Жанр: Драма
Западня
...х
бульварах, от Батиньоля до Бельвиля. Купо и
Лантье ходили в Батиньоль есть рубцы - там их подавали "по-канадски", в
маленьких кастрюльках. У подошвы Монмартра, в
ресторане "Бар-ле-Дюк" были лучшие устрицы во всем околотке. Иногда приятели
забирались и на вершину холма, в "Мулен
де-ла-Галет"; там они заказывали рагу из кролика. "Сирень" на улице Мартир
славилась телячьими головами, а в
ресторанчиках "Золотой Лев" и "Два Каштана" на шоссе Клиньянкур подавали такие
тушеные почки, что пальчики
оближешь. Но чаще всего приятели отправлялись влево, в сторону Бельвиля, в
хорошо им известные, испытанные,
пользовавшиеся доверием рестораны "Бургундский Виноградник", "Синий Циферблат" и
"Капуцин". Там можно было
заказывать все, что угодно, с закрытыми глазами. Пирушки устраивались потихоньку
от Жервезы, и на другой день, за
скучной домашней трапезой, приятели, вспоминая, говорили о них намеками. Однажды
в саду "Мулен де-ла-Галет" Лантье
пригласил к столику какую-то женщину. После десерта Купо ушел, оставив шапочника
с дамой.
Разумеется, одновременно и кутить и работать невозможно. После переселения
Лантье кровельщик, и раньше-то
отлынивавший от работы, вовсе забросил свое ремесло. Когда ему надоедало
слоняться без дела и он нанимался куда-нибудь,
шапочник разыскивал его на работе, поднимал насмех, издевался над тем, что он
висит на веревке, как копченый окорок, и
приглашал сойти вниз - пропустить рюмочку. Кончилось тем, что Купо совсем
забросил работу, выбился из колеи и стал
прогуливать по целым неделям. Да, знатные это были кутежи! Друзья обходили все
кабаки в квартале и напивались еще с
утра; в полдень они опохмелялись, к вечеру подкреплялись, а затем закатывались
куда-нибудь на всю ночь, и потом все уже
заволакивалось туманом, стаканчики опрокидывались один за другим, в глазах
плясали огни, похожие на плошки
иллюминаций, и, наконец, с последним глотком все проваливалось в темную яму.
Этот проклятый шапочник никогда не
напивался допьяна; он не мешал приятелю напиваться, а потом бросал его и
возвращался домой, как всегда вежливый и
любезный. Как бы он ни нагрузился, по нему ничего нельзя было заметить. Только
тот, кто очень хорошо знал его, мог бы
угадать это по его сузившимся глазам и усиленному ухаживанию за женщинами.
Напротив, кровельщик, напившись, делался
отвратительным. Теперь он уже не мог пить так, чтобы не нализаться вдрызг.
В первых числах ноября Купо запил и пропадал несколько дней; кончилась эта
история очень гадко и не только для него, а
и для других. Накануне он нашел работу. Лантье на этот раз проявил в высшей
степени благородные чувства: он
проповедовал, что труд облагораживает человека. Он даже нарочно встал
спозаранку, еще при лампе, чтобы проводить
товарища на работу. Он высокопарно заявил, что гордится тем, что его друг
достоин имени рабочего. Приятели вышли
вместе, но, дойдя до первого попавшегося открытого кабачка, решили выпить по
рюмочке сливянки. О, только по одной
рюмочке! Надо же спрыснуть бесповоротное, твердое решение взяться за ум! Перед
прилавком, прислонившись спиною к
стене, сидел на скамейке Шкварка-Биби и мрачно курил трубку.
- Э, да это Шкварка-Биби, - сказал Купо. - Что, старина, лень одолела?
- Да нет, - потягиваясь, ответил тот. - Просто мне до тошноты опротивели
хозяева... Вчера я бросил своего... Все они
сволочи, все мерзавцы...
И Шкварка-Биби выпил предложенную рюмочку сливянки. По-видимому, он так и
сидел здесь в ожидании угощения.
Лантье вступился за хозяев: им тоже иной раз несладко приходится, он-то это
знает, - сам вел дела. Да и рабочие тоже народ
аховый. Вечно ходят пьяные, работают спустя рукава, пропадают как раз на
половине заказа, а возвращаются, когда пропьют
все денежки. Вот, например, он знал одного парнишку, пикардийца, так у него была
страсть кататься на извозчиках.
Отработает, бывало, неделю, получит деньги и сейчас нанимает фиакр, да и
катается целыми днями. Вот так работничек!
Отделав рабочих, Лантье внезапно накинулся на хозяев! О, он все понимает, он
всякому режет правду в глаза! Хозяева тоже
хороши! Отвратительный народишко, бесстыжие эксплуататоры, обиралы всемирные!
Он-то, слава богу, может спать со
спокойной совестью, он всегда относился к своим рабочим по-дружески и не гонялся
за миллионной наживой, как другие.
- Пойдем, брат, - сказал он Купо. - Надо идти, мы можем опоздать.
Шкварка-Биби потащился за ними, размахивая руками. На улице чуть брезжило,
мутный свет расплывался над черной
мостовой. Накануне прошел дождь, воздух был совсем теплый. Только что погасли
газовые фонари. Улица Пуассонье, на
которой в узких проходах между домами еще реяла ночная мгла, наполнялась глухим
топотом толпы рабочих, спускавшихся
к центру. Купо нес за плечами мешок с инструментами и шел с решительным видом
человека, готового на все.
- Биби, - спросил он, оборачиваясь, - хочешь наняться на работу? Хозяин
просил меня привести товарища, если найду.
- Спасибо, - ответил Шкварка-Биби. - Я загулял... Ты Сапогу скажи, он вчера
искал работенки... Постой-ка, он, наверное,
здесь.
И действительно, дойдя до конца улицы, они нашли Сапога у дяди Коломба.
Несмотря на ранний час, "Западня" была ярко
освещена, газовые рожки пылали, ставни были сняты. Лантье остался у входа,
советуя Купо поторопиться, потому что у них
в запасе только десять минут.
- Как? Ты нанялся к этой скотине Бургиньону? - закричал Сапог, когда
кровельщик предложил ему пойти с ним. - Нет,
меня в эту дыру не заманишь. Лучше я зубы на полку положу до Нового года... Да
ты там и трех дней не пробудешь, правду
тебе говорю, попомни мое слово.
- Неужели уж так плохо? - с беспокойством спросил Купо.
- Хуже и быть не может... И пошевелиться не смей. Эта горилла все время
стоит за твоей спиной. А фасон держит, - слова
не скажи. Хозяйка тебя пьяницей честит, запрещает плевать в мастерской. Я их в
первый же вечер послал к чертовой матери.
- Ну, ладно, хорошо, что предупредил. Мне с ними не детей крестить...
Поработаю сегодня, попробую, что выйдет; а коли
вздумает приставать, я его так осажу вместе с его хозяйкой, что он своих не
узнает.
Кровельщик в благодарность за предупреждение потряс товарищу руку и хотел
было уйти, но Сапог рассердился. - Черт
побери, или уж нельзя и по стаканчику пропустить из-за этого Бургиньона? Или мы
уж больше не мужчины? Эта горилла
может и подождать минут пять, - черт его не возьмет! Лантье тоже вошел, чтобы
принять участие в выпивке, и все четверо
стали перед прилавком. Сапог, в рваных башмаках, в очень грязной блузе, в
приплюснутой, сдвинутой на затылок фуражке,
держал себя в "Западне" командиром и орал во всю глотку. Он недавно был
провозглашен императором пьяниц и королем
свиней за то, что съел салат из живых майских жуков и закусил дохлой кошкой.
- Ну ты, отравитель, - закричал он дяде Коломбу, - плесни-ка нам этой
желчи, твоей первосортной ослиной мочи!
Спокойный, одутловато-бледный дядя Коломб, в синей фуфайке, налил четыре
стаканчика, и молодцы опрокинули их
разом, чтобы жидкость не испарялась.
- Ничего, греет, - пробормотал Шкварка-Биби.
Сапог - этакое животное! - рассказал препотешную историю. В прошлую пятницу
он был так пьян, что приятели вмазали
см-у трубку в рот, залепив ее известкой. Другой бы от этого сдох, а он ничего,
только бахвалился.
- Угодно повторить, господа? - спросил дядя Коломб густым басом.
- Да, да, налейте, - сказал Лантье. - Я ставлю, моя очередь.
Разговор съехал на женщин. Шкварка-Биби ходил в воскресенье с женою к
тетке, в Монруж. Купо спросил его, как
поживает Почтовая Кляча, прачка из Шайо, хорошо известная всем посетителям
"Западни". Все уже собрались выпить, как
вдруг Сапог во всю глотку окликнул Лорилле и Гуже, проходивших мимо кабачка. Те
остановились в дверях, но войти
отказались. Кузнецу не хотелось пить. Цепочный мастер побледнел, задрожал, начал
судорожно ощупывать в карманах
золотые цепочки, потом усиленно закашлял и стал отговариваться, уверяя, что
рюмка водки для него - смерть.
- Вот тоже ханжи, - проворчал Сапог. - Наверное, накачиваются потихоньку.
Он отхлебнул из стаканчика и накинулся на дядю Коломба:
- Ах, старый хрен, да ты подменил бутылку!.. Меня, брат, не проведешь! Я
разом отличаю твою дрянную сивуху!
Тусклый свет наступающего дня уже проникал в "Западню". Хозяин потушил газ.
Купо защищал зятя; Лорилле не
виноват, он в самом деле не переносит водки. Кровельщик вступился даже за Гуже:
в конце концов если кузнец может
обходиться без выпивки, так это только его счастье. Он уже собрался было идти на
работу, но Лантье с величественным
видом важного господина прочел ему нотацию: прежде чем улепетывать, надо
угостить в свою очередь; нельзя же так
расставаться с товарищами, даже если ты и спешишь приступить к своим
обязанностям.
- Долго он еще будет морочить нам голову со своей работой? - закричал
Сапог.
- Значит, вы ставите? - спросил кровельщика дядя Коломб.
Купо заплатил. Теперь была очередь Шкварки-Биби. Он нагнулся к хозяину и
прошептал ему что-то на ухо. Тот медленно
покачал головой в знак отказа. Сапог сразу понял, в чем дело, и накинулся на
дядю Коломба. Ах, мразь этакая! Да как же он
смеет, мерзавец, так оскорблять человека? Да есть ли такой кабатчик, который бы
не отпускал в кредит? Стоит после этого
ходить в эту морильню, если тебя здесь еще и оскорбляют!
Хозяин невозмутимо покачивался, опершись огромными кулаками на край
прилавка.
- А вы одолжите ему денег, - вежливо сказал он. - Это будет проще.
- И одолжу, черт побери! - заорал Сапог. - На, Биби, заткни этой скотине
глотку! Сунь ему деньги, пусть он ими
подавится.
Раздражение пьяницы искало выхода. Вдруг он заметил, что Купо все еще
держит рабочий мешок за плечами. Он
накинулся на кровельщика:
- Да что ты, кормилица, что ли? Брось своего сосунка. Еще горб наживешь!
Купо помедлил с минуту, потом спокойно, точно после зрелого размышления,
опустил мешок на землю и сказал:
- Теперь я уже опоздал. Пойду к Бургиньону после завтрака. Скажу, что у
жены живот схватило... Послушайте, дядя
Коломб, я оставляю мешок с инструментом под этой скамейкой. В двенадцать часов я
зайду.
Лантье кивнул головой в знак одобрения. Работать нужно - никто с этим не
спорит, - но когда находишься в компании,
вежливость прежде всего. Все четверо уже слегка захмелели, и им не терпелось
напиться как следует; они нерешительно
переглядывались. И едва только выяснилось, что теперь они могут не разлучаться и
у них впереди целых пять часов, - все
сразу повеселели. Они похлопывали друг друга по плечу, называли уменьшительными
именами. Больше всех воодушевился
сразу помолодевший Купо; он с умилением поглядывал на приятелей и то и дело
восклицал: "Голубчики!" Хватили еще по
стаканчику и отправились в "Блоху", - маленький ресторанчик с бильярдом.
Шапочник покрутил было носом - заведение
было не из важных; простая сивуха продавалась там по франку литр, десять су два
стаканчика, а бильярд был до того загажен
пьяными посетителями, что шары прилипали к сукну. Но как только составилась
партия в бильярд, к Лантье вернулась вся
его снисходительность и веселость. Он в этом деле собаку съел, у него был
превосходный удар; при каждом карамболе он
гордо выпячивал грудь и вывертывал ногу.
Когда настал час завтрака, Купо пришла в голову превосходная мысль. Он
затопал ногами и закричал:
- Надо прихватить Соленую Пасть! Я знаю, где он работает... 'Мы потащим его
к тетке Луи и угостим соусом из телячьих
ножек.
Предложение было встречено с восторгом. Да, Соленая Пасть, он же Пей-додна,
наверно, не прочь поесть телячьих
ножек под соусом. Отправились. На улице была слякоть, моросил мелкий дождь, но
приятели уже были "под градусом",
грелись изнутри и даже не замечали, что их сверху спрыскивает. Купо привел
компанию на улицу Маркадэ, к заводику, на
котором работал Гуже. Но до обеденного перерыва оставалось еще добрых полчаса;
кровельщик дал какому-то мальчишке
два су и велел пойти в кузницу сказать Соленой Пасти, что его жена очень
заболела и просит мужа сейчас же прийти домой...
Кузнец появился немедленно. Он шел, нагло поглядывая по сторонам твердым,
невозмутимым взглядом, и, по-видимому,
чуял, что предстоит выпивка.
- Эй вы, шалопаи! - сказал он, завидев приятелей, притаившихся за воротами.
- Я сразу догадался... Ну, чем мы сегодня
закусываем?
Сидя у тетушки Луи и обсасывая косточки, они снова завели разговор о
хозяевах. Соленая Пасть, он же Пей-до-дна,
рассказывал, что у них идет спешный заказ, а потому хозяин сейчас стал
сговорчивее. Можно и опоздать к гудку, - ничего,
стерпит, не рассердится и еще рад будет, что хоть совсем-то кузнец не ушел. Да
никакой хозяин и не решится выгнать его,
Соленую Пасть, - другого такого мастера нипочем не достанешь. После ножек
принялись за омлет. Каждый пил из своей
бутылки. Тетушка Луи получала вино из Оверни - кроваво-красное, густое, хоть
ножом режь. Становилось весело, вино
ударило в голову.
- Да что он еще выдумал, этот аспид! - кричал Соленая Пасть за десертом. -
Подумайте только, колокол, повесил!
Колокол, точно мы ему рабы. Нет, черт возьми, пусть себе звонит! Провались я на
этом месте, если вернусь сегодня к
наковальне! Вот уже пять дней, как я надсаживаюсь около нее, пора и честь
знать!.. А вздумает пригрозить, - пошлю его к
дьяволу!..
- Придется мне вас покинуть, - важно сказал Купо. - Мне нужно идти на
работу, - дал слово жене... Ну, веселитесь, я
душой всегда с приятелями, вы сами знаете.
Кровельщика подняли на смех. Но у него был такой решительный вид, он так
твердо заявил, что идет к дяде:Коломбу за
инструментом, что все отправились провожать его. Придя в "Западню", Купо вынул
мешок из-под лавки, но не взвалил его на
плечи, а поставил перед собою, пока чокались и опрокидывали по стаканчику на
прощание. Пробило час, а компания все еще
угощалась. Тогда Купо, досадливо пнув мешок ногой, засунул его снова под лавку:
он мешает ему, путается тут под ногами,
не дает подойти к стойке. Да и чего канителиться, можно пойти к Бургиньону
завтра. Остальные так увлеклись спором о
заработной плате, что нисколько не удивились, когда Купо без всяких объяснений
предложил пройтись по бульвару, чтобы
размять ноги. Дождь перестал. На воздухе всех развезло: прошли каких-нибудь
двести шагов и вдруг осовели, размякли;
стало скучно, язык во рту не ворочался; машинально, даже не сговариваясь друг с
другом, свернули на улицу Пуассонье и
ввалились к Франсуа распить бутылочку. Право, надо было хватить для бодрости. На
улице такая тощища, грязь непролазная,
даже на эти полицейские морды на посту глядеть жалко. Лантье затащил товарищей в
отдельный кабинет - малюсенькую
комнатку с одним-единственным столом, отделенную от общей залы перегородкой с
матовыми стеклами. Он, Лантье, всегда
ходит в отдельные кабинеты - это гораздо приличнее. Разве им здесь не нравится?
Здесь чувствуешь себя как дома, можно не
стесняться, хоть спать ложись. Шапочник спросил газету, развернул ее и, нахмурив
брови, стал просматривать. Купо и Сапог
начали партию в пикет. На столе стояли две бутылки и пять стаканов.
- Ну, что там написано, в этой простыне? - спросил у шапочника ШкваркаБиби.
Лантье ответил не сразу.
- Я просматриваю отчет о заседании палаты, - сказал он наконец, не поднимая
глаз. - Ах, эти грошовые республиканцы,
эти левые! Бездельники! Разве народ выбирал их для того, чтобы они разводили
розовую водицу?.. Вот этот, например, верит
в бога и заводит шашни с министрами, с этими мерзавцами! Нет, если б меня
выбрали, я б поднялся на трибуну и сказал бы
просто: дермо!.. И все. Да, таково мое мнение.
- А про Баденгэ слышали? - сказал Соленая Пасть. - Говорят, он на днях
отхлестал жену по физиономии. Честное слово!
Прямо при всей свите. И без всякой причины. Подошел да и треснул. Говорят, он
был на взводе,
- Да ну вас с вашей политикой! - закричал Купо. - Почитайте-ка лучше из
происшествий... про убийства; это куда занятнее.
И, возвращаясь к пикету, он объявил терц от девятки и три дамы:
- У меня мусорный терц и три голубки... Везет мне на юбки!
Выпили по стаканчику. Лантье начал читать вслух:
- "Чудовищное преступление привело в ужас всех жителей Гальона (департамент
Сены и Марны). Сын убил отца лопатой,
чтобы украсть у него тридцать су..."
Все в ужасе ахнули. Вот уж кому следует отрубить голову! Они бы с
удовольствием поглядели на это! Да нет, для такого и
гильотины мало! Его надо на куски разрубить. Сообщение о детоубийстве тоже
возмутило их, но шапочник, человек строгой
морали, оправдывал мать, взваливая всю ответственность на соблазнителя: если бы
этот негодяй не наградил ее ребенком, не
пришлось бы ей бросать малютку в отхожее место. Но от чего они пришли в восторг,
- так это от подвигов маркиза де Т.,
который, возвращаясь с бала в два часа ночи, подвергся на бульваре Инвалидов
нападению трех бродяг. Он даже перчаток не
снял: двоих ударил головой в живот - они тут же и покатились, а третьего отвел
за ухо в полицию. Вот это молодчина!
Каково? Жаль, что аристократишка.
- Ну, слушайте теперь, - сказал Лантье, - перехожу к великосветской
хронике. "Графиня Бретиньи выдает старшую дочь за
молодого барона Валенсе, адъютанта его величества. Среди приданого имеется
больше чем на триста тысяч франков
кружев..."
- А нам-то какое дело? - прервал его Шкварка-Биби. - Кому интересно знать,
какого цвета у нее рубашки?.. Сколько бы у
нее ни было кружев, у этой девчонки, а все части тела у нее такие же, как и у
всякой другой.
Лантье собирался продолжать чтение, но Соленая Пасть, он же Пей-до-дна,
вырвал у него газету из рук, уселся на нее и
заявил:
- Нет, довольно... EOT ее место, пусть погреется... Бумага только на это и
годится.
Между тем Сапог, рассмотрев свои карты, с торжеством ударил кулаком по
столу. У него было девяносто три.
- У меня революция! - закричал он. - Квинт-мажор, пять обжор - все пасутся
на лужку!.. Ведь это двадцать, так? Затем
терц-мажор на бубнах - итого двадцать три; Да три быка - двадцать шесть; да три
лакея - двадцать девять; да три кривых -
девяносто два... Играю первый год республики - девяносто три!
- Продулся, старина! - закричали остальные кровельщику.
Потребовали еще две бутылки. Наливали стакан за стаканом и пьянели все
сильнее. К пяти часам напились вдрызг; Лантье
сидел молча и уже подумывал, как бы улизнуть. Он не любил, когда начинали реветь
без толку и плескать вино на пол. Тут
как раз Купо встал и объявил, что покажет "крестное знамение пьяницы". Сложив
пальцы, он поднес их ко лбу, потом к
правому, к левому плечу, затем к животу, произнося при этом Монпарнасс,
Менильмонт, Куртиль, Баньоле, а затем трижды
ткнул себя под ложечку и затянул: "Слава, слава, слава Пьянице". Тут все
захлопали, поднялся гвалт. Шапочник
воспользовался этим и спокойно ушел. Собутыльники даже не заметили его
отсутствия. У него у самого порядком шумело в
голове. Но, выйдя на улицу, он встряхнулся, оправился, принял свой обычный
самоуверенный вид и не спеша зашагал домой.
Дома он рассказал Жервезе, что Купо загулял с приятелями.
Прошло два дня, Купо не возвращался. Он кутил где-то в квартале, но где
именно, было неизвестно. Его видели и у
тетушки Баке, и в "Бабочке", и в кабачке "Кашляющий Карапузик". Но одни
говорили, что он пьянствует в одиночку, а
другие, что с ним целая компания в восемь или девять человек, и все такие же
пьяницы, как и он. Жервеза покорно пожимала
плечами. Господи, приходится привыкать ко всему! Она никогда не бегает за мужем,
а если случайно замечает его в кабаке,
то нарочно отходит подальше, чтобы не злить его. Она только поджидает его
возвращения, а ночью прислушивается, не
храпит ли он под дверью, - случалось, что Купо засыпал на куче мусора, на
скамейке, среди какого-нибудь пустыря или даже
прямо в канаве; а чуть свет, еще не протрезвившись после вчерашнего, он снова
принимался за свое непробудное пьянство;
он стучал в запертые ставни еще не открывшихся питейных заведений, опохмелялся,
опрокидывал стаканчик - другой, и
опять все начиналось сначала: хождения из одного кабака в другой, приятелисобутыльники,
с которыми он то расставался,
то снова встречался, - и улицы опять начинали плясать перед его глазами.
Спускалась ночь, снова занимался день, а у него
только одно и было на уме - пить, пить, до бесчувствия, свалиться, обеспамятев,
проспаться и снова пить. Когда он так
запивал, остановить его было нельзя. На следующий день после исчезновения Купо
Жервеза все-таки сходила в "Западню"
дяди Коломба справиться о муже. Кровельщик появлялся там раз пять, а где он
теперь, - никто не знал. Жервеза так и ушла
ни с чем, только захватила его инструменты, все еще валявшиеся под скамейкой.
Вечером Лантье, видя, что Жервеза расстраивается, предложил ей отправиться
для развлечения в кафешантан. Сначала
она отказалась: ей было не до веселья. Если бы у нее было спокойно на душе, она
приняла бы предложение, потому что
шапочник сделал его очень просто и, по-видимому, без всяких задних мыслей.
Казалось, он и в самом деле сочувствует ей и
относится к ней чуть ли не по-отечески. Никогда еще Купо не пропадал по двое
суток подряд. Каждые десять минут Жервеза,
не выпуская из рук утюга, подходила к двери и выглядывала на улицу - не идет ли
муж. Ей не сиделось на месте, - "точно у
меня какой-то зуд в теле", - говорила она. А впрочем, если даже Купо и попал под
колеса или сломал себе шею, ей нисколько
его не жалко! Нет, у нее не осталось ни капли чувства к этому грязному негодяю.
И потом, право же невыносимо все время
гадать, - вернется он или не вернется! Когда на улицах зажглись газовые фонари,
Лантье снова завел речь о кафешантане, и
Жервеза согласилась. В конце концов слишком глупо отказывать себе в
удовольствии, когда муж бражничает трое суток
подряд. Если он не возвращается, то и она тоже уйдет. Да пропади все пропадом,
осточертела ей эта проклятая жизнь! Пусть
хоть вся прачечная сгорит - наплевать!
Пообедали на скорую руку. В восемь часов Жервеза сказала мамаше Купо и
Нана, чтобы они укладывались спать, а сама
ушла под руку с шапочником. Прачечную заперли. Жервеза вышла через двор и отдала
ключ от квартиры г-же Бош,
попросив ее уложить "этого борова", если он вернется. Шапочник, насвистывая,
поджидал у ворот. Он принарядился.
Жервеза тоже надела шелковое платье. Они тихонько шли по тротуару и, попав в
толпу, прижимались друг к другу. Когда
они входили в яркую полосу света, падавшую из окна какой-нибудь лавочки, видно
было, что они улыбаются и тихо
разговаривают.
Кафешантан находился на бульваре Рошешуар. Это было старое маленькое кафе с
дощатой пристройкой во дворе. Сверху
и по бокам вход был освещен маленькими стеклянными плошками. На деревянных
щитах, поставленных прямо на тротуаре,
около канавы, были наклеены длинные афиши.
- Вот мы и пришли, - сказал Лантье. - Сегодня выступает модная певица
мадемуазель Аманда.
Но тут он заметил Шкварку-Биби, который тоже читал афишу. Под глазом у Биби
красовался большой синяк. Очевидно,
вчера кто-то хватил его кулаком.
- А Купо? - спросил шапочник, оглядываясь по сторонам. - Вы, значит,
потеряли Купо?
- О, уже давно, со вчерашнего дня, - отвечал Биби. - Они затеяли свалку у
тетушки Баке. А я не люблю потасовок... Ведь
скандал вышел у них из-за гарсона тетушки Баке, он с нас хотел два раза получить
за одну бутылку... Ну, я и удрал, пошел
всхрапнуть маленько.
Биби все еще зевал, хотя проспал целых восемнадцать часов. Впрочем, он
успел вполне протрезвиться. Вид у него был
отупевший, сонный; старая куртка была вся покрыта пухом: очевидно, он спал в
постели, не раздеваясь.
- Так, значит, вы не знаете, где мой муж? - спросила прачка.
- Нет, не имею ни малейшего понятия... Мы ушли от тетушки Баке в пять
часов. Вот все, что я знаю... Может быть, он
спустился вниз по улице. Да, да, я, кажется, даже видел, как он входил в
"Бабочку" с каким-то извозчиком..; Экая дурь! Бить
его надо! Смертным боем бить.
Лантье и Жервеза провели в кафешантане очень приятный вечер. Часов в
одиннадцать, когда все кончилось, они не
торопясь вернулись домой. Чуть-чуть пощипывал морозец. Публика кучками
расходилась по домам. Какие-то девчонки
покатывались от хохота, укрывшись под деревом; мужчины, стоявшие рядом,
отпускали по их адресу шуточки. Лантье
мурлыкал одну из песенок мадемуазель Аманды: "У меня в носу щекочет".
Возбужденная и как будто слегка опьяневшая,
Жервеза подтягивала ему. Ей было очень жарко. Два бокала вина, которые она
выпила, ударили ей в голову; а потом
табачный дым и толпа, и этот запах ресторана подействовали на нее одуряюще.
Мадемуазель Аманда произвела на нее очень
сильное впечатление. Сама Жервеза ни за что не решилась бы выступить перед
публикой в таком виде. Хотя надо отдать
справедливость этой красотке - фигура у нее замечательная, а кожа - прямо
позавидовать можно. И Жервеза с чувственным
любопытством слушала Лантье, сообщавшего о певице разные подробности; говорил он
с таким видом, точно был очень
близко знаком с нею.
- Все спят, - сказала Жервеза, позвонив уже три раза и все-таки не
добудившись Бошей.
Ворота открылись, но под аркой было темно. Жервеза постучала в окошко
дворницкой, чтобы получить ключи, но
заспанная привратница что-то начала кричать ей, а что - она сначала никак не
могла расслышать. Потом она, наконец,
поняла, что Пуассон привел Купо в ужасном виде и что ключ, вероятно, торчит в
замке.
- Тьфу, пропасть! - пробормотал Лантье, когда они вошли в комнату. - Что он
тут наделал! Сущая зараза!
И в самом деле смрад стоял ужасный. Отыскивая спички, Жервеза то и дело
попадала ногой в скользкие лужи. Наконец
она зажгла свечу, и глазам их представилось редкостное зрелище. Купо, повидимому,
выворотило наизнанку; он загадил всю
комнату, измазал постель, ковер; даже комод весь был забрызган рвотой. Сам он,
свалившись с кровати, на которую его
уложил Пуассон, храпел на полу, посреди собственной блевотины. Он весь вывалялся
в ней, к
...Закладка в соц.сетях
