Жанр: Драма
Западня
...сем подзатыльников, влепила Нана
несколько оплеух, а Полине дала пинка, -
экая дурища! Чего же она смотрит, когда у нее из-под носа тащат башмак матери.
Как раз в эту минуту Жервеза наполняла
ведро у водопроводной колонки. Увидев Нана всю в слезах, с разбитым в кровь
носом, она чуть не вцепилась г-же Бош в
волосы. Скотина этакая! Можно ли так дубасить ребенка? Надо же быть такой
бессердечной тварью! Г-жа Бош, разумеется,
не осталась в долгу. Если у тебя дочь такая паскудница, так по крайней мере
держи ее под замком! Дело кончилось тем, что
на пороге дворницкой появился Бош и закричал жене, чтобы она шла домой: стоит
тоже разговаривать со всякой дрянью!..
Это был полный разрыв.
По правде сказать, между Бошами и Купо уже целый месяц были натянутые
отношения. Жервеза, очень щедрая по натуре,
то и дело посылала Бошам всякую всячину, - то кусок пирога, то бутылочку вина,
то апельсинов, то чашку бульона. Однажды
вечером она снесла в дворницкую остатки салата-цикория со свеклой. Она знала,
что привратница обожает салат. Но на
следующий день мадемуазель Реманжу рассказала ей, что г-жа Бош при всем честном
народе выбросила салат за окошко, да
еще скорчила при этом презрительную гримасу и заявила, что, слава богу, не
нуждается в чужих объедках. Жервеза даже
побледнела от бешенства. И с этих пор всякие подарки прекратились: никаких
бутылок вина, ни чашек бульона, ни
апельсинов, ни пирога - ничего решительно! Надо было посмотреть, как бесились
Боши! Им казалось, что Жервеза их
обворовывает! Жервеза теперь поняла, что сама была виновата: если бы она с
самого начала не приучила Бошей к
постоянным подачкам, то это не вошло бы у них в привычку, и они держались бы,
как и раньше, учтиво. Теперь же
привратница поносила Жервезу, как только могла. В октябре Жервеза запоздала на
один день с квартирной платой. Г-жа Бош
не преминула тотчас же нажаловаться домохозяину, г-ну Мореско, что Жервеза будто
бы все деньги тратит на жратву; что ни
получит, так в тот же день и проест; г-н Мореско, тоже порядочный грубиян,
бесцеремонно ввалился в прачечную, не снимая
шапки, и потребовал, чтобы ему немедленно отдали его деньги. Ему тут же их и
вручили. Боши, разумеется, теперь сошлись
с Лорилле. Лорилле постоянно торчали в дворницкой и даже выпивали с Бошами.
Словом, произошло полное примирение.
Никогда бы они не поссорились, если бы не Хромуша! Это такая пройдоха! Да,
теперь и Боши узнали ее по-настоящему!
Теперь они понимают, каково было Лорилле все это переносить! И когда Жервеза
проходила мимо дворницкой, вся
компания открыто насмехалась над ней.
Тем не менее Жервеза однажды явилась к Лорилле. Из-за мамаши Купо, которой
исполнилось уже шестьдесят семь лет. У
старушки пропадало зрение, да и ноги отказывались служить. Ей пришлось волейневолей
бросить работу, и теперь она была
обречена на жизнь впроголодь, если только дети не помогут ей. Жервеза считала
позором, чтобы больная старушка, у
которой трое взрослых детей, оказалась брошенной на произвол судьбы. Но Купо
отказывался поговорить об этом с Лорилле
и предлагал Жервезе сходить к ним самой.
И вот однажды, в порыве бурного негодования, она отправилась к ним.
Она влетела к ним, даже не постучавшись. С того самого вечера, когда она
впервые пришла к ним и встретила такой
нелюбезный прием, в комнате ничто не изменилось. Все та же вылинявшая шерстяная
занавеска разделяла помещение
пополам, и все такое же оно было длинное, узкое, похожее на кишку или нору
морского угря. Лорилле, низко склонившись
над станком, сидел в глубине мастерской и нанизывал звенья своей цепочки, а г-жа
Лорилле стояла выпрямившись перед
тисками и протаскивала золотую нить сквозь волок. При дневном свете маленький
горн отсвечивал розовым.
- Да, это я, - сказала Жервеза. - Вы, кажется, удивлены? Еще бы, ведь мы на
ножах! Но я пришла не ради себя и не ради
вас. Вы это и сами отлично понимаете... Я пришла ради мамаши Купо. Я спрашиваю
вас: что же, мы допустим, чтобы она
побиралась?
- Ворвалась, нечего сказать! - прошипела г-жа Лорилле. - Вот наглость!
Она повернулась к Жервезе спиной и снова принялась протаскивать золотую
нить, всем своим видом показывая, что не
обращает на невестку ни малейшего внимания. Но Лорилле поднял от работы свое
мертвенно-бледное лицо и закричал:
- Что, что такое?
Впрочем, он отлично расслышал слова Жервезы и тут же добавил:
- Опять дрязги, опять эта старуха канючит. Вечно она плачется на нищету...
Ведь только позавчера она обедала у нас. Мы
делаем все, что можем. У нас золотых россыпей нет... Но, конечно, если она ходит
сплетничать про нас, пусть лучше она у
тех и остается, кому про нас наговаривает. Нам шпионов не надо.
Он тоже повернулся спиной к Жерзезе, снова взялся за цепочку и как бы
нехотя добавил:
- Если все прочие дадут по сто су в месяц, то и мы будем давать столько же.
Жервеза уже успокоилась. Увидев деревянные лица супругов Лорилле, она сразу
охладела. Каждый раз, когда она
заходила к ним, ее охватывало неприятное чувство. Она опустила глаза, и, глядя
на деревянный решетчатый настил, под
которым скоплялись обрезки золота, стала спокойно говорить. У мамаши Купо трое
детей. Если каждый даст по сто су, то
выйдет пятнадцать франков в месяц. Ясно, этого мало. На это прожить нельзя. Надо
давать по крайней мере втрое больше.
Но тут Лорилле завопил. Как? Пятнадцать франков в месяц? Да где же ему взять
этакую уйму денег? Украсть, что ли? Если
он работает с золотом, это еще не значит, что он богач! А. его, по-видимому,
считают богачом! Затем он принялся честить
старуху Купо: ей и того подай, и этого; по утрам она не может обойтись без кофе,
а вечером любит пропустить рюмочку -
словом, хочет жить, как состоятельная особа. Черт возьми! Конечно, всякому
хочется жить в довольстве!.. Но - прошу не
прогневаться! - если ты за всю свою жизнь не отложил ни копейки, так и клади
зубы на полку. Да притом мамаша Купо не
так уж стара, она еще отлично может работать. Небось, когда ей надо выхватить с
блюда самый лучший кусочек, так у нее
глаза видят отлично. Старуха просто разленилась, только о том и думает, как бы
ей понежиться. Даже если бы у него,
Лорилле, и были деньги, все равно он не стал бы потакать лентяям.
Жервеза, не теряя самообладания, продолжала уговаривать их. Она старалась
пристыдить их, внушить им сострадание к
старухе. Но муж в конце концов вовсе перестал отвечать ей, а жена делала вид,
что не замечает Жервезу, и, повернувшись к
ней спиной, отбеливала готовую цепочку в маленькой кастрюльке с длинной ручкой.
Жервеза продолжала говорить, невзирая
на то, что они не обращали на нее никакого внимания, и, глядя на этих
оборванных, грязных людей, корпевших над своей
работой в насквозь прокопченной мастерской, думала, что они просто одеревенели
от долгого однообразного труда, отупели,
заржавели, как вот эти их старые инструменты. Но наконец она не выдержала и,
возмутившись, крикнула:
- Ну хорошо! Оставайтесь с вашими деньгами!.. Я беру матушку Купо к себе!
Слышите? Подобрала же я на днях
голодную кошку, могу подобрать и вашу мать. У меня она не будет нуждаться ни в
чем: найдется для нее и чашка кофе, и
рюмочка вина!.. Боже мой! Какие мерзкие люди!
Г-жа Лорилле разом повернулась. Она взмахнула кастрюлькой, как бы собираясь
выплеснуть кипящую воду в лицо
невестке, и яростно забормотала: :
- Вон отсюда! Вон, или я наделаю беды!.. И не рассчитывайте на сто су,
потому что я не дам ни гроша. Слышите? Ни
гроша!.. Сто су! Как бы не так! Мамаша будет у вас за служанку, а мои сто су
пойдут вам на развлечения! Если только она
будет жить у вас, то передайте ей от меня, пусть она хоть -околевать будет - я
ей и стакана воды не дам! Вон отсюда! Марш!
Чтобы и духу вашего здесь не было!
- Вот чудовище! - сказала Жервеза, в ярости захлопывая за собою дверь.
На следующий день она взяла к себе старуху Купо. Ее кровать поставили в
комнату Нана, в ту самую комнату, что
освещалась через круглое окошко под самым потолком. Переселение не потребовало
долгих сборов: кроме кровати, у
матушки Купо был только старый ореховый шкаф, стол да два стула. Шкаф поставили
в комнату с грязным бельем, стол
продали, а стулья отдали в починку. В первый же день своего водворения у Купо
старушка принялась подметать комнаты,
перемыла посуду и вообще старалась быть полезной по мере сил, радуясь, что както
устроилась. Лорилле из себя выходили
от злости, тем более, что г-жа Лера опять помирилась с Купо. Это случилось после
перепалки, которая произошла у сестер
из-за Жервезы. Г-жа Лера рискнула одобрить поведение Жервезы во всей этой
истории с их матерью, а потом, видя, что
сестра злится, вздумала еще поддразнить ее - и принялась расхваливать глаза
прачки: какие великолепные глаза, так и горят,
а поглядишь поближе, они прямо вспыхивают! Тут у сестер произошла потасовка,
после которой они поклялись никогда
больше не встречаться. Теперь г-жа Лера проводила все вечера в прачечной и
смаковала непристойные шуточки, которые
отпускала Клеманс.
Прошло еще три года. За это время женщины много раз мирились и ссорились.
Жервеза знать не хотела Лорилле, Бошей,
да и вообще всех, кому сна не пришлась по вкусу. Если они недовольны ею, так и
черт с ними. Ей-то какое дело? Она сама
зарабатывает себе на хлеб, и больше ей ничего не нужно. Мало-помалу Жервеза
завоевала в квартале всеобщее уважение. С
ней действительно приятно было иметь дело: не часто попадаются покупательницы,
которые не торгуются, не
привередничают и аккуратно платят. Жервеза брала хлеб у г-жи Кодлу, на улице
Пуассонье, говядину - у толстого мясника
Шарля на улице Полонсо, а бакалею у Леонгра, на улице Гут-д'Ор, почти напротив
прачечной. Виноторговец Франсуа
приносил ей вино из своей лавки, помещавшейся на углу той же улицы, сразу целыми
корзинами по пятидесяти бутылок.
Сосед Вигуру отпускал ей уголь по цене газовой компании. У жены этого Вигуру
бока, надо думать, были постоянно в
синяках, потому что ее щипали все мужчины околотка. Надо сказать правду,
поставщики старались всячески угодить
Жервезе; они отлично знали, что быть с ней любезным - прямой расчет. Когда она
проходила по улице, одетая подомашнему,
простоволосая, в ночных туфлях, ей то и дело приходилось
раскланиваться на все стороны. Она чувствовала
себя здесь как дома, соседние улицы казались ей естественным продолжением ее
квартиры, выходившей прямо на тротуар.
Теперь она охотно ходила сама по всякому делу; ей нравилось проходить по улице,
где каждый встречный был ей знаком.
Если ей некогда было стряпать обед, она брала порционно в харчевне, находившейся
в том же доме, по другую сторону
ворот. Она отправлялась за обедом сама и болтала с хозяином в огромном зале с
большими пыльными окнами. Сквозь эти
грязные окна тускло виднелся полутемный двор. Иногда она останавливалась
посудачить с какой-нибудь соседкой из первого
этажа и подолгу стояла на тротуаре с тарелками и судками в руках, заглядывая
через окно в убогую каморку сапожника, где
виднелась незастланная кровать, тряпье, разбросанное на полу, колченогая
колыбель, глиняный кувшин с грязной водой. Но
из всех соседей самое большое уважение внушал ей часовщик, приличный господин в
сюртуке, целый день копавшийся в
часах малюсенькими инструментиками. Она часто переходила улицу, чтобы
поздороваться с ним, и с удовольствием
заглядывала в его тесную, как шкаф, мастерскую, где весело тикали дешевенькие
стенные часики и, торопясь, вразнобой, все
сразу отбивали время.
Однажды осенью Жервеза шла по улице Пуассонье. Она отнесла белье заказчице
на улицу Порт-Бланш и возвращалась
домой. Утром прошел дождь, было совсем тепло, от грязной мостовой поднимался
резкий запах. Прачка, слегка задыхаясь,
медленным шагом лениво плелась по улице. Корзина мешала ей. Ее томило какое-то
смутное желание, и усталость только
увеличивала его. Она охотно съела бы сейчас что-нибудь вкусненькое. Случайно
подняв глаза, она увидела дощечку с
надписью: "Улица Маркадэ", - и вдруг ей пришло в голову пойти на завод к Гуже:
он не раз предлагал ей зайти к нему и
посмотреть, как обрабатывают железо. Впрочем, чтобы рабочие чего не подумали,
она решила спросить Этьена и сделать
вид, что пришла исключительно ради него.
На заводике выделывались шкворни, гвозди, гайки, болты. Он находился где-то
недалеко, в этом конце улицы Маркадэ,
но Жервеза не знала, где именно, тем более что на большинстве домишек,
разбросанных среди пустырей, не было номеров.
Ни за какие деньги не согласилась бы она жить здесь, на этой широкой, грязной
улице, черной от угольной пыли, летящей с
соседних заводов, с разбитой мостовой и ямами на каждом шагу, в которых
застаивалась гниющая вода.
По обеим сторонам тянулись какие-то сараи, большие застекленные бараки,
какие-то серые и точно недостроенные
здания, с торчащими балками и неоштукатуренными кирпичными стенами. Проходы
между этими беспорядочно
громоздившимися кирпичными постройками вели прямо в открытое поле. Кое-где
попадались убогие харчевни и
подозрительные грязные кабаки. Жервеза помнила, что заводик должен находиться
рядом со складом тряпья и железного
лома. По словам Гуже, на этой грязной свалке лежало товару на сотни тысяч
франков. Кругом стоял гул от машин; тонкие
трубы на крышах с резким свистом выбрасывали клубы пара, где-то, через ровные
промежутки времени, шоркала
механическая пила - звук ее был похож на звук раздираемого коленкора. Стук и
грохот машин пуговичной фабрики
сотрясали мостовую. Жервеза пыталась ориентироваться во всем этом хаосе. Она
стояла в нерешительности, повернувшись
лицом к Монмартру, и не знала, идти ли ей дальше. Внезапно налетел ветер и
погнал по улице клубы черного дыма из
высокой фабричной трубы. Жервеза зажмурилась, задыхаясь, и в ту же самую минуту
услышала мерный стук молотов.
Оказывается, она уж подошла к заводику; она убедилась в этом, заметив рядом
подвал с тряпьем.
Но она все еще стояла, не двигаясь, - она не знала, где вход. За
полуразвалившимся забором начиналась дорожка,
терявшаяся среди куч щебня и мусора. Большая грязная лужа залила проход; через
нее были перекинуты две доски. Наконец
Жервеза решилась перейти по доскам через лужу, повернула налево и очутилась
среди целого леса старых телег,
опрокинутых оглоблями кверху, среди разрушенных лачуг, от которых остались одни
только остовы с торчащими во все
стороны балками. В глубине двора, в бурой полутьме сумерек, мерцал красноватый
огонек. Стук молотов прекратился.
Жервеза продолжала осторожно- пробираться по направлению к свету, когда мимо нее
прошел какой-то рабочий с черным от
сажи лицом, с козлиной бородкой и бесцветными, глядевшими исподлобья глазами.
- Послушайте, - сказала Жервеза, - здесь должен работать один мальчик...
Этьен... Это мой сын.
- Этьен, Этьен, - хрипло пробормотал рабочий, переступая с ноги на ногу. -
Этьен... Нет, такого не знаю.
От него разило спиртом, как из старого бочонка из-под водки. Встреча с
женщиной в темном уголке, казалось,
развеселила его. Жервеза попятилась.
- Ну, а Гуже здесь работает? - тихо спросила она.
- А, Гуже! Да, - сказал рабочий. - Гуже я знаю!.. Так вы к Гуже пришли?..
Ступайте вон туда.
Он повернулся и закричал хриплым, надтреснутым голосом:
- Эй, Золотая Борода! К тебе дама!
Но грохот железа заглушил его крик. Жервеза пошла дальше, добралась до
двери и заглянула внутрь. Перед ней было
огромное помещение, - в котором она сначала ничего не могла разобрать. Где-то в
глубине тусклой звездочкой поблескивал
горн. Его мертвенный свет, казалось, только раздвигал этот мрак. Огромные тени
скользили в темноте. Иногда перед
огоньком двигались какие-то черные массы и заслоняли это единственное пятно
света - какие-то гигантские фигуры с
огромными руками и ногами. Жервеза стояла в дверях и не решалась войти. Она
вполголоса позвала:
- Господин Гуже! Господин Гуже!
Вдруг захрипели меха, и брызнул сноп белого света. Все осветилось. Из
темноты сразу выступил грубый дощатый сарай с
кое-как пробитыми окнами и дверьми, с кирпичной кладкой по углам. Все было
покрыто густым слоем угольной пыли. Go
всех балок, словно повешенное для просушки тряпье, свешивалась многолетняя,
тяжелая, пропитанная пылью паутина. На
полках вдоль стен, на полу, во всех углах, всюду было разбросано железное старье
- какие-то огромные ржавые инструменты
причудливой формы, поломанная, помятая утварь. Белое пламя разгоралось все
сильней, заливая ослепительным светом
утоптанную землю и гладкую сталь четырех наковален, вбитых в тяжелые деревянные
чурбаки, которая сверкала, как
серебро, и вспыхивала золотыми искрами.
Перед горном стоял Гуже; Жервеза узнала его по пышной рыжеватой бороде.
Этьен раздувал меха. Тут было еще двое
рабочих. Но Жервеза видела только Гуже. Она подошла к нему.
- Жервеза! - воскликнул он, просияв. - Вот так сюрприз!
Но заметив, что его товарищи скорчили лукавые мины, он подтолкнул к Жервезе
Этьена и сказал:
- Вы зашли взглянуть на мальчика?.. Он ведет себя молодцом. Начинает уже
набивать руку.
- Однако сюда нелегко добраться, - заметила Жервеза. - Мне казалось, что я
попала на край света.
Она стала рассказывать о своем путешествии и спросила, почему никто в
мастерской не знает Этьена. Гуже рассмеялся и
объяснил Жервезе, что все здесь называют мальчика Зузу, потому что у него голова
стриженая, как у зуава. Прислушиваясь к
их разговору, Этьен перестал раздувать меха. Пламя в горне слабело, розовый свет
угасал, и сарай снова погружался во мрак.
Кузнец с нежностью смотрел на улыбающуюся молодую женщину, которая в этом
освещении, казалось, вспыхивала
румянцем. Оба молчали; темнота медленно обнимала их. Вдруг Гуже встрепенулся,
как бы вспомнив что-то, и сказал:
- Однако нужно кончать работу... Вы позволите, госпожа Купо? Оставайтесь
здесь, вы никому не помешаете.
Она осталась. Этьен снова взялся за меха. Горн запылал и стал выбрасывать
целые тучи искр: мальчик, желая показать
матери, как он навострился, поднял своими мехами настоящую бурю. Гуже с щипцами
в руках следил за железным бруском,
накаливающимся на огне. Яркое пламя резко освещало кузнеца. Рукава его рубашки
были засучены, воротник расстегнут;
руки, шея, грудь обнажены; на розовой и нежной, как у девушки, коже курчавились
светлые волосы; слегка наклонив голову,
приподняв могучие, мускулистые плечи, он стоял, устремив на пламя внимательный
взгляд светлых, немигающих глаз,
похожий на отдыхающего титана, невозмутимо спокойного в со- знании своей силы.
Когда брус раскалился добела, Гуже
выхватил его из огня щипцами, положил на наковальню и, ударяя по нему молотом,
разрубил на несколько равных частей с
такой легкостью, как будто дробил стеклянную палочку. Затем он побросал эти
куски обратно в горн и стал вытаскивать их
поодиночке для обработки.
Гуже ковал шестигранные гвозди для подков. Он зажимал кусок железа в особые
тиски, сплющивал конец, так что
получалась шляпка, отбивал шесть граней и сбрасывал готовые ярко-красные гвозди
на черную землю; здесь они постепенно
темнели и угасали. Работал он с необыкновенной ловкостью, пятифунтовый молот так
и ходил в его руке, каждый удар
заканчивал какую-нибудь деталь, и все его движения отличались такой удивительной
точностью, что он мог, не отрываясь от
дела, разговаривать и даже смотреть на собеседника. Наковальня звенела как
серебро. Гуже, ничуть не вспотев, бил молотом
с таким непринужденным и чуть ли не рассеянным видом, словно ковать гвозди было
для него нисколько не труднее, чем
вырезывать картинки из журналов, сидя у себя дома.
- Это гвозди маленькие. Двадцатимиллиметровые, - сказал он, отвечая на
вопрос Жераезы. - Таких можно наделать сотни
три в день... Но, конечно, нужна привычка, а то плечо живо вымахается.
Жервеза спросила, не немеет ли у него к вечеру рука, но кузнец только
добродушно рассмеялся. Не принимает ли она его
за барышню? Слава богу, у него рука успела притерпеться за пятнадцать лет; от
постоянного обращения с инструментами
она стала твердой, как железо. Ну конечно, если бы этим молотом вздумал
баловаться какой-нибудь барчук, не выковавший в
своей жизни ни одного гвоздя, ему бы через какие-нибудь два часа свело спину
так, что он бы и не разогнулся. С виду-то эта
работа как будто пустячная, но нередко на ней в несколько лет изматываются даже
очень здоровые ребята.
Между тем и остальные рабочие дружно стучали молотами. Их огромные тени
плясали в свете горна; красные полосы
раскаленного железа светились в темноте; из-под молотов вылетали искры и,
ослепительно вспыхивая, рассыпались вокруг
наковальни. Жервеза чувствовала, как ее захватывает этот мерный стук; ей
нравилось в кузнице и не хотелось уходить. Она
осторожно обошла горн кругом, чтобы не обжечься, и стала поближе к Этьену.
В эту минуту в кузницу вошел грязный бородатый рабочий, тот самый, к
которому она обратилась во дворе.
- Ну что, разыскали, сударыня? - с пьяным добродушием спросил он. - Знаешь,
Золотая Борода, ведь это я показал даме,
где тебя найти.
Парень этот, по прозванию "Соленая Пасть", или "Пей-до-дна", искусный
гвоздарь, мастер своего дела, был отчаянный
пьяница; каждый день за работой он вливал в себя не меньше литра водки. Он и
сейчас ходил пропустить рюмочку, потому
что чувствовал, что до шести часов ему не дотянуть, - не хватит заряда. Услышав,
что Зузу зовут Этьеном, Соленая Пасть
расхохотался, обнажая черные зубы. Вот это забавно! Потом он вдруг узнал
Жервезу. Ну, конечно, не далее как вчера он
раздавил по стаканчику с Купо. Пусть она сама, спросит у Купо, знает ли он
Соленую Пасть, которого прозывают также Пейдо-дна.
Купо, наверное, скажет: "О, это хват!.." Ах, Купо! Ах, бестия он этакая!
А все-таки он замечательный парень, - всегда
готов угостить приятеля, никогда не откажется.
- Оказывается, вы его жена; очень приятно, - повторял Соленая Пасть. - Купо
стоит такой красотки... Послушай, Золотая
Борода, правда - она настоящая красавица?
Он корчил из себя любезника и подбирался к Жервезе, а она схватила свою
корзину и держала ее перед собой, чтобы не
подпускать его близко. Гуже, понимая, что пьяница проезжается насчет его дружбы
с Жервезой, рассердился и закричал:
- Эй ты, лентяй! А когда же сорокамиллиметровые?.. Пора бы приняться за
них. Ведь ты уже высосал свою порцию,
бездонная твоя глотка.
Гуже говорил о больших, сорокамиллиметровых болтах, для которых требовалась
одновременная работа двух кузнецов.
- Хоть сейчас, если хочешь, молокосос! - отвечал Соленая Пасть, он же Пейдо-дна.
- Туда же! До сих пор сосет палец, а
представляется взрослым. Нечего чваниться, верзила, я и не с такими справлялся.
- Так вот, значит, и принимайся за дело. Ну-ка, кто кого!
- Идет, черт побери!
Возбужденные присутствием Жервезы, они словно вызвали друг друга на бой.
Гуже положил в горн заранее
приготовленные бруски железа и укрепил на наковальне форму для больших болтов.
Соленая Пасть снял со стены два
огромных молота кило по десяти, Фифину и Дэдэль, как окрестили их рабочие. Он
продолжал бахвалиться, рассказывал о
том, как выковал полгросса болтов для маяка в Дюнкерке. Вот это так болтики!
Настоящие игрушки! Хоть сейчас в музей!
Нет, черт возьми! Он не боится конкуренции. Чтобы найти другого такого мастера,
надо перерыть всю столицу. Вот увидите,
какая сейчас пойдет потеха.
- Вы будете судьей, сударыня, - добавил он, обращаясь к Жервезе.
- Хватит болтать! - крикнул Гуже. - Зузу, налегай! Поддай жару, парнишка!
- Что ж, вместе, что ли, будем ковать? - спросил Соленая Пасть.
- Ну, нет, врозь! Каждому свой! Пусть каждый покажет свою работу.
Это предложение разом охладило Соленую Пасть. Весь его задор мигом пропал.
Он даже притих. Ковать в одиночку
сорокамиллиметровый болт - неслыханно трудное дело, тем более, что шляпки у
таких болтов должны быть совершенно
круглые, и делать это одному чертовски трудно, такая работа требует огромного
мастерства. Все кузнецы побросали работу и
подошли поглядеть. Какой-то высокий, сухопарый рабочий предложил пари на бутылку
вина, что Гуже будет побит.
Состязающиеся зажмурились, чтобы выбрать молоты на счастье. Дело в том, что
Фифина была на полкило тяжелее, чем
Дэдэль. Соленой Пасти повезло, он получил Дэдэль; Гуже выпала Фифина. Соленая
Пасть, он же Пей-до-дна, снова
воспрянул духом; поджидая, пока железо раскалится добела, он стоял перед
наковальней в молодецкой позе и бросал на
прачку умильные взгляды. Он становился в позицию и притоптывал ногой, как
фехтовальщик перед боем, потом, закинув
руки над головой, опускал их со всего размаха, как если бы он уже орудовал
молотом. Да, черт возьми! Он чувствует в себе
столько силы, что расшиб бы в лепешку Вандомскую колонну!
- Ну, начинай! - сказал Гуже, зажимая в форму железный брусок, величиною с
детский кулак.
Соленая Пасть, он же Пей-до-дна, откинулся и взмахнул молотом, который
держал в обеих руках. Маленький, сухощавый,
с козлиной бородкой, с волчьими глазами, сверкающими из-под лохматых вихров, он
сгибался пополам, опуская молот, а
замахиваясь, словно взлетал вместе с ним вверх. Он колотил, точно одержимый,
точно его приводила в бешенство твердость
железа, он даже рычал от удовольствия, когда наносил особенно удачный удар.
Других, может быть, водка и расслабляет, но
ему она необходима; он любит, чтобы в его жилах играл спирт, а не просто кровь.
Вот и сейчас его подогревает недавняя
выпивка, он чувствует себя дьявольски сильным, как паровая машина! Сегодня
железо боится его, оно делается мягким, как
вата. Стоило поглядеть, как плясала Дэдэль в руках Соленой Пасти! Она выкидывала
дьявольские антраша, она
запрокидывалась, как распутная девка, что пляшет канкан на подмостках в
Монмартре и задирает ноги, так что видно все
белье. Зевать не приходилось: проклятое железо живо остывает; упустил секунду, -
глядь, оно уже и не поддается. В тридцать
ударов окончил Соленая Пасть шляпку своего болта. Но он уже задыхался; глаза его
выкатывались из орбит; он бесился,
чувствуя, что руки изменяют ему. Тогда,
...Закладка в соц.сетях
