Жанр: Драма
Западня
...ь, как у старухи. Пришлось есть пальцами. Положив в рот
первую картофелину, она разразилась
рыданиями. Крупные слезы катились по ее щекам и капали на хлеб. Но она ела, она
с дикой жадностью поглощала хлеб,
смоченный слезами, она задыхалась, подбородок ее судорожно кривился. Чтобы она
не задохнулась окончательно, Гуже
заставлял ее пить, и края стакана постукивали о ее зубы.
- Хотите еще хлеба? - спросил он вполголоса.
Она плакала, говорила то да, то нет, она сама не знала. Господи боже, как
это хорошо и горько есть, когда умираешь с
голоду! А он стоял и глядел ей в лицо. Теперь, под ярким светом абажура, он
видел ее очень ясно. Как она постарела и
опустилась! На ее волосах и одежде таял снег, с нее текло. Трясущаяся голова
совсем поседела, ветер растрепал волосы, и
седые пряди торчали во все стороны. Голова ушла в плечи. Жервеза сутулилась,
была так толста и нелепа, что хотелось
плакать. И Гуже вспомнил свою любовь, вспомнил, как розовощекая Жервеза возилась
с утюгами, вспомнил детскую
складочку, украшавшую ее шею. В те времена он мог любоваться ею целыми часами;
ему нужно было только видеть ее - и
больше ничего. А позже она сама приходила в кузницу, - и какое наслаждение
испытывали они, когда он ковал железо, а она
глядела на пляску его молота. Сколько раз кусал он по ночам подушку, мечтая
видеть ее вот так, как теперь, в своей комнате!
О, он так рвался к ней, что если б обнял ее, она бы сломалась! И вот сейчас она
была в его власти. Она доедала хлеб, и ее
слезы падали в горшок с пищей, - крупные молчаливые слезы, не перестававшие течь
все время, пока она ела.
Жервеза поднялась. Она кончила. С минуту она постояла, смущенно опустив
голову, не зная, чего он от нее хочет. Потом
ей показалось, что у него загорелись глаза; она подняла руку и расстегнула
верхнюю пуговку на кофте. Но Гуже встал на
колени, взял ее руки в свои и тихо сказал:
- Я люблю вас, Жервеза. О, клянусь вам, я все еще люблю вас, люблю,
несмотря ни на что.
- Не говорите этого, господин Гуже! - закричала она в ужасе от того, что он
у ее ног. - Нет, не говорите, мне слишком
больно!
Но он повторял, что может любить только раз в жизни. И ее отчаяние дошло до
предела.
- Нет, нет, я не хочу! Мне так стыдно... Ради бога, встаньте! Не вам стоять
на коленях, а мне...
Он встал и, весь дрожа, трепещущим голосом спросил:
- Вы позволите мне поцеловать вас?
Изумленная, взволнованная Жервеза не находила слов. Она кивнула головой.
Боже мой! Он мог сделать с ней все, что
хотел. Но он только протягивал губы.
- Нам этого довольно, Жервеза, - шептал он. - Такова и вся наша дружба.
Ведь так?
Он поцеловал ее в лоб, в седую прядку волос. С тех пор, как умерла его
мать, он никого не целовал. В его жизни никого не
оставалось, кроме доброго друга Жервезы. И вот, прикоснувшись к ней с таким
почтением, он отпрянул и упал на постель,
задыхаясь от сдерживаемых рыданий. Жервеза была не в силах оставаться у него
дольше. Слишком горька, слишком ужасна
была их встреча. Ведь они любили друг друга. И она закричала:
- Я люблю вас, господин Гуже, я тоже люблю вас!.. О, я понимаю, это
невозможно... Прощайте, прощайте! Я должна уйти.
Мы этого не вынесем.
И она бегом бросилась через комнату г-жи Гуже и снова очутилась на улице.
Она пришла в себя только тогда, когда
позвонила в дверь на улице Гут-д'Ор. Бош потянул за веревку, и ворота открылись.
Дом был темен и мрачен. Жервеза вошла
во двор и погрузилась в горестные мысли. В этот ночной час грязный и зияющий
проход под воротами казался разверстой
пастью. Подумать только, что когда-то в одном из углов этой мерзкой казармы были
сосредоточены все ее честолюбие, все
желания! Неужели она была так глуха, что не слышала в те времена ужасного голоса
безнадежности, доносившегося из- за
этих стен? С того дня, как она попала сюда, она покатилась под гору. Нет, не
надо жить в таких проклятых огромных
рабочих домах, где люди громоздятся друг на друге, - это приносит несчастье:
здесь все жильцы подвергаются страшной
заразе нищеты. В эту ночь все казалось вымершим. Слышно было только, как справа
храпели Боши, а слева мурлыкали
Лантье и Виржини, - мурлыкали, словно кошки, которые не спят, а только греются,
закрыв глаза. Войдя во двор, Жервеза
почувствовала себя на настоящем кладбище; усыпанный снегом белый четырехугольник
земли был окружен высокими
фасадами свинцово-серого цвета, возвышавшимися словно развалины древних
строений. Ни в одном окне не было света,
кругом не слышалось ни вздоха; весь дом как будто вымер от холода и голода.
Жервезе пришлось перешагнуть через черный
ручей, вытекавший из красильни. Ручей дымился и медленно пробивал себе в снегу
грязное русло. Так были окрашены и
мысли Жервезы. Как давно утекли нежно-голубые и розовые воды юности!
Поднявшись в полном мраке на седьмой этаж, Жервеза не могла удержаться от
смеха, от тяжелого смеха, больно
отдававшегося в сердце. Она вспомнила свою давнюю мечту: спокойно работать,
всегда иметь хлеб, спать в чистенькой
комнатке, хорошо воспитать детей, не знать побоев, умереть в своей постели. Нет,
в самом деле, любопытно, как все это
сбылось! Теперь она не работала, голодала, спала в грязи, дочь ее пошла по
рукам, муж бил ее походя. Оставалось одно -
умереть на мостовой, и если бы она нашла в себе мужество выброситься из окна, -
это случилось бы сейчас же. Быть может,
кто-нибудь скажет, что она просила у неба блестящего общественного положения и
тридцатитысячной ренты? Ах, в этой
жизни надо быть скромной, надо урезывать себя! Ни хлеба, ни крова - вот обычная
судьба человека! Особенно горько она
смеялась, вспоминая о самой своей любимой мечте: поработать двадцать лет, а
потом уехать из Парижа, поселиться среди
травки и деревьев. А что, в такое место она безусловно попадет. На кладбище в
Пер-Лашез найдется и для нее зеленый
уголок.
Войдя в коридор, Жервеза совсем обезумела. Голова у бедняжки кружилась. В
сущности, это великое горе охватило ее
оттого, что она навеки простилась с Гуже. Теперь между ними все кончено, больше
они никогда не встретятся. Подымались
и другие тяжкие мысли, от которых у нее разрывалось сердце. Проходя мимо комнаты
Бижаров, она потихоньку заглянула в
дверь и увидела мертвую Лали. На личике девочки застыло блаженное выражение,
словно она радовалась покою. Ах, детям
везет больше, чем взрослым! Из комнаты дяди Базужа сквозь неприкрытую дверь
тянулся луч света, и Жервеза вошла прямо
к нему, охваченная безумным желанием отправиться по той же дороге, что и Лали.
В эту ночь старый пьяница Базуж вернулся домой в особенно веселом
настроении. Он был так пьян, что, несмотря на
холод, заснул прямо на полу, - и это, очевидно, не мешало ему видеть веселые
сны: его живот колыхался от смеха. Он забыл
погасить лампу, и она освещала его лохмотья, черную шляпу, валявшуюся в углу, и
черный плащ, укрывавший его колени
вместо одеяла.
Завидев его, Жервеза так громко заплакала, что он проснулся.
- А, черт! Да закройте же дверь, ведь мороз на дворе! Да это вы!.. В чем
дело? Что вам надо?
И Жервеза, протягивая руки, сама не слыша своих слов, кинулась страстно
умолять его:
- О, унесите меня! Довольно, я хочу уйти... Не сердитесь на меня. Боже мой,
я не знала! Кто не готов, тот никогда не
знает... О, хоть бы один день пробыть там!.. Унесите, унесите меня, я буду вам
так благодарна.
Дрожа и бледнея от желания, она бросилась на колени. Никогда не валялась
она в ногах у мужчины. Толстая рожа дяди
Базужа, его перекошенный рот, его кожа, пропитанная гробовою пылью, - все это
казалось ей прекрасным и сияющим, как
солнце. Но старик еще не совсем проснулся, ему казалось, что с ним собираются
сыграть какую-то злую шутку.
- Послушайте, - бормотал он. - Перестаньте, не надо...
- Унесите меня, - еще горячее взмолилась Жервеза. - Помните, однажды
вечером я постучалась к вам? Тогда я сказала, что
ошиблась, что мне ничего не надо, но я еще была глупа... Дайте мне руку, теперь
я больше не боюсь! Унесите меня спать, вы
увидите, я и пальцем не шевельну... О, как я хочу этого! О, как я буду любить
вас!
Галантный Базуж решил, что нельзя же выталкивать даму, очевидно,
воспылавшую к нему внезапной страстью. Конечно,
она была не в себе, но все же при известном настроении она еще недурна.
- Вы совершенно правы, - сказал он, словно бы соглашаясь. - Сегодня я
упаковал троих, и уж, наверно, они хорошо дали
бы мне на чай, если бы только могли сунуть руку в карман... Но только, дорогая
моя, нельзя же так просто...
- Унесите, унесите меня! - закричала Жервеза. - Я хочу уйти...
- Боже мой, да ведь надо же сначала сделать одну маленькую операцию... Вы
понимаете - уик!..
Он сделал движение горлом, словно проглотил язык, и рассмеялся, очень
довольный своей шуткой.
Жервеза медленно поднялась с пола. Так он тоже ничего не может для нее
сделать? В полном отупении вернулась она в
свою комнату и кинулась на солому, жалея, что ей удалось поесть. Ах, нищета
убивает человека не так-то скоро!..
Всю эту ночь Купо пропьянствовал. На следующий день Жервеза неожиданно
получила от своего сына Этьена,
служившего машинистом на железной дороге, десять франков. Зная, что матери
живется несладко, парнишка время от
времени посылал ей по пяти, по десяти франков. Жервеза состряпала обед и съела
его одна, потому что Купо не вернулся и
днем. Прошел понедельник, прошел вторник, а его все не было. Так прошла и вся
неделя. Ах, черт побери, хорошо, если бы
его похитила какая-нибудь дама! В воскресенье Жервеза получила какую-то печатную
бумагу, которая сперва напугала ее,
так как была очень похожа на повестку из полицейского участка. Но потом она
успокоилась: бумага сообщала о том, что ее
боров издыхает в больнице святой Анны. Конечно, это было выражено гораздо
изысканнее, но дело обстояло именно так. Да,
Купо действительно был похищен дамой, той дамой, что зовется Софьей-Запивухой,
последней подругой всякого пьяницы.
Но Жервеза не стала беспокоиться. Купо знает дорогу, он вернется из своего
постоянного убежища. Он уже столько раз
поправлялся в этой больнице, что, конечно, и на этот раз врачи опять сыграют ту
же скверную шутку - поставят его на ноги.
Разве в это же самое утро Жервеза не узнала, что целую неделю вдребезги пьяный
Купо таскался вместе с Сапогом по всем
кабакам Бельвиля? Конечно, все это делалось за счет Сапога: видимо, он как
следует запустил лапу в карман своей
благоверной и теперь транжирит ее сбережения, собранные, вы сами знаете, на
какой милой работе. Ах, хорошие денежки
пропивают ребята! От этих денег можно заразиться всеми дурными болезнями! Если
Купо в самом деле свалился, то и
отлично. Жервезу приводило в ярость то, что эти мерзавцы даже не подумали зайти
за ней, угостить и ее хоть рюмочкой.
Виданное ли дело! Кутить неделю подряд и не вспомнить о жене! Кто пьет в
одиночку, тот пусть в одиночку и издыхает.
Однако в понедельник у Жервезы был приготовлен к вечеру хороший обед -
вареная фасоль и стаканчик вина, - и она, под
тем предлогом, что от прогулки у нее улучшится аппетит, пошла к Купо: письмо из
больницы, лежавшее на комоде, не
давало ей покоя. Снег растаял; стояла теплая и мягкая пасмурная погода, в
воздухе чувствовалось дыхание весны, от
которого становилось веселее на душе. Идти было далеко, и Жервеза вышла из дому
в двенадцать часов дня; надо было
пересечь весь Париж, а с хромой ногой быстро не пойдешь. Улицы были запружены
народом, но это нравилось Жервезе, и
она прошла весь путь очень весело. Когда она явилась в больницу и назвала себя,
ей рассказали совершенно дикую историю:
оказывается, Купо вытащили из воды возле Нового моста. Он прыгнул в Сену через
перила, потому что ему привиделось,
будто какой-то бородатый человек загораживает ему дорогу. Недурной прыжок,
честное слово! А уж как Купо попал на
Новый мост, - этого он и сам не мог объяснить.
Служитель повел Жервезу к Купо. Поднимаясь по лестнице, она услышала такой
ужасный рев, что ее пробрала дрожь.
- А? Какова музыка? - сказал служитель.
- Кто это? - спросила она.
- Да ваш муженек! Вторые сутки вопит. А уж как пляшет, - вот сами увидите.
Боже мой, какое зрелище! Жервеза остановилась в оцепенении. Палата была
сверху донизу выложена тюфяками, пол
устлан двойным слоем тюфяков, в углу лежал матрац, а на нем подушка. Никакой
мебели не было. В комнате плясал и вопил
Купо. Блуза его была разорвана, руки и ноги дергались, Настоящий паяц! Но паяц
не смешной. О нет, это был такой паяц, от
пляски которого дыбом поднимались волосы. Он казался приговоренным к смерти.
Черт возьми, как он плясал в одиночку!
Он шел к окну, потом пятился задом и все время отбивал руками такт, а кисти рук
у него так тряслись, словно он хотел
вырвать их из суставов и швырнуть в лицо всему миру. Иногда в кабачках
встречаются шутники, подражающие такой пляске,
но подражают они плохо. Если кто хочет видеть, как надо отплясывать этот танец,
пусть поглядит, как пляшет пьяница в
белой горячке. Недурна была и музыка - какой-то дикий, нескончаемый рев. Широко
разинув рот, Купо целыми часами
непрестанно испускал одни и те же звуки, одну и ту же мелодию, напоминавшую
хриплый тромбон. Купо ревел, как
животное, которому отрезали лапу. Музыка, валяй! Кавалеры, приглашайте дам!
- Господи, что это с ним?.. Что это с ним?.. - в ужасе повторяла Жервеза.
На стуле сидел студент-медик, высокий, белокурый, краснощекий малый в белом
фартуке. Он спокойно записывал что-то.
Случай был любопытный, и студент не отходил от больного,
- Побудьте здесь немного, если хотите, - сказал он Жервезе. - Но держитесь,
пожалуйста, спокойно... Попробуйте
заговорить с ним: он вас не узнает.
В самом деле, Купо, казалось, не замечал жены. Он двигался так быстро, что,
войдя в комнату, Жервеза сначала плохо
рассмотрела его. Но, когда она вгляделась, у нее опустились руки. Мыслимо ли,
чтобы у человека было такое лицо, такие
налитые кровью глаза, такие ужасные губы, покрытые коркой засохшей пены! Если бы
ей не сказали, что это Купо, она бы,
наверно, не узнала его. Страшные и бессмысленные гримасы искажали его лицо, оно
было сворочено на сторону, нос
сморщен, щеки втянуты, - не лицо, а звериная морда. Несчастный был так
разгорячен, что от него шел пар. Пот катился с
него градом, и влажная кожа блестела, словно покрытая лаком. По его бешеной
пляске все-таки можно было разобрать, что
ему очень нехорошо, что голова у него тяжелая, что все тело у него болит.
Жервеза подошла к студенту, который барабанил пальцами по спинке стула,
выбивая какую-то арию.
- Послушайте, сударь, на этот раз дело очень серьезно?
Студент, не отвечая, кивнул головой.
- Смотрите, он, кажется, что-то говорит?.. А? Вы понимаете, что это такое?
- Говорит о том, что ему мерещится, - ответил молодой человек.
- Тише, не мешайте мне слушать.
Купо заговорил сдавленным голосом. Но в его глазах вспыхнул веселый огонек.
Он поглядывал вниз, вправо, влево, он
поворачивался во все стороны, словно гулял в Венсенском лесу.
- А, очень мило, очень славно... - говорил он сам с собою. - И балаганы -
чистая ярмарка. А музыка-то... Превосходно! Как
они гуляют! Посуду бьют... Какой шик! Ого, начинается иллюминация, в воздухе
красные шары, - лопаются, летят!.. Ой-ой,
сколько фонарей по деревьям!.. Великолепно! И повсюду вода - фонтаны, каскады, -
и вода поет, точно дети в церковном
хору... Хорошо-то как! Каскады!
И он вытягивался, словно прислушиваясь к очаровательному журчанию воды; он
глубоко вдыхал воздух, как бы
наслаждаясь свежими брызгами, разлетающимися от фонтанов. Но понемногу на его
лице стало появляться испуганное и
злое выражение. Он сгорбился, еще быстрее забегал по палате, глухо выкрикивая
угрозы.
- Опять здесь вся эта дрянь!.. Что-то тут нечисто... Тише вы все, гады! Аа!
Вздумали издеваться надо мной?.. Назло мне
пьете и кружитесь со своими шлюхами... Сейчас всех вас расшибу в вашем
балагане!.. Оставьте меня в покое, черт вас дери!
Он злобно сжал кулаки, потом вдруг хрипло закричал и заметался. Стуча
зубами от ужаса, он дико вопил:
- Вы хотите, чтобы я покончил с собой! Нет, я не брошусь!.. Вы нарочно
напустили столько воды, чтобы показать, что у
меня не хватит духу. Нет, не брошусь!
Когда он кидался к каскадам, они отступали от него; когда он бежал от них,
они надвигались. Вдруг он испуганно
оглянулся и еле внятно забормотал:
- Да что ж это! Они подговорили против меня лекарей!
- Прощайте, сударь, я ухожу, - сказала Жервеза студенту. - Слишком тяжело
глядеть на это. Я приду в другой раз.
Она побледнела. Купо продолжал плясать, перебегая от окна к матрацу и от
матраца к окну. Он был весь в поту и,
надрываясь от усилий, беспрестанно выбивал все тот же такт. Жервеза убежала. Но,
как она ни мчалась по лестнице, за ней
до последней ступени гнался отчаянный рев мужа, его топот. Боже мой, как хорошо
на улице! Какой свежий воздух!
Вечером весь дом на улице Гут-д'Ор говорил о странной болезни дяди Купо.
Боши, которые уже давно глядели на
Жервезу свысока, теперь зазвали ее к себе и предложили смородинной наливки; им
хотелось узнать все подробности.
Пришла г-жа Лорилле, а за ней и г-жа Пуассон. Начались бесконечные пересуды. Бош
знал одного столяра, который до того
опился абсентом, что в припадке белой горячки выскочил нагишом на улицу СенМартен
и плясал польку, пока не умер.
Женщины покатывались со смеху: это казалось им очень смешным, хотя, в сущности,
и жаль человека. Потом Жервеза, видя,
что присутствующие не совсем ясно представляют себе положение, растолкала их,
потребовала, чтобы ей расчистили место,
и изобразила пляску Купо. Все глядели на нее, а она прыгала, корчилась, ее лицо
подергивали дикие гримасы. Да, честное
слово, именно это и творится с Купо. Все изумились: вещь невозможная, человек не
может выдержать и трех часов такой
пляски! Однако Жервеза клялась всем, что у нее было святого, что Купо беснуется
в пляске со вчерашнего дня, ровно
тридцать шесть часов. Если кто не верит, пусть пойдет поглядеть. Но г-жа Лорилле
заявила, что ей уже приходилось видеть
горячечных в больнице святой Анны. Благодарю покорно, она не только сама не
пойдет, но и мужа не пустит. Виржини, у
которой дела в ее лавочке шли все хуже и хуже, сидела с мрачным видом и
бормотала, что жизнь далеко не всегда бывает
приятна. Нет, черт возьми, далеко не всегда!.. Наливку допили, и Жервеза
простилась с компанией. Как только она умолкала,
глаза ее широко раскрывались, лицо цепенело и принимало совершенно безумное
выражение. Ей, должно быть, мерещился
пляшущий муж. Вставая с постели на следующий день, она дала себе слово не ходить
в больницу. Да и зачем? Ей вовсе не
хотелось тоже свихнуться. Но она поминутно впадала в задумчивость и все время
была, как говорится, сама не своя. Однако
все-таки любопытно: неужели он все еще болтает руками и ногами? Когда пробило
двенадцать, Жервеза не могла
удержаться. Она добежала до больницы, не замечая дороги, - так охвачена была она
любопытством и ужасом.
Нечего было и справляться о состоянии больного! Подойдя к лестнице, она
услышала песенку Купо. Все та же мелодия,
все та же пляска, - словно она ушла отсюда всего минут десять назад. В коридоре
ей встретился вчерашний служитель. Он
нес какое-то лекарство и, завидев Жервезу, любезно подмигнул ей.
- Значит, все то же? - сказала она.
- Все то же, - не останавливаясь, подтвердил служитель.
Жервеза вошла в палату, но у Купо были посетители, и она встала в уголку у
дверей. Белокурый и румяный студент стоял
посреди комнаты, а стул он уступил пожилому лысому господину с лисьей мордочкой,
с орденом в петлице. Конечно, это
главный врач: недаром у него такой острый, пронзительный взгляд, словно шило.
Такой взгляд бывает у всех этих
шарлатанов.
Впрочем, Жервеза пришла сюда не ради этого господина. Она поднималась на
цыпочки, чтобы из-за его лысины
разглядеть Купо. Несчастный дергался и орал больше вчерашнего. В прежние времена
Жервезе доводилось видеть, как парни
из прачечной плясали ночи напролет во время карнавала, но никогда ей не могло
прийти в голову, чтобы человек мог
забавляться таким образом двое суток подряд. Она ради красного словца говорила
"забавляться", - до забавы ли тут, когда
помимо своей воли прыгаешь и корчишься, словно рыба на сковороде. Купо был весь
в поту, пар от него шел больше
прежнего - вот и вся разница. Он так накричался, что рот его, казалось, стал
больше. Хорошо делали беременные женщины,
что не заходили сюда! Несчастный вытоптал дорожку на тюфяках, покрывавших пол,
она шла от матраца к окну: он столько
раз проделал этот путь, что плотные тюфяки подались под его башмаками.
Нет, в самом деле, во всем этом не было ничего веселого. Жервеза дрожала и
сама удивлялась, зачем она пришла сюда.
Подумать только, вчера утром у Бошей все говорили, что она немножко прибавляет!
Она и наполовину не могла показать
того, что было! Теперь она гораздо подробнее разглядела, что творится с Купо. Ей
казалось, что никогда она не сможет
забыть его широко раскрытых глаз, дикого взгляда, устремленного в пустоту. Она
прислушивалась к фразам, которыми
студент-медик обменивался с врачом. Студент подробно сообщал о том, как больной
провел ночь, но Жервеза не все
понимала: слишком много было мудреных слов. В конце концов все это означало, что
ее муж всю ночь кричал и выплясывал.
Потом лысый господин - не очень, впрочем, вежливый, - заметил, наконец, ее
присутствие. Когда студент сообщил ему, что
это жена больного, он принялся допрашивать ее резким и суровым тоном, словно
полицейский комиссар:
- А отец этого человека пил?
- Да, сударь, пил немного, как все пьют... Он умер... был выпивши, упал с
крыши и разбился.
- А мать пила?
- Бог мой, да как все, сударь. Тут рюмочку, там рюмочку... Нет, семейство
очень хорошее!.. У него был брат, но тот еще
совсем молодым умер от падучей.
Врач уставился на нее своим пронзительным взглядом и грубо спросил:
- Вы тоже пьете?
Жервеза что-то залепетала, прижимая руку к сердцу, божилась и отнекивалась.
- Пьете! Берегитесь, сами видите, до чего это доводит... Рано или поздно вы
умрете вот таким же образом.
Жервеза прижалась к стене и замолчала. Врач повернулся к ней спиной. Он
наклонился, не боясь запылить полы сюртука
о тюфяк, и долго изучал судорожные движения Купо, выжидая его приближение,
провожая его взглядом. В этот день
прыгали не руки, а ноги. Купо напоминал паяца, которого дергают за веревочку:
конечности дергались, а туловище было
неподвижно, словно одеревенело. Болезнь постепенно усиливалась. Казалось, под
кожей у больного находилась какая-то
машина. Каждые три-четыре секунды он весь содрогался короткой и резкой дрожью.
Дрожь сейчас же прекращалась и через
три-четыре секунды повторялась снова. Так вздрагивает на морозе заблудившаяся
собака. Живот и плечи подрагивали, как
закипающая вода. Какая это все-таки странная смерть! Человек умирает в корчах,
словно женщина, боящаяся щекотки!
Между тем Купо глухо жаловался. Казалось, ему было хуже, чем вчера. По его
прерывистым словам можно было
догадаться, что у него все болит. Его кололи бесчисленные булавки. Со всех
сторон что-то давило на его кожу. Какое-то
скользкое, холодное и мокрое животное ползало по его ляжкам и кусало. А в плечи
впивались какие-то другие гадины и
царапали ему спину когтями.
- Пить! Ох, пить хочу! - беспрестанно кричал он.
Студент подал ему стакан лимонаду. Он жадно схватил стакан обеими руками и
приник к нему, вылив половину жидкости,
на себя, - но с ужасом и отвращением выплюнул первый же глоток.
- Что за черт! Это водка! - закричал он.
По знаку врача, студент сам стал поить его водой из графина. На этот раз
Купо сделал глоток, но снова закричал, словно
глотнул кипятка:
- Водка, черт ее дери! Опять водка!
Со вчерашнего дня все, чем его поили, казалось ему водкой. От этого жажда
усиливалась, он ничего не мог пить, все его
обжигало. Ему приносили суп, - но, конечно, его хотели отравить, потому что от
супа тоже пахло спиртом. Хлеб был
горький, ядовитый. Все вокруг было отравлено. Палата провоняла серой. Купо
обвинял окружающих, что они хотят отравить
его, - нарочно зажигают у него под носом спички.
Врач поднялся. Теперь он внимательно вслушивался в слова больного: Купо
среди бела дня видел призраки. Ему казалось,
что стены покрыты огромными, в парус величиной, тенетами. Потом эти паруса
превращались в сети, которые то
растягивались, то сжимались. Какая дикая игра! В сетях перекатывались черные
шары, - такими шарами жонглируют
клоуны. Шары эти были то с бильярдный шар, то с пушечное ядро, они то сжимались,
то расширялись, и от одного этого
можно было сойти с ума. Но вдруг Купо закричал:
- Ой, крысы! Вон они, крысы!
Шары превратились в крыс. Отвратительные животные росли на глазах,
проскальзывали через сети, выскакивали на
матрац и исчезали. Из стены вылезала обезьяна, она подбегала к Купо так близко,
что он отскакивал, боясь, как бы она не
откусила ему нос, - и снова влезала в стену. Вдруг все переменилось: очевидно,
теперь запрыгали и стены, потому что Купо,
охваченный ужасом и бешенством, выкрикивал:
- Ай, ай! Ну, трясите меня, наплевать мне!.. Ай, ай! Комната! Ай! На землю.
Да, бейте в колокола, сволочь вы этакая!
Играйте на органе, чтобы никто не слышал, как я зову на помощь!.. Эти мерзавцы
поставили за стеной какую-то машину!
Вон она пыхтит, она взорвет нас всех на воздух... Пожар! Горим! Пожар! Кто-то
кричит: "Пожар..." Все пылает. Ох, какой
свет, какой свет! Все небо в огне, повсюду огни - красные, зеленые, желтые...
Сюда! На помощь! Горим!
Выкрики перешли в хрип. Теперь он бормотал только отрывочные, бессвязные
слова. Губы его покрылись пеной,
подбородок был весь забрызган слюной. Врач потирал нос пальцем, - так он,
очевидно, делал во всех серьезных случаях. Он
повернулся к студенту и вполголоса спросил:
- Температура, конечно, все та же? Сорок?
- Да, сударь.
Врач пожевал губами. Он еще раз пристально и продолжительно поглядел на
Купо. Потом пожал плечами
...Закладка в соц.сетях
