Жанр: Драма
Западня
...инуты, как она увидела старый
сундук, и на нее пахнуло прошлым, давно забытой первой любовью; кивнув головой,
она указала мужчинам на стаканы.
- И то правда, - сразу успокоившись, сказал Лантье. - За ваше здоровье.
- За ваше, - ответили Бош и Пуассон, чокаясь с ним. Между тем Боша охватило
беспокойство. Он поеживался,
ерзал на стуле и косился на полицейского.
- Слушайте-ка, господин Пуассон, - проговорил он наконец, - ведь это все
между нами? Мало ли на что можно поглядеть,
или что можно сказать в своей компании...
Но Пуассон не дал ему докончить. Он приложил руку к сердцу, как бы говоря,
что все будет погребено тут. Конечно, он не
пойдет доносить на друзей. Тут пришел Купо. Распили еще бутылочку. Затем Пуассон
проскользнул через двор на улицу и
снова с невозмутимой важностью мерно зашагал по тротуару.
Вначале все у Купо шло вверх дном. Правда, у Лантье была отдельная комната
со своим ходом и своим ключом, но так
как в последнюю минуту было решено не заделывать двери в комнаты Купо, то
шапочник чаще ходил через прачечную.
Грязное белье тоже причиняло Жервезе множество неудобств, потому что муж и не
думал приниматься за обещанный ящик.
Приходилось рассовывать белье кучками по разным уголкам и, главным образом, под
кровать, что было очень неприятно в
жаркие летние ночи. Каждый вечер, нужно было постилать для Этьена на полу в
прачечной, и это тоже было очень неудобно.
Иной раз работа затягивалась, и тогда мальчик, дожидаясь, пока уйдут работницы,
дремал на стуле. Один механик в Лилле,
бывший хозяин Гуже, искал учеников, и когда кузнец предложил Жервезе отправить к
нему Этьена, она охотно пошла на это,
тем более что мальчик и сам упрашивал ее согласиться: дома жилось несладко, и
ему хотелось вырваться на свободу.
Жервеза только боялась, что Лантье не отпустит ребенка. Ведь он для того и
перебрался к ним, чтобы быть поближе к сыну,
и вряд ли захочет расстаться с ним через две недели после переселения. Однако,
когда она робко заговорила об этом, он
вполне одобрил проект и сказал, что молодому рабочему полезно попутешествовать.
В день отъезда Этьена Лантье прочел сыну целую лекцию о его правах,
поцеловал его и напыщенным театральным тоном
произнес:
- Запомни: производитель - не раб; а тот, кто ничего не производит, -
трутень.
Мало-помалу жизнь в доме вошла в колею; все утряслось и постепенно
подчинилось новому порядку. Жервеза привыкла к
тому, что грязное белье валяется кучами во всех углах, что Лантье постоянно
мелькает перед глазами. Шапочник попрежнему
рассказывал, что вот-вот его пригласят руководить великолепной
фабрикой. Время от времени он принаряжался,
причесывался, надевал крахмальное белье и исчезал на целый день и даже на целую
ночь. Утром он возвращался,
притворяясь измученным, разбитым, точно он круглые сутки вел какие-то важные
переговоры, обсуждал какие-то
неотложные дела. По правде же говоря, он просто бездельничал. О, ему не грозила
опасность натереть себе мозоли на руках!
Вставал он обычно около десяти часов и после завтрака, если погода была хорошая,
отправлялся гулять, а в дождливые дни
сидел в прачечной и читал газету. Лантье чувствовал себя посреди юбок, как рыба
в воде; он льнул к бабам, с наслаждением
слушал их шуточки, подбивал их на непристойные разговоры, хотя сам всегда
старался выражаться изысканно. Поэтому ему
очень нравилось тереться здесь около прачек. Слушая Клеманс, он нежно улыбался и
пощипывал свои темные усики, а та так
и старалась перед ним, загибала словечки. В этой жаркой комнате, где полуголые
женщины, обливаясь потом, работали
утюгами, где грудами валялось женское белье, собранное со всего квартала, стоял
запах, чем-то напоминавший Лантье
спальню. Прачечная казалась ему уютным уголком, долгожданным приютом лени и
неги.
В первое время Лантье столовался в ресторанчике Франсуа, на углу улицы
Пуассонье. Но три, а то и четыре раза в неделю
он обедал у Купо и в конце концов предложил им взять его в нахлебники, пообещав
платить по пятнадцати франков каждую
субботу. После этого он уже окончательно водворился в доме и даже почти совсем
перестал выходить на улицу. С утра до
ночи он расхаживал, в одном жилете, из прачечной в заднюю комнату и обратно,
распоряжался, покрикивал, даже
объяснялся с клиентками и чуть ли не вел все хозяйство. Вино из погребка Франсуа
надоело Лантье, и он уговорил Жервезу
покупать вино у Вигуру, мужа угольщицы. Он сам вместе с Бошем ходил заказывать
вино и кстати щипал толстую
угольщицу. Потом он нашел, что в булочной Кодлу плохо выпекают хлеб, и стал
посылать Огюстину в "Венскую булочную"
Майера, в предместье Пуассоньер. Лантье переменил также и бакалейщика Леонгра и
оставил только толстого мясника
Шарля с улицы Полонсо: они сходились в политических убеждениях. Через месяц
Лантье уже требовал, чтобы все
решительно готовилось на прованском масле. Клеманс, подшучивая над ним,
говорила, что недаром у этого провансальца
такие масляные глаза. Он сам жарил себе яичницу, причем поджаривал ее с обеих
сторон, как блин, и высушивал до того, что
она делалась тверже сухаря. Он следил за мамашей Купо, когда та жарила
бифштексы, и заставлял ее пережаривать их, так
что они делались жесткими, как подошва. Во все кушанья он совал чеснок,
сердился, когда в салат нарезали укроп и другую
зелень, и кричал, что это сорняки, что между ними может попасться и ядовитое
растение. Но любимейшим блюдом Лантье
был суп из вермишели, чрезвычайно густой. В этот суп он вливал полбутылки
прованского масла. Только он да еще Жервеза
и могли есть этот суп; остальные, коренные парижане, отважившись однажды
попробовать его, поплатились жестоким
расстройством желудка.
Вскоре Лантье стал вмешиваться и в семейные дела. Лорилле не хотели платить
мамаше Купо десять франков в месяц и
постоянно увиливали от этого. Шапочник заявил, что можно притянуть их за это к
суду. Что, смеются они, что ли? Они
обязаны платить эти десять франков! Он сам поднялся к Лорилле и потребовал
десять франков так решительно и учтиво, что
цепочный мастер не посмел отказать. Тогда и г-жа Лера начала выплачивать матери
свою долю. Старуха готова была
целовать Лантье руки, тем более, что когда у нее выходили столкновения с
невесткой, он играл роль судьи и посредника
между ними. Жервеза, случалось, под сердитую руку покрикивала на свекровь, и та
уходила, ложилась на свою кровать и
плакала. Лантье читал наставления им обеим, говорил, что никому не интересно
слушать их ссоры, и в конце концов
заставлял их мириться. Он находил также, что Нана дурно воспитывается. В этом он
не ошибался. Когда отец шлепал
девчонку, мать заступалась за нее, а когда, мать в свою очередь принималась
кричать на нее, отец устраивал сцену. Нана
была в восторге, что родители ссорятся из-за нее, прекрасно знала, что ей все
сходит с рук, и проказничала напропалую.
Теперь она вздумала бегать в кузницу, напротив. Она проводила там целые дни,
качалась на оглоблях телег, исчезала с целой
ватагой мальчишек в глубине грязного двора, слабо освещенного красным пламенем
горна, а потом с визгом выскакивала
оттуда, растрепанная, перепачканная; а за ней бежала куча сорванцов, как будто
всю эту сопливую команду выпроводили
оттуда молотами. Один Лантье имел некоторое влияние на Нана. Но она обычно умела
обойти его. Эта паршивая девчонка
кокетничала с Лантье, прохаживалась перед ним, раскачивая бедрами, как взрослая
женщина, и искоса поглядывая на него
своими порочными глазами. В конце концов шапочник взялся воспитывать Нана: он
учил ее танцевать и говорить на южном
жаргоне.
Так прошел год. Соседи думали, что у Лантье есть капиталец, иначе трудно
было объяснить, как ухитряются Купо жить на
широкую ногу. Конечно, Жервеза продолжала зарабатывать, но теперь ей приходилось
кормить двух бездельников и дохода
с заведения не хватало. Кроме того, прачечная приходила в упадок, клиентов
становилось все меньше, и работницы с утра до
вечера били баклуши. По правде говоря, Лантье не платил ни единого су ни за
квартиру, ни за стол. В первые месяцы он еще
давал кое-что, но потом стал отделываться одними обещаниями расплатиться за все
сразу, когда получит крупную сумму.
Жервеза не смела требовать с него ни сантима. Она забирала в кредит хлеб, вино,
мясо. Счета росли, каждый день сумма ее
долга увеличивалась на три-четыре франка. Жервеза не заплатила ни мебельщику, ни
трем приятелям Купо: каменщику,
маляру и столяру. Все они уже начинали ворчать, да и в лавках к хозяйке
прачечной относились теперь далеко не так
любезно, как раньше. Но Жервеза точно взбесилась - долги росли, а она, как
нарочно, покупала самые дорогие вещи и, с тех
пор как перестала платить, ни в чем себе не отказывала. Сама по себе она была
очень честной: с утра до вечера она мечтала,
что заработает кучу денег (каким образом, - она и сама не знала) и расплатится
сразу со всеми своими кредиторами, - будет
горстями раздавать им стофранковики. Она разорялась и, по мере разорения, все
хвастливее говорила о будущем расширении
своего дела. Однако в середине лета -пришлось отпустить Клеманс, потому что на
двух работниц не хватало ни дела, ни
денег, и Клеманс приходилось по целым неделям ожидать уплаты жалованья. При всем
этом разорении Купо и Лантье
отъедались как на убой. Оба молодчика жрали доотвала и жирели на развалинах
прачечной; они проедали ее и при этом
уговаривали друг друга есть побольше; а за сладким они посмеивались, похлопывали
себя по животу, чтобы лучше
переварить пищу, и рассказывали разные смешные истории.
Все пересуды в квартале теперь постоянно вертелись вокруг одного
чрезвычайно важного вопроса: стал ли Лантье снова
любовником Жервезы. Мнения на этот счет расходились. По словам Лорилле, Хромуша
из кожи лезла вон, чтобы снова
завлечь Лантье, но он на нее внимания не обращал, - она для него слишком стара,
у него были на стороне девчонки посвежее.
Боши, напротив, были уверены, что в первую же ночь, как только этот простофиля
Купо захрапел, прачка отправилась к
своему бывшему любовнику. Но так или иначе, а дело тут нечисто. Впрочем, в каком
семействе нет грязи? Бывает и хуже.
Так что соседи под конец окончательно примирились с этим супружеством втроем,
стали находить его вполне естественным
и даже весьма благопристойным, потому что у Купо никогда не дрались и все было
очень прилично. Чего же больше? Если
попробовать сунуть нос в семейные дела других обитателей квартала, то, пожалуй,
наглядишься такого, что тошно станет. А
Купо, по крайней мере, славные люди. Они копошатся втроем в своей норе, едят,
опят (хотя бы и вместе) и не мешают жить
соседям. Кроме того, весь квартал был прямо пленен изящными манерами Лантье. Ни
у одной сплетницы язык не
поворачивался осудить этого обольстителя. Мало того: когда зеленщица уверяла
хозяйку харчевни, что никакой связи между
Лантье и Жервезой нет, - ведь в конце концов никто ничего не знал! - та даже
огорчалась, потому что эта связь придавала
интерес семейству Купо.
А Жервеза жила совсем спокойно и вовсе не думала об этих пакостях. Дошло до
того, что ее стали называть бессердечной.
Родные не понимали, как она может быть такой злопамятной. Г-жа Лера, большая
охотница впутываться в любовные
истории, приходила каждый вечер, утверждала, что Лантье неотразим, и клялась,
что даже самая неприступная женщина не
устоит перед ним. Г-жа Бош говорила, что если бы ей было на десять лет меньше,
так она не поручилась бы и за свою
собственную добродетель.
Вокруг Жервезы словно затевался какой-то тайный заговор; настойчиво,
полегоньку ее подталкивали, сводили с Лантье,
как будто все женщины сразу почувствовали бы удовлетворение, столкнув ее,
наконец, с любовником. Но Жервеза только
удивлялась и не находила в Лантье ничего особенно соблазнительного. Конечно, он
изменился к лучшему: всегда теперь
ходит в пальто, часто бывает в кафе на всяких политических собраниях, - ну койчему
и научился. Но она-то знает его, как
свои пять пальцев, видит его насквозь, видит в нем кой-что такое, от чего у нее
иной раз мороз по коже подирает. Наконец,
если он так нравится другим, почему бы им самим не попытать счастья? Такой совет
Жервеза дала однажды Виржини,
которая особенно усердствовала в этом деле. Тогда г-жа Лера и Виржини, чтобы
возбудить ревность Жервезы, начали
рассказывать ей, что Лантье уже давно путается с Клеманс. Да, Да, она просто не
замечала, но как только она выходила из
дому, шапочник сейчас же уводил Клеманс к себе в комнату. А теперь их встречают
вместе; наверное, он бывает у нее.
- Ну и что же? - сказала Жервеза чуть дрогнувшим голосом. - Мне-то что за
дело?
И она посмотрела в желтые глаза Виржини, в эти кошачьи глаза, вспыхивающие
золотыми искорками. Значит, эта
женщина все еще злобится на нее? Зачем она старается разжечь в ней ревность? Но
Виржини сделала невинное лицо и
сказала:
- Конечно, вам до этого нет дела... Но только вам следовало бы посоветовать
ему оставить эту девку в покое. Он нарвется
с ней на неприятности.
Хуже всего было то, что Лантье, чувствуя эту поддержку, очень изменился в
обращении с Жервезой. Теперь, прощаясь
или здороваясь с нею, он задерживал ее руку в своей, он смущал ее пристальным,
наглым взглядом, в котором она ясно
читала, что ему нужно. Проходя мимо нее, он прикасался к ней коленом или садился
позади нее и, словно желая убаюкать,
дул ей в шею. Однако пока что Лантье выжидал и не отваживался действовать
открыто, хотя бы попросту обнять ее. Но както
раз вечером, оставшись вдвоем с Жервезой, он, не говоря ни слова, толкнул ее,
притиснул к стене в глубине прачечной и
попытался поцеловать. В эту минуту в комнату с улицы вошел Гуже. Жервеза стала
отбиваться и высвободилась. Все трое
начали спокойно разговаривать, как будто ничего и не случилось. Гуже был страшно
бледен и сидел понурившись. Ему
казалось, что он помешал им, что Жервеза отбивалась только для вида.
На следующий день Жервеза была так расстроена, чувствовала себя такой
несчастной, что не могла работать, платка
носового не в состоянии была выгладить. Ей во что бы то ни стало нужно было
увидеть Гуже, объяснить ему, каким образом
Лантье прижал ее к стене. Но с тех пор, как Этьен уехал в Лилль, она уже не
осмеливалась ходить в кузницу, потому что
Соленая Пасть, он же Пей-до-дна, встречал ее ехидными шуточками. Все же после
завтрака она не выдержала, взяла пустую
корзину и ушла, сказав, что ей надо сходить за бельем к заказчице на улицу ПортБланш.
Придя на улицу Маркадэ, Жервеза,
в надежде на случайную встречу с Гуже, стала тихонько прохаживаться перед
заводиком. Гуже, без сомнения, ждал ее,
потому что не прошло и пяти минут, как он будто бы ненароком вышел на улицу.
- Белье относили? - силясь улыбнуться, спросил Гуже. - А теперь домой?..
Он сказал это только для того, чтобы не молчать, - Жервеза как раз шла в
обратную сторону от улицы Пуассонье. И они,
не берясь под руку, пошли рядом к Монмартру. Должно быть, у обоих была одна
мысль: уйти подальше от завода, чтобы не
подумали, будто они назначили свидание у ворот. Понурив голову, шли они по
изрытой мостовой, а кругом стоял
несмолкаемый гул от фабрик. Потом, пройдя шагов двести, они все также молча и
совершенно естественно, точно
сговорившись заранее, свернули налево и выбрались на пустырь. Это была узкая
зеленая полоска земли между лесопильней и
пуговичной фабрикой. Кое-где виднелись желтые пятна выгоревшей травы;
привязанная к колышку коза, блея, ходила
кругом; подальше лежал пень, весь выкрошившийся на солнце.
- Право, здесь точно в деревне, - прошептала Жервеза. Они уселись на пень.
Прачка поставила корзину на землю.
Перед ними возвышался Монмартр, где все выше и выше громоздились рядами
серые и желтые дома; среди чахлой
зелени виднелись деревья. А стоило лишь немножко запрокинуть голову, и взгляду
открывалось безбрежное небо,
перерезанное на севере грядою легких облачков. Но яркий свет слепил глаза, Гуже
с Жервезой опустили головы и смотрели в
белесоватую даль, где лежали окраины, а больше всего на белый дымок, клубами
вырывавшийся из тонкой трубы лесопилки.
Казалось, тяжелое дыхание лесопилки облегчало их стесненные сердца.
- Да, - сказала смущенная долгим молчанием Жервеза, - я шла по делу, я
шла...
Она так жаждала этого объяснения, - и вот теперь не могла решиться. Ей было
очень стыдно. А между тем она прекрасно
понимала, что оба они пришли сюда именно для того, чтобы поговорить о вчерашнем
случае; да они уже и говорили, -
говорили без слов. То, что произошло вчера, тяжелым гнетом лежало у них на
сердце.
Охваченная страшной тоской, Жервеза начала со слезами на глазах
рассказывать об агонии г-жи Бижар, стиравшей на ее
мастерскую и умершей сегодня утром в ужасных мучениях.
- Это все оттого, что Бижар пнул ее ногой, - тихо и монотонно говорила
Жервеза. - Весь живот у нее вздулся. Он, наверно,
раздавил ей что-нибудь внутри. Боже мой, она мучилась целых три дня... Да,
такого злодея, пожалуй, не найдешь и на
каторге среди самых отборных негодяев. Но суду не до того, ему некогда
заниматься каждой бабой, которую муж заколотил
до смерти... Пинком больше, пинком меньше - что за важность! Это каждый день
случается. Да и сама она, бедняжка, чтобы
спасти мужа от эшафота, уверяла, что повредила себе живот, ударившись о
лоханку... Она кричала всю ночь, пока не умерла.
Кузнец молчал, судорожно выдергивая траву целыми пучками.
- Всего только две недели, как она отняла от груди своего младшенького,
Жюля, - продолжала прачка. - Да это еще
счастье, - по крайней мере ребенок не будет страдать... Зато теперь у Лали на
руках два младенца, а ведь ей всего восемь лет,
и какая она серьезная и рассудительная - настоящая мать им. Отец и ее избивает
до полусмерти... Да, видно, некоторые люди
только для того и родятся, чтоб мучиться.
Гуже поглядел на Жервезу и вдруг сказал:
- Как вы меня вчера огорчили, ах, как огорчили!
Губы его дрожали. Жервеза побледнела и стиснула руки. Он продолжал:
- Я знаю, так и должно было случиться... Но почему вы не признались мне,
почему не рассказали, как обстоит дело? Ведь
я-то воображал...
Он не мог говорить. Жервеза встала. Она поняла, что Гуже поверил сплетням
соседок, что он считает ее любовницей
Лантье, и, протянув руки, закричала:
- Нет, нет, клянусь вам, нет!.. Он меня схватил, хотел поцеловать- это
правда; но он даже и не коснулся, не дотронулся до
моего лица. И это он в первый раз осмелился... Я вам чем хотите поклянусь -
жизнью, детьми, всем самым святым для меня.
Но кузнец покачал головой. Он не верил: ведь женщины всегда отрицают правду
в таких случаях. Тогда Жервеза стала
вдруг очень серьезной, она заговорила медленнее:
- Вы знаете меня, господин Гуже, я никогда не была лгуньей... Ну так вот,
даю вам честное слово, что ничего не было... И
никогда не будет. Слышите? Никогда! Если бы это случилось, я считала бы себя
последней из последних, я не стоила бы
дружбы такого честного человека, как вы.
Ее лицо, когда она говорила это, было так прекрасно, полно такой
искренности, что Гуже поверил. Он взял ее за руку и
усадил. Теперь он дышал свободно, у него все ликовало в душе. В первый раз он
вот так держал и крепко сжимал ее руку.
Они молчали. В небе, как стая белых лебедей, медленно плыли облака. Коза в углу
пустыря повернулась к сидящим людям:
она глядела на них и через долгие, равномерные промежутки тихо-тихо блеяла. И не
разнимая рук, растроганные, они
смотрели затуманенными глазами вдаль, на белесоватые склоны Монмартра,
выступавшие среди высокой чащи фабричных
труб на горизонте, на унылые, пропыленные предместья. Зеленые палисадники темных
кабачков умиляли их до слез.
- Ваша матушка сердится на меня, я знаю, - тихо сказала Жервеза. - Уж вы не
спорьте... Мы столько вам должны!
Но Гуже рассердился и заставил ее замолчать. Он так тряхнул ей руку, что
чуть не оторвал. Он не хотел, чтобы Жервеза
упоминала о деньгах. Потом, помедлив, он робко заговорил:
- Послушайте, я уже давно об этом думаю, я хочу предложить вам... Вы
несчастливы. Матушка уверяет, что ваши дела
плохи...
Гуже остановился, слегка задыхаясь.
- Так вот что. Давайте уедем вместе.
Жервеза глядела на него, сначала даже не понимая смысла его слов,
застигнутая врасплох этим внезапным объяснением в
любви, о которой до сих пор Гуже даже заикнуться не смел.
- Как так? - спросила она.
- Да, мы могли бы с вами уехать, - опустив голову, продолжал он, - и
поселиться где-нибудь подальше. Ну, хотя бы в
Бельгии. Бельгия мне почти что родина... Оба работали бы... Мы бы хорошо
зажили...
Жервеза вся вспыхнула. Если бы Гуже схватил ее и поцеловал, ей, пожалуй,
было бы не так стыдно. Господи боже, вот
чудак! Предлагает похитить ее, совсем как в книжке, в каком-нибудь романе или
как у благородных господ, в высшем свете.
Видала она, как рабочие ухаживают за замужними женщинами! Они их даже в Сен-Дени
не увозят; все устраивается тут же,
на месте - и как просто!
- Ах, господин Гуже, господин Гуже... - прошептала Жервеза, не зная, что
сказать.
- И жили бы мы вдвоем, только вдвоем, - продолжал Гуже. - Понимаете, чужие
люди меня стесняют. Когда я люблю когонибудь,
мне тяжело видеть этого человека с другими.
Но Жервеза уже пришла в себя. Она заговорила с рассудительным видом:
- Нет, господин Гуже, это невозможно. Это было бы очень дурно... Ведь я
замужем. У меня дети... Я знаю, что вы хорошо
ко мне относитесь и что я вас огорчаю. Но только нас все равно загрызла бы
совесть, мы не нашли бы счастья... Я тоже
люблю вас, слишком люблю, чтобы позволить вам наделать глупостей... А это
глупости... Нет, право, пусть лучше все
останется по-прежнему. Мы уважаем и понимаем друг друга. Это очень много
значит... Сколько раз меня это поддерживало.
Когда люди в нашем положении остаются честными, они сами себя этим
вознаграждают.
Туже слушал, покачивая головой. Ему нечего было возразить, она была права.
И вдруг среди бела дня он схватил ее, изо
всех сил прижал к груди и с какой-то яростью поцеловал в шею, точно хотел
откусить от нее кусок. Потом сразу выпустил ее,
ничего больше не домогаясь и не говоря о своей любви. Жервеза оправила платье,
она не сердилась: она понимала, что это
маленькое удовольствие заслужено ими.
Кузнец, весь дрожа, отодвинулся, чтобы не поддаться соблазну и не схватить
ее снова в свои объятия. Он встал на колени
и, не зная, чем бы занять руки, стал рвать одуванчики и бросать их к ней в
корзину. Здесь, среди побуревшей травы, росли
замечательные желтые одуванчики. Мало-помалу это занятие успокоило и увлекло
его. Заскорузлыми от работы руками
кузнец осторожно срывал и бросал цветок за цветком; его кроткие глаза, похожие
на глаза доброй собаки, смеялись, когда
ему удавалось попасть в корзинку. Успокоившаяся, повеселевшая Жервеза сидела,
прислонившись к пню. Мощное дыхание
паровой лесопилки заглушало ее слова, и ей приходилось повышать голос, чтобы
Гуже мог расслышать ее. Когда они шли с
пустыря рядышком, разговаривая об Этьене, которому очень нравилось в Лилле,
корзина Жервезы была полна одуванчиков.
В глубине души Жервеза боялась Лантье и вовсе не была так уверена в себе,
как говорила. Конечно, она твердо решила,
что не позволит ему и пальцем до нее коснуться, но все-таки боялась поддаться
своей всегдашней слабости, - той
уступчивости, той мягкости, которая заставляла ее делать все, чего от нее хотели
другие. Впрочем, Лантье не возобновлял
попыток. Он несколько раз оставался с ней наедине и не трогал ее. Кажется,
теперь он ухаживал за сорокапятилетней, но
прекрасно сохранившейся хозяйкой харчевни. Чтобы успокоить Гуже, Жервеза
неоднократно заводила при нем разговор об
этой женщине. Когда Виржини и г-жа Лера принимались превозносить Лантье, Жервеза
отвечала, что она не в восторге от
него, но он прекрасно может обойтись без ее поклонения, потому что все соседки
от него без ума.
Купо направо и налево твердил всем в квартале, что Лантье его друг,
истинный друг. Пусть про них болтают что угодно,
он, Купо, плюет на эти сплетни, он уверен в честности своего друга. Когда по
воскресеньям они выходили втроем на
прогулку, Купо заставлял жену и шапочника идти впереди под ручку, назло соседям,
а сам посматривал на встречных,
готовясь при малейшей насмешке съездить по морде. Правда, он находил, что Лантье
малость фатоват и любит вертеться
перед зеркалом, отпускал шуточки по поводу того, что Лантье умеет читать и
говорит красно, точно адвокат, но при всем том
заявлял, что шапочник - молодчина. Пожалуй, другого такого не найдешь во всем
Шапель. Да, они прекрасно понимают друг
друга, они прямо созданы друг для друга. Дружба с мужчиной прочнее, чем любовь к
женщине.
Надо сказать, что Купо и Лантье кутили вместе напропалую. Теперь Лантье
зачастую занимал деньги у Жервезы. Он
угадывал, когда в доме появлялись деньги, и занимал по десяти, по двадцати
франков, разумеется, для какого-то важного
дела. Заполучив денежки, он обычно говорил, что ему нужно уйти, и звал Купо
проводить его. Они причаливали где-нибудь в
ресторанчике неподалеку, заказывали какие-нибудь сногсшибательные блюда, каких
нельзя получить дома, и бутылку
хорошего вина. В сущности, кровельщик предпочитал обыкновенные, простецкие
попойки, но аристократический вкус
Лантье, выбиравшего по карточке соусы с какими-то невероятными названиями,
производил на него сильнейшее
впечатление. Трудно представить себе, до чего привередлив этот шапочник, какой у
него тонкий вкус! Впрочем, все они,
южане, таковы. Лантье не допускал никаких острых приправ, обсуждал буквально
каждое кушанье с точки зрения пользы для
здоровья, и если говядина казалась ему пересоленной или переперченной, отправлял
ее обратно. Еще больше историй
выходило из-за сквозняков, которых он смертельно боялся; если какая-нибудь дверь
оставалась незакрытой, он поднимал
целый скандал. И вместе с тем Лантье был безобразно скуп; после обеда в семьвосемь
франков он оставлял лакею на чай два
су. И все-таки перед ним трепетали. Приятелей знали везде, на всех внешни
...Закладка в соц.сетях
