело есть нужное". "Пусти
ее", - приказывает Разум.
Добившись своего, Грамматика требует вмешательства Суда в дела ее
подчиненных и подданных - "письмен". Положение тревожно: "Письмя
письменем гнушается, письмени от письмене нет покою, письмена о письменах
с письменами вражду имеют и спорят против письмен".
"Мы, - не без яда отвечает Разум,- знаем, сударыня, давно твои
спряжения и склонения".
Обычай приказывает: "Пожалуй, говори как водится..."
Выясняется грустная картина.
"Российские письмена давно имеют между собою великие распри о
получении разных важных мест и достоинств. Каждое представляет свое преимущество.
Иные хвалятся своим пригожим видом, некоторые приятным голосом,
иные своими патронами, и почти все старинною своею фамилиею.
Сего... их несогласия... прекратить невозможно".
Судьи, естественно, хотели бы увидеть тяжущихся, но со слов Грамматики выясняется,
что это сложно. Буквы 138 "существуют в разном образе". На улице можно видеть их "в широких
шубах, какие они носят в церковных книгах", а в горнице "предстанут в летнем платье, какое
надевают они в гражданской печати". Буквы, оказывается, могут ходить на ходулях, "как их в
старинных книгах под заставками писали или как и ныне в Вязьме на пряниках печатают".
Буквы... "наденут на себя ишпанские парики с узлами, как они стоят у псалмов в начале, а
женский пол суриком нарумянится...". "Наконец, если видеть желаете, как они недавно между
собою подрались, то вступят (они) к вам, сцепившись как судьи одним почерком (росчерком.- Л.
У.) крепят указы..."
Эту цитату я привел, чтобы показать вам, что Ломоносов здесь
имеет в виду именно б у к в ы , а никоим образом не з в у к и русской речи.
Его интересует именно графика, а не фонетика языка, и все споры, которые
придется разбирать Разуму и Обычаю, суть споры графические, "азбучные",
а не фонетические.
Я уже говорил, что четкое различие букв и звуков дело сравнительно
недавнего времени; в старину эти понятия смешивались, и сам Ломоносов
был в этом смысле "не без греха".
Но в данном случае никак нельзя заподозрить, чтобы, пишучи "буквы",
или "письмена", ученый мог подразумевать звуки, с ними связанные.
Он описывает разные стили и шрифты - церковных книг, гражданской
печати, даже вяземских пряников. Он говорит о "буквах на ходулях" и о
"нарумяненных суриком"; а ведь самое слово "миниатюра" когда-то поитальянски
значило "заставочная, окрашенная суриком в красный цвет
буква". В одном только случае он намекает, что "письмена" могут 139 хвастаться
"приятными голосами": вот тут речь зашла о звуках, но видно, что
Ломоносов четко отличает их от самих "письмен", рассматривая звуки
лишь как атрибут этих последних...
Вот между письменными знаками и имел он в виду устроить "судебный процесс".
Огорчительно лишь, что как раз с того места, где "Суд" предложил ввести в зал тяжущиеся
стороны, задуманное Ломоносовым произведение и претерпело крушение.. От него остались
лишь наброски сооружения, местами весьма любопытного и поучительного, местами - смешного.
Приведу сохранившиеся фрагменты текста.
"Первый А хвалится первенством в алфавите: Аполлон - покровитель
наук, начинается с А; жалуется на О, что он был у евреев только точкою
и ставился при других литерах внизу; когда же греки по рассуждению
своих республик малых с великими сверстали, то и его с нами сравнили..."
Понять эту претензию можно. Как мы уже, наверное, теперь хорошо
помним, "алеф", предок греческой "альфы" и нашего А, был "правофланговой
буквой" в азбучном строю. Другой вопрос, что в той древности он
означал вовсе не "а", а совсем на "а" непохожий звук, притом не гласный.
Этого ломоносовский Аз помнить не желает.
Буквы же, соответствовавшей О, у древних финикийцев не было, да
и быть не должно было. Ведь финикийская азбука не знала знаков, передававших
на письме гласные звуки. Вначале даже никаких намеков на существование
их между согласными не делалось; позднее их присутствие стало
означаться диакритическими значками, точками под 140 буквами... Видимо,
на это обстоятельство и намекает заносчивый "потомок алефа".
Любопытен проскользнувший здесь по буквенному поводу намек на
достоинства разных политических устройств. Ломоносов по меньшей мере
без осуждения говорит о временах, когда греки "великих с малыми сравняли".
Можно уверенно сказать, что безнаказанным такой намек на демократизм республиканской
Греции мог проскочить только в рассуждении о буквах.
Впрочем, Он тоже чванлив и самонадеян. "Я значу вечность, - это потому, что круг и
яйцо считались в свое время символом вечности, - солнцу подобен, меня пишут астрономы и
химики, мною означают воскресные дни, мною великолепен язык славенский, и великая и малая
Россия меня употребляет".
Он говорит Азу: "Ты так презрен, что почти никаких российских слов не начинаешь".
По-видимому, Он получил неплохое филологическое образование: мы уже говорили о нелюбви
языка русского к "а" начальному в словах. Он помнит, что в старославянском языке не существовало
аканья, и все О произносились именно как "о" (хотя оканья там тоже не было). Знает он
и о том, что звук "о" в равной степени широко распространен и в крайне южных и в крайне северных
говорах восточнославянских языков, в том числе в Малой Руси, то есть на Украине.
Буква Буки гордо именует себя "второй персоной в стате" - в ранге,
за что получав незамедлительный нагоняй от Грамматики, которая согласным
отводит второстепенное значение и грозит за неумеренные претензии
"штрафом". Тут же звучит и тысячекратно повторенное в дальнейшей
полемике по поводу "твердого знака", ставшее 141 афористическим и
преисполненное иронии ломоносовское выражение "Немой место занял,
подобие как пятое колесо!".
До упразднения "ера" из нашей азбуки оставалось еще около ста
семидесяти лет. Еще десятки и сотни профессоров и академиков будут доказывать
не просто его "необходимость", но примерно такую же государственную,
политическую опасность его исчезновения, как и по отношению
к "ятю". А Ломоносов уже ясно увидел полную ненужность этой буквы во
всех тех случаях, где она фигурировала именно как "твердый знак". Вполне
возможно, что он и для разделительной функции "ера" придумал бы какоенибудь
изящное замещение.
Бурный спор происходит между Е и Ятем. Ять жалуется, что Е изгоняет
его из "м ста, влад ния и насл дия", которые писались именно через .
"Однако я не уступлю! - кричит Ять. - Е недоволен своими селением и веселием
(слова, писавшиеся через Е), гонит меня из ут шения: Е пускай будет довольствоваться
женою, а до д виц ему дела нет!"
Только в наше время, в 10-е годы XX века, возникло своеобразное явление
- "занимательно-научная книга". А ведь в этот "Суд российских письмен"
строгий и суровый ученый, которого никак уж нельзя было обвинить в
небрежности по отношению к одному из самых ему дорогих предметов изучения,
вводит как раз начало такого "занимательного" характера. Он не возражает
даже, если невзыскательный читатель гоготнет над незамысловатой
остротой: "букве Е - скучная жена, букве Ъ - веселые и юные д вы". Пусть
смеются; лишь бы запомнили, что существует спор между учеными (не между
буквами!) о надобности или 142 ненужности двойного выражения звука "е".
Ломоносов находил возражения не только против "ятя", для которого
видел все же некоторые исторические оправдания его существованию, но и
против Э, этой "вновь вымышленной буквы". Он считал, что, раз уж мы и
произносим Е на несколько ладов, не будет беды, если она же будет служить
и в местоимении "этот", и в междометии "эй". А для чужестранных выговоров вымышлять новые
буквы - весьма невыгодное дело!
"Шум между литерами. Согласные не смеют говорить без позволения
гласных..."
Ремарка требует пояснения. Ломоносов, согласно пониманию
того времени, не различает строго буквы и звуки. Именно рассуждая о
буквах, считали тогда, что гласные мы можем называть сами по себе, а
"со-гласные", как следует из их определения, только с помощью гласных:
"бе", "ка"... На это и намекает автор.
А переполох продолжается: Ферт жалуется, что Фита его "от философии
и от филис (красоток) отлучает: пускай она остается со своими
окой, адеем и ирсом".
Фита говорит: "Я имею первенство перед Ф у еофана и
еофилакта, и для того в азбуке быть мне после него невместно...".
Прозорлив был холмогорский крестьянин, родившийся "в уезде,
где даже дворяне говорят неправильно", по свидетельству чванливого
Сумарокова. В справочниках 1916 года пять Фадеевых и пятьдесят Федоровых
- петроградцев показаны пишущимися через "фиту", а Ломоносову
нелепость этой двойственности была ясна уже в середине XVIII
века.
...Но "Суд" продолжается. Глаголь 143 кичится тем, что, стоя в начале
Грамматики (то есть слова "грамматика"), он вообще служит вместо латинской
Н. Это намек на те споры с Тредиаковским, которые завершились известным
стихотворением "Бугристы берега".
Како плачется на свое изгнание отовсюду, кроме греческих календ:
"вместо меня уже прибавляется Г: гъ богу, гъ дому"...
Ломоносов имеет в виду явление озвончения глухого согласного "к"
перед звонкими согласными в русской речи. Но, судя по упоминанию "греческих
календ", он думал также и о К латинского алфавита, которая уже
очень давно уступила во множестве случаев свое место букве С. В латинских
словарях моей юности под заголовком "К" можно было увидеть только два
слова: эти самые "календэ" - календы, да позаимствованное у карфагенян
наименование их столицы Karthago - Карфаген. Все прочее писалось с С.
В главнейших европейских языках звук "к" в большинстве случаев
выражается через С, а К тоже применяется только в словах чужеязычных,
заимствованных. Это, вероятно, и понудило К заговорить о "греческих календах",
тем более что выражение "отложить до греческих календ" полатыни
значило - до "после дождичка в четверг" или "до второго пришествия".
Наш жалуется на Иже, что оно часто наряжается в его платье. Этот "иск" юридически довольно
сомнителен, а орфографически относится скорее к начертательной технике нашего
письма, к делам типографским.
В середине XIX века среди других типографских шрифтов появился
и такой, в котором поперечная перекладина буквы И стала постепенно приближаться
к горизонтальному положению, делая 144 букву все более похожей
на Н. И теперь, читая книги тех дней, так набранные, мы испытываем
некоторое раздражение глаз - Н и И путаются.
Видимо, самому Ломоносову этот шрифт не слишком нравился. В
Архиве АН СССР хранится рукописный титульный лист его работы "Краткое
руководство к риторике". Слово "риторика" начерчено там так:
Не исключено, что именно этот "проект титула" находился перед
глазами у автора "Руководства" в тот миг, когда он, по-видимому сочувствуя
букве Н, отзывался о новомодном переодевании платьев в "Суде письмен".
"С и З спорят между собою в предлогах". Это понятно. В ряде случаев,
когда превратившиеся в приставки предлоги "из", "низ", "воз", "раз" оказываются
перед глухими сог
...Поділитися у соцмережах
