Жанр: Драма
Западня
...ыми из шелка, атласа или бархата. Посередине возвышался
узкий графин, и одна из цветочниц
поставила в него грошовый букетик, который еще накануне был приколот к ее
корсажу, а теперь совсем завял.
- Да, вы еще не знаете, - сказала хорошенькая брюнетка Леони, нагибаясь над
подушечкой и гофрируя на ней розовые
лепестки. - Бедняжке Каролине ужасно не повезло с тем малым, который поджидал ее
по вечерам.
Нана, разрезая зеленую бумагу на тонкие полоски, воскликнула:
- Вот черт! Да ведь этот малый волочится за ней все дни напролет!
Мастерицы хихикнули исподтишка, и г-жа Лера была вынуждена выказать
строгость.
- Очень мило, дитя мое, - затараторила она, потирая нос. - Изящно ты
выражаешься! Вот я расскажу твоему отцу, -
посмотрим, как это ему понравится.
Нана надула щеки, как бы сдерживая взрыв хохота. Вот уж, в самом деле!
Отец! Сам-то он как выражается! Но тут Леони
очень быстро и очень тихо шепнула:
- Берегитесь! Хозяйка...
В самом деле, в комнату входила высокая, сухопарая г-жа Титревиль. Обычно
она сидела внизу, в магазине. Работницы
очень боялись ее; она не любила шутить. Она медленно обошла стол, над которым
теперь безмолвно и прилежно склонились
все головы, обозвала одну мастерицу растяпой, велела ей переделать маргаритку и
удалилась, высокомерно, как всегда.
- Ату, ату ее! - повторяла Нана, и девицы покатывались с хохота.
- Барышни, барышни! - надрывалась г-жа Лера, стараясь казаться строгой. -
Вы заставите меня принять меры...
Но ее не слушали, ее не боялись. Она была слишком снисходительна к этим
девчонкам с озорными глазами: ей доставляло
удовольствие где-нибудь в сторонке выведать у них о любовных похождениях, а если
на столе находилось свободное
местечко, то поиграть с ними в карты. Как только дело доходила до пересудов,
каждая морщинка на ее топорном лице, вся ее
жандармская фигура начинали светиться радостью, знакомой всем кумушкам. Ее
коробили лишь непристойные слова; надо
было избегать только этого, а говорить можно было что угодно...
Да, в самом деле, недурное воспитание получила Нана в мастерской. О,
конечно, у нее были и соответствующие
наклонности. Но общение с целой кучей девчонок, вконец загубленных нищетой и
пороком, окончательно отшлифовало ее.
Девушки работали бок о бок и разлагались все вместе - так подгнивает целая
корзина яблок, в которую попалось несколько
штук с гнильцой. Разумеется, на людях все старались вести себя прилично,
воздерживаться от грубостей, от чересчур
мерзких выражений, - словом, разыгрывали порядочных девиц. Но зато по углам и на
ушко говорились гадости. Стоило двум
девчонкам сойтись вместе, как они тотчас же начинали корчиться от хохота,
перекидываться сальными словечками.
Кончался рабочий день, и они провожали друг друга домой; тут-то и начинался
поток таких признаний, таких историй, что у
кого угодно волосы встали бы дыбом. За этими разговорами и задерживались на
улицах девчонки, опьяненные сутолокой. А
кроме того, на тех девушек, которые, подобно Нана, еще сохраняли благоразумие, -
влияла тлетворная атмосфера
мастерской, отвратительный дух кабацких попоек и разгульных ночей: его заносили
гулящие работницы, приходившие в
мастерскую с растрепанными волосами, в юбках, измятых до того, что казалось -
они не снимались на ночь. Ленивая
томность, словно после брачной ночи, глубоко запавшие глаза и темные круги,
которые г-жа Лера изысканно называла
"синяками любви", охрипшие голоса, вихляющая походка - от всего этого веяло
пороком, который витал вокруг рабочего
стола, вокруг блестящих и хрупких искусственных цветов. Нана жила этим и
блаженствовала, если рядом с ней сидела
девица, видавшая виды. Долгое время она не отходила от долговязой Лизы, -
говорили, что та беременна, - и не сводила с
соседки сверкающих глаз, словно ожидая, что вот-вот Лиза вздуется и лопнет.
Научить Нана чему-нибудь новому было бы
очень трудно. Негодница знала решительно все; она узнала это еще на мостовой
улицы Гут-д'Ор. В мастерской же она
слышала, как все это делается, - постепенно ее охватывал задор, желание вести
себя так, как ведут себя другие.
- Задохнуться можно! - пробормотала она, подходя к окошку будто для того,
чтобы пониже опустить жалюзи.
Но она снова высунулась в окно и посмотрела по сторонам. В ту же минуту
Леони, подглядывавшая за мужчиной,
остановившимся на противоположном тротуаре, воскликнула:
- Что здесь делает этот старик? Вот уже четверть часа, как он шпионит за
нами!
- Какой-нибудь повеса, - заметила г-жа Лера. - Нана, не угодно ли тебе
сесть на место? Ведь я запретила стоять у окна!
Нана снова принялась свертывать стебельки для фиалок, а вся мастерская
занялась мужчиной. Это был хорошо одетый
человек лет пятидесяти, в пальто; у него было бледное лицо, очень серьезный и
почтенный вид; седеющая, аккуратно
подстриженная борода закрывала шею, как воротничок. Он уже целый час стоял на
противоположном тротуаре, у магазина
лекарственных трав, и все поглядывал на опушенные жалюзи мастерской. Цветочницы
тихонько посмеивались, уличный
шум заглушал их голоса, и они с самым прилежным видом склонились над работой,
все время посматривая в окно, не теряя
господина из виду.
- Да у него лорнет! - заметила Леони. - Ого, шикарный мужчина! Уж, -
конечно, он поджидает Огюстину.
Но Огюстина, неуклюжая, безобразная блондинка, сердито заявила, что не
любит стариков. А г-жа Лера, покачивая
головой, прошептала со своей двусмысленной, постоянно на что-то намекающей
улыбкой:
- И напрасно, милочка. Старики очень нежны.
В эту минуту маленькая, толстенькая соседка шепнула Леони что-то на ухо.
Откинувшись на спинку стула, Леони
безудержно расхохоталась. Она корчилась от смеха и, посматривая на старика,
заливалась еще сильнее.
- Верно, ой, верно, - еле могла выговорить она. - Ах, уж эта Софи, - что за
язычок!
- Что она сказала? Что она сказала? - наперебой спрашивали мастерицы,
сгорая от любопытства.
Леони вытирала слезы и не отвечала. Немного успокоившись, она принялась за
гофрировку, заявив:
- Этого повторить нельзя.
Ее упрашивали, но она качала головой и фыркала от смеха. И вот ее соседка
слева, Огюстина, упросила ее сказать на ухо,
в чем дело. Леони, наконец, согласилась и прошептала ей что-то в самое ухо. И
Огюстина, в свою очередь, откинулась на
стуле, покатываясь со смеху. Потом она передала фразу соседке; среди подавленных
восклицаний и смеха острота обежала
весь стол, из уст в уста. Когда всем стала известна шуточка Софи, мастерицы
переглянулись и снова расхохотались. Однако
все покраснели и были немного смущены. Одна только г-жа Лера не знала, в чем
дело. Она была очень раздосадована.
- Это очень невежливо, сударыня, - сказала она. - В обществе не говорят на
ухо... Уж, конечно, какая-нибудь
непристойность! Ах, как это мило!
Она не решалась попросить, чтобы ей повторили сальность, сказанную Софи,
хотя ей безумно хотелось этого. Но, потупив
глаза и напустив на себя важность, она наслаждалась болтовней работниц. Нельзя
было слова вымолвить, самого невинного
слова, даже если оно относилось только к работе, чтобы его не истолковали
неприличным образом: извращали смысл каждой
фразы, приписывая ей грязное значение; невероятными двусмыслицами звучали для
них такие простые выражения, как: "У
меня треснули щипчики", - или: "Кто это залез в мой горшочек?" И все это
немедленно связывалось с господином,
торчавшим на той стороне улицы; он неизбежно фигурировал во всех намеках. Ах,
как, должно быть, у него горели уши!
Цветочницам так хотелось прослыть насмешницами, что в конце концов они начали
нести совершенную чепуху. Но забава
им понравилась, и они разошлись, глаза у них горели, и тон все время повышался.
Г-жа Лера сердиться не могла: ни одного
грубого слова произнесено не было. И все покатились от хохота, когда она
сказала:
- Лиза, у меня погас огонек. Передайте мне, милочка, ваш.
- Ах, у госпожи Лера огонек погас! - кричала вся мастерская.
Старшая мастерица попыталась пуститься в объяснения:
- Доживите, барышня, до моих лет...
Но ее не слушали. Все говорили, что нужно позвать того господина: пусть он
зажжет потухший огонек г-жи Лера.
Надо было поглядеть, как смаковала Нана эти шутки! От нее не ускользало ни
одно двусмысленное словечко. Она и сама
отпускала крепкие остроты, подчеркивая их кивком, взглядом, расцветая и сгорая
от удовольствия. В этой порочной
атмосфере Нана чувствовала себя, как рыба в воде. И чуть не падая со стула от
хохота, она быстро и ловко крутила
стебельки. О, работала она с большим шиком! Она скручивала стебелек быстрее, чем
опытный курильщик папироску.
Быстрым жестом она хватала узенькую полоску зеленой бумаги - и вот полоска
начинала вертеться и накручиваться на
проволочку; затем капельку клею на верхний конец - и готово. Получался пучок
свежей и изящной зелени, прелестных
стебельков, - украшение к дамскому наряду. Этот шик был у нее в самих пальцах -
тонких, гибких и ласковых, как бы
бескостных пальцах продажной женщины. Она умела только свертывать стебельки, -
дальше она в мастерстве не пошла. Но
зато эту деталь она выполняла так хорошо, что никто в мастерской, кроме нее,
стебельками не занимался.
Между тем господин, привлекавший всеобщее внимание, ушел. Мастерская
постепенно успокаивалась, девушки усердно
работали в духоте. Все встрепенулись, когда на часах пробило двенадцать, - время
завтрака. Нана немедленно бросилась к
окну и крикнула, что она пойдет за покупками; кто хочет, может поручить ей
купить, что надо. Леони заказала креветок на
два су, Огюстина - тюрик жареной картошки, Лиза - пучок редиски, Софи - сосиски.
Когда Нана спускалась по лестнице, ее
догнала длинноногая г-жа Лера, которой казалось подозрительным, что сегодня
девчонка все время льнет к окну.
- Погоди, - сказала она, - я пойду с тобой, мне кое-что нужно.
Выйдя на аллею, она сразу заметила, что старый господин по-прежнему стоит,
словно на часах, и переглядывается с Нана.
Девочка вспыхнула. Тетка резко схватила ее за руку и потащила с тротуара на
мостовую. Господин шел за ними по пятам.
Ах, значит, этот волокита бегает за Нана! Отлично! Как это мило: на шестнадцатом
году уже ловить мужчин! И г-жа Лера
немедленно приступила к допросу. Нана оправдывалась. Ах, боже мой, ничего она не
знает, он преследует ее всего пять
дней; она не может носа высунуть на улицу, чтобы сейчас же не напороться на
него!.. Кажется, у него свое дело, да, да, у него
фабрика костяных пуговиц... Это произвело на г-жу Лера большое впечатление. Она
обернулась и искоса взглянула на
господина.
- Видно, денег у него много, - прошептала она. - Послушай, кошечка,
расскажи мне всю правду! Бояться тебе нечего.
Болтая, они перебегали из лавки в лавку, из колбасной в зеленную, из
зеленной в гастрономическую. Руки у них были
полны покупками, завернутыми в просаленную бумагу. Но они не переставали
кокетничать, покачивали бедрами,
оборачивались, посмеиваясь и играя глазами. Даже г-жа Лера старалась понравиться
и вела себя как девчонка. Как же, ведь
от них не отставал настоящий фабрикант!
- Очень приличный господин, - объявила она, когда они подошли к дому. -
Если бы только у него были честные
намерения...
Поднимаясь в мастерскую по лестнице, она сказала, будто только сейчас
вспомнив об этом:
- Между прочим, о чем это вы шептались? Ну, знаешь, об этой гадости,
придуманной Софи.
И Нана не стала церемониться. Она только обхватила г-жу Лера за шею и
заставила ее спуститься на две ступеньки: в
самом деле, такую вещь нельзя было повторить вслух даже на лестнице. И она
прошептала остроту на ухо. Это было так
грубо, что тетка только головой тряхнула, широко раскрыв глаза и разинув рот.
Теперь она, наконец, знала и перестала
терзаться.
Чтобы не пачкать стол, цветочницы раскладывали еду на коленях. Они спешили
покончить с завтраком: ведь есть так
скучно, лучше воспользоваться часовым перерывом и поглазеть на прохожих или
посекретничать по уголкам. В этот день все
из сил выбивались, чтобы разузнать, куда спрятался тот господин, что все утро
торчал против окон мастерской; но он исчез.
Г-жа Лера и Нана молчали, словно набрав в рот воды, и только переглядывались.
Было уже десять минут второго, и
работницы, казалось, вовсе не торопились снова взяться за свои щипчики, когда
Леони характерным звуком "пррр...", каким
подзывают друг друга маляры, возвестила о приближении хозяйки. Тут все сразу
оказались на своих местах и уткнулись в
работу. Г-жа Титревиль вошла и с обычной суровостью произвела обход.
С этого дня первое похождение Нана сделалось для г-жи Лера источником
наслаждений. Тетка не отпускала от себя
племянницу, провожала ее утром и вечером, твердя о своей ответственности.
Конечно, Нана немного досадовала, но ей до
известной степени даже льстило, что ее охраняют, словно какое-то сокровище. А
разговоры, которые они вели с теткой на
улице, шествуя в сопровождении фабриканта костяных пуговиц, разжигали ее
любопытство и усиливали желание сделать
решительный шаг. О, тетка отлично понимала, что такое чувство; пуговичный
фабрикант, уже пожилой и такой приличный
господин, прямо растрогал ее: в самом деле, ведь у пожилых людей чувство всегда
имеет очень глубокие корни! Но она была
начеку. Да, чтобы добраться до малютки, этому человеку придется перешагнуть
через ее труп! Однажды вечерам г-жа Лера
подошла к фабриканту и прямо в глаза сказала ему, что он поступает нехорошо. Как
старый повеса, привыкший к отпору, он
только вежливо поклонился, не сказав ни слова. В самом деле, г-жа Лера не могла
сердиться: у него были слишком хорошие
манеры. И вот начались практические советы по любовной части, намеки на гнусную
натуру мужчин, всевозможные истории
о девушках, которым приходилось горько раскаиваться в своих увлечениях. Нана
выслушивала эти рассказы с томным
видом, а в ее глазах, сверкавших на бледном лице, появлялось какое-то странное
выражение.
Но в один прекрасный день, на улице Фобур-Пуассоньер, фабрикант осмелился
просунуть голову между теткой и
племянницей и начал нашептывать такие вещи, которых нельзя и повторить.
Перепуганная г-жа Лера заявила, что теперь она
не может быть спокойной даже за себя, и рассказала все брату. Дело приняло
серьезный оборот. В семействе Купо поднялся
невероятный скандал. Прежде всего кровельщик как следует отхлестал Нана.
- Как! Что я слышу? Эта дрянь путается со стариками? Ну ладно, пусть она
теперь поостережется показывать нос на
улицу, я ей просто глотку, перережу! Виданное ли это дело! Сопливая девчонка
бесчестит всю семью!
И Купо тряс дочь за плечи, ругаясь на чем свет стоит, предупреждал, что
впредь она должна вести себя как следует, ибо
теперь он сам будет следить за ней. Как только Нана возвращалась домой, он
бросался к ней и пристально разглядывал ее
лицо, выискивая, не осталось ли в ее глазах отсвета улыбки, следа случайного,
незаметно сорванного поцелуя. Он обнюхивал
дочь, поворачивал ее во все стороны. Однажды вечером он задал ей трепку,
обнаружив у нее на шее темное пятнышко.
Наглая девчонка смела говорить, что это не от поцелуя! Да, она утверждала, что
это синяк, просто синяк, что Леони нечаянно
ушибла ее, играя.
- Я тебе понаставлю синяков, научу тебя врать! Руки и ноги тебе переломаю!
А когда Купо был в хорошем настроении, он насмехался над дочерью, вышучивал
ее. В самом деле, лакомый кусочек для
мужчины! Плоска, как камбала, а у ключиц такие ямы, что в каждую можно по кулаку
засунуть... Он бил Нана за какие-то
гадости, которых она не делала, беспощадно осыпал ее грязными и незаслуженными
обвинениями, - и у нее появилась
злобная и коварная покорность загнанного зверя.
- Да оставь ты ее в покое, - говорила более рассудительная Жервеза. - Ты
столько говоришь об этом, что ее, пожалуй, и в
самом деле охота разберет!
О да, ее действительно разбирала охота! Всем своим существом Нана жаждала
"покутить и покрутиться", как говорил
папаша Купо. Он заставлял ее слишком много об этом думать: тут и порядочная
девушка поддалась бы искушению. Купо, - у
него была манера кричать обо всем, что взбредет на ум, - = умудрился познакомить
дочь с такими вещами, которых она до
тех пор не знала, - а это было не так-то легко. И вот у нее постепенно завелись
новые привычки. Однажды утром Купо
заметил, что она возится с какой-то бумажкой и чем-то натирает себе рожицу.
Оказалось, это была рисовая пудра.
Покорствуя извращенному вкусу, Нана пудрила свою нежную шелковистую кожу. Купо
схватил бумажку и, тыкая ею дочери
в лицо, расцарапал его в кровь. В другой раз Нана принесла с собой несколько
красных лент и хотела отделать ими старую
черную шляпку, которой она так стыдилась. Отец стал с яростью допрашивать,
откуда взялись эти ленты. Наверно, получила
их от любовника или где-нибудь стянула? Непотребная девка или воровка! А может
быть, и то, и другое?.. Купо не раз видел
у нее в руках разные хорошенькие вещички, - сердоликовое колечко, кружевные
манжетки, сердечко накладного золота -
такие безделушки девушки носят на груди. Купо хотел все стереть в порошок, но
Нана защищала свое добро яростно и
храбро: это ее вещи, одно ей дарят заказчицы, другое она выменивает в
мастерской. Сердечко, например, она нашла на улице
Абукир. А когда отец растоптал золотое сердечко каблуком, Нана побледнела и
застыла на месте; внутри у нее все кипело от
возмущения, ей хотелось кинуться на отца, растерзать его. Она мечтала о таком
сердечке целых два года, - и теперь этот
человек расплющил его каблуком. Нет, это уж слишком! Это добром не кончится.
А между тем в приемах, которыми Купо старался наставить Нана на путь
истины, было больше издевательства, чем
справедливости. Он очень часто ошибался, и его несправедливость возмущала
девочку. Дошло до того, что она перестала
ходить в мастерскую; а когда отец отхлестал ее за это, она рассмеялась ему в
лицо и заявила, что больше в мастерскую не
пойдет, потому что там ее сажают рядом с пьяницей Огюстиной, у которой воняет
изо рта. Тогда Купо сам отвел ее на улицу
Кэр и попросил хозяйку, чтобы Нана в наказание все время сажали рядом с этой
Огюстиной. Целых две недели он каждое
утро провожал Нана до самых дверей мастерской и затем минут пять ждал на
тротуаре, чтобы убедиться, что она не выбежит
на улицу, а пойдет на работу. Но однажды, задержавшись с приятелем в питейном
заведении на улице Сен-Дени, он увидел
через десять минут после того, как отошел от двери г-жи Титревиль, что девчонка,
виляя бедрами, бежит вниз по улице.
Оказывается, она целых две недели смеялась над ним. Вместо того чтобы войти в
мастерскую, плутовка поднималась на
третий этаж и там сидела на ступеньках, пока отец не уходил. Купо хотел было
взяться за г-жу Лера, но та закричала, что не
желает слушать никаких упреков: она сказала племяннице о мужчинах все, что надо
было сказать, и если у скверной
девчонки еще осталась склонность к этим негодяям, то теперь она, Лера, за это
уже не отвечает, теперь она умывает руки и
клянется ни во что больше не вмешиваться, потому что она знает, прекрасно знает
о пересудах в семье Купо! Да, да,
находятся люди, которые осмеливаются обвинять ее, тетку, в том, что она помогает
Нана, что ей приятно глядеть, как эта
девчонка губит себя! Впрочем, Купо узнал от хозяйки, что Нана была испорчена
другой работницей, этой поганой девкой
Леони, которая бросила мастерскую и пошла по рукам. Конечно, Нана еще ребенок,
ей только нравится бегать по улицам и
кокетничать, ее еще можно венчать с флердоранжем. Но, черт побери, если вы
хотите отдать ее мужу без изъяна, в целости и
сохранности, как честную и порядочную девушку, то надо поторапливаться.
В доме на улице Гут-д'Ор о старике, бегавшем за Нана, говорили, как о
человеке, всем известном. Он был вежлив, даже
несколько робок, но при этом упрям и терпелив, точно сам дьявол. Он постоянно
следовал за Нана шагах в десяти, смирный,
покорный, как пес. Иногда он даже осмеливался заходить во двор. Однажды вечером
г-жа Годрон застала его на площадке
третьего этажа. Он слонялся вдоль перил, повесив нос, в страхе и нетерпении.
Лорилле грозили съехать с квартиры, если
негодяйка-племянница не перестанет таскать за собой мужчин. В самом деле, это,
наконец, просто противно: вся лестница
полна мужчин, невозможно выйти из квартиры, чтобы не натолкнуться на них, они
высматривают, вынюхивают и ждут на
всех ступеньках. Право, можно подумать, что в доме живет бесстыжая сука. Боши
вздыхали над несчастной судьбой
почтенного господина, которому вскружила голову дрянь-девчонка. Ведь это
настоящий коммерсант, они сами видели на
бульваре де-ла-Виллет его пуговичную фабрику. Попадись ему в жены порядочная
девушка, он мог бы осчастливить ее.
Узнав от привратника и его жены все эти подробности, жители дома и даже сама
Лорилле стали выказывать старику знаки
величайшего уважения всякий раз, как встречали его, когда он тащился по пятам за
Нана, бледный, с отвислой губой и
аккуратно подстриженной седеющей бородкой, закрывавшей шею, словно воротничок.
В первый месяц Нана издевалась над стариком. Смотреть противно, как он
увивается за ней! Настоящий мышиный
жеребчик. В толпе потихоньку прикасается к ее юбке, а сам делает вид, будто он
тут ни при чем. А что за ноги, - словно две
кочерги! Нет, настоящие спички! А темя совсем голое, только где-то на шее четыре
завитка, из них так ловко сделан начес,
что просто подмывает узнать адрес парикмахера, который так искусно устраивает
ему пробор. Ах, старый сморчок! Туда же
лезет, - видно, совсем спятил!
Но старик не отставал, и постепенно он начал казаться Нана не таким уж
смешным. У нее появился смутный страх перед
ним; если бы он подошел поближе, она бы закричала. Не раз, останавливаясь у
витрин ювелиров, она слышала, как он что-то
нашептывает ей. И то, что он говорил, было всегда верно: в самом деле, ей очень
хотелось иметь вот этот крестик на
бархатной ленточке или вот те крохотные, словно две капельки крови, коралловые
сережки. Да что уж там драгоценности, не
может же она всегда оставаться таким оборвышем; она уже устала без конца
освежать свой наряд обрезками лент из
цветочной мастерской и особенно надоела ей старая шапчонка, с которой свисали
жалкие цветы, украденные у г-жи
Титревиль, как свисает грязный носовой платок из заднего кармана бедняка. И вот,
когда она семенила по улицам, когда
экипажи обдавали ее грязью, а витрины магазинов слепили ей глаза, в ней
поднималось бешеное, мучительное, как голод,
желание быть хорошо одетой, есть вкусные вещи в ресторанах, ходить в театр, жить
в собственной, красиво меблированной
комнате. Она останавливалась, бледнея от желаний, и чувствовала, как с парижской
мостовой поднимается по ее телу горячая
волна, как ею овладевает страстная жажда вкусить те наслаждения, о которых она
грезила в сутолоке тротуаров. А старик
всегда был тут, и как раз в такие минуты начинал нашептывать ей на ухо свои
предложения. Ах, с какой радостью ударила бы
ояа с ним по рукам, если бы не боялась его, если бы не было в ней внутреннего
возмущения, придававшего ее отказам
твердость, если бы она, при всей своей порочности, не испытывала ужаса и
отвращения к тому неизвестному, что несет с
собою мужчина.
Но когда наступила зима, жизнь в семействе Купо стала совсем невыносимой.
Каждый вечер Нана получала побои. Когда
отец уставал лупить ее, за нее принималась мать: она учила дочь хорошему
поведению. Сплошь и рядом дело доходило до
общих потасовок. Один бил Нана, другой защищал ее и кончалось тем, что все
оказывались на полу и катались по нему,
колотя друг друга среди осколков перебитой посуды. К тому же было и голодно и
холодно. Если девочка покупала себе чтонибудь
хорошенькое, - ленты ли, запонки ли к манжеткам, - родители немедленно
отбирали у нее эти вещицы и пропивали.
Нана имела право только на ежевечернюю порцию колотушек, после которой она
укладывалась на рваную простыню и всю
ночь дрожала под черной юбчонкой, служившей ей вместо одеяла. Нет, - эта
проклятая жизнь не могла вечно так
продолжаться, Нана не хотела гибнуть в этой дыре! С отцом она уже давно не
считалась. Когда отец пьянствует, как свинья,
то это уже не отец, а просто грязная скотина, от которой надо поскорее
избавиться. А теперь дочь постепенно утрачивала
любовь и к матери. Жервеза тоже стала пить. Она с удовольствием являлась к дяде
Коломбу за мужем, а в сущности за тем,
чтобы выпить. Пила она очень ловко, без всякого ломанья, совсем не притворяясь,
будто водка внушает ей отвращение, как
она это делала вначале. Теперь она опрокидывала стаканчики одним духом,
засиживалась в кабаке часами и, выходя оттуда,
еле держалась на ногах. Проходя мимо "Западни", и видя там свою мать, сидящую за
столиком среди пьяных и орущих
мужчин, Нана ощущала настоящее бешенство: молодежь не понимает, как можно любить
водку, она тянется совсем к другим
лакомствам. Нечего сказать, приятными картинами любовалась она по вечерам: отец
пьян, мать пьяна, сиди тут с ними в
богом проклятой, насквозь проспиртованной дыре, да еще без хлеба. Святая, и то
не выдержит. Если в один прекрасный день
она улизнет из дому, то родителям придется только признать свою вину, сознаться
в том, что они сами вытолкали ее на
улицу.
Как-то в субботу, вернувшись домой, Нана застала родителей в совсем
скотском виде. Пьяный отец храпел, развалившись
поперек кровати. Жерзеза, покачиваясь на стуле, мотала головой, устремив куда-то
в пустоту взгляд мутных, тревожных глаз.
Она даже забыла разогреть обед, - остатки рагу. Оплывшая свеча тускло освещала
мерзкое убожество каморки.
- Пришла, паскуда? - пробормотала Жервеза. - Хорошо же, сейчас отец тебе
покажет!
Нана не отвечала. Побледнев, она пристально разглядывала остывшую печь,
пустой стол, всю эту мрачную комнату; в ней
было что-то безнадежное, ужасное, - присутствие пьяной четы, дошедшей до полного
одичания, лишь усиливало это
впечатление. Не снимая шляпы, девушка обошла комнату, потом, стиснув зубы,
открыла дверь и вышла.
- Опять уходишь? - пробормотала мать, она не в с
...Закладка в соц.сетях
