Жанр: Драма
Западня
... дрог. Но Жервеза и Купо
сумели разглядеть только эту шляпку,
выплясывавшую дьявольский канкан. Она подскакивала, вертелась, погружалась в
толпу и снова появлялась. Они теряли ее в
бешеной сумятице голов и снова находили, когда она подскакивала выше других, и
было в ней столько веселого задора, что
все хохотали при виде одной только этой пляшущей шляпки.
- Ну так что же? - спросил Купо.
- Не узнаешь волос? - задыхаясь, прошептала Жервеза. - Голову дам на
отсечение, это она!
Кровельщик прорвался сквозь толпу. Черт подери! Да, это была Нана! Да еще в
каком туалете!.. На ней была старая,
залоснившаяся на кабацких столах шелковая юбка, рваные воланы которой
разлетались во все стороны. Петли корсажа были
разорваны, на плечах ни следа шали. И подумать только, что у этой дряни был
такой внимательный богатый покровитель и
что она бросила его и убежала к какому-то сутенеру, который, наверно, бьет ее!
Однако она была все так же свежа,
соблазнительна и курчава, как пудель; все так же алел ее рот под огромной,
безобразной шляпой.
- Постой, попляшешь ты у меня! - заговорил Купо.
Нана, разумеется, ничего не подозревала. Надо было видеть, как она
извивалась в пляске! Она изгибалась то вправо, то
влево, приседала, вскидывала ноги так, что, казалось, вот-вот сломается. Вокруг
нее теснились зрители, ей аплодировали, а
она, увлеченная пляской, подбирала юбки до самых колен и, вертясь волчком в
бешеном ритме канкана, чуть ли не
распластывалась на полу, а потом снова мелко семенила, слегка покачивая бедрами
и шеей с каким-то особенным
вызывающим изяществом. Так и хотелось схватить ее и осыпать поцелуями.
А между тем Купо ворвался в самую середину круга; он расстроил фигуру, его
толкали со всех сторон.
- Говорят вам, это моя дочь! - кричал он. - Пустите!
В этот миг Нана, наклонившись к Купо спиной и подметая пол перьями шляпы,
для большего шика покачивала бедрами.
Купо крепко ударил ее ногой куда следует. Она выпрямилась и, узнав отца и мать,
страшно побледнела. Вот не повезло!..
- Вон! Вон! - кричали танцующие.
Но Купо никого знать не хотел: в кавалере своей дочери он узнал своего
обидчика, тщедушного молодого человека в
пальто.
- Да, это мы! - орал он. - А, ты нас не ждала?.. Значит, ты здесь
подвизаешься? Да еще крутишься с этим молокососом,
который только что оскорбил меня!..
Жервеза, стиснув зубы, отстранила мужа.
- Замолчи! - сказала она. - Долгих объяснений не требуется.
Она подошла к Нана и закатила ей две затрещины. Первая сбила на сторону
шляпку с перьями, а вторая оставила на
белоснежной щеке большое красное пятно. Нана остолбенела; она не сопротивлялась,
не плакала. Оркестр продолжал
греметь, толпа гудела и яростно выкрикивала:
- Вон! Вон!
- Ну, марш! - заявила Жервеза. - Ступай вперед и не пробуй улизнуть, а то
будешь ночевать в участке.
Тщедушный молодой человек благоразумно скрылся. И Нана пошла вперед,
выпрямившись во весь рост, подавленная
неудачей. Когда она чуть замедляла шаг, недовольно хмурясь, ее сейчас же
подгоняли тумаком. Так они и вышли втроем под
улюлюканье и насмешки толпы, переполнявшей зал, в тот миг, когда оркестр выводил
последние мотивы канкана с таким
грохотом, что казалось - швыряют ядра.
Началась новая жизнь. Нана проспала в своей старой каморке двенадцать
часов, а затем целую неделю вела себя очень
мило. Она смастерила себе скромное платьице, а на голове стала носить чепчик,
ленты которого завязывались сзади, под
прической. Она была охвачена добрыми намерениями и даже изъявила желание
работать, но не в мастерской, а дома:
заработать можно больше и не будешь слушать гадостей. Действительно, она нашла
работу, расположилась у стола со
своими инструментами и в первые дни вставала в пять часов утра и тут же
принималась за свои стебельки. Но, скрутив
несколько гроссов, она начала потягиваться. Ей сводило руки, - она отвыкла от
работы и, прогуляв полгода, теперь
задыхалась взаперти. И вот горшочек с клеем высох, разноцветные лепестки и
зеленая бумага покрылись грязными пятнами;
трижды являлся хозяин и скандалил, требуя назад свои загубленные материалы. Нана
бродила, точно сонная муха, получала
колотушки от отца и с утра до вечера ссорилась с матерью, причем обе осыпали
друг друга гнусной бранью. Долго так
продолжаться не могло, и на двенадцатый день Нана снова убежала, унеся только
скромное платьице на плечах да чепчик на
голове. Лорилле, которые были несколько смущены ее возвращением и исправлением,
торжествовали и чуть не катались по
полу от хохота. Второе представление, аттракцион номер два! Барышня направляется
в коляске прямо в Сен-Лазар! Нет,
право, до чего смешно!.. С каким шиком улепетывает эта Нана. Ну уж если теперь
Купо захотят удержать ее дома, то им
придется связать ее по ногам и рукам и посадить в клетку!..
Перед посторонними Купо притворялись, будто очень рады, что избавились от
девчонки. В глубине же души они
бесились. Но время шло, и они успокоились. Вскоре они уже, не моргнув глазом,
выслушали новость, что Нана путается в их
же квартале. Жервеза утверждала, что дочь делает это нарочно, хочет обесчестить
семью, но сама становилась выше сплетен,
говоря, что если бы ей довелось встретить эту девицу на улице, она не стала бы
руки марать об ее рожу. Да, с ней все
покончено; если бы ей, Жервезе, пришлось увидеть, как Нана в лохмотьях умирает
на мостовой, она прошла бы мимо и даже
не призналась бы, что носила эту гадину под сердцем. Нана украшала все публичные
балы в этой части города. Ее знали
всюду - от "Белой Королевы" до "Салона Безумия". Когда она появлялась в "ЭлизеМонмартр",
посетители влезали на
столики, чтобы поглазеть, как она отплясывает канкан. Из "Шато Руж" ее уже два
раза выводили, поэтому теперь она только
прогуливалась перед дверью, поджидая знакомых. "Черный Шар" на бульваре и
"Султан" на улице Пуассонье - были места
приличные, и туда она ходила только в те дни, когда у нее бывало белье. Но всем
другим кабачкам она предпочитала "Бальде-л'Эрмитаж"
в глубине грязного двора и "Баль-Робер", в тупике Кадран, - два
душных зальца, освещенных полудюжиной
еле мерцавших ламп. В этих местах все были очень веселы и непринужденны; никто
не мешал дамам и кавалерам целоваться
по уголкам. В судьбе Нана бывали приливы и отливы; точно по мановению волшебной
палочки, она то появлялась
разряженной, как самая шикарная дама, то ходила в обносках, как последняя
замарашка. Да, похвальная жизнь, нечего
сказать!..
Супругам Купо несколько раз мерещилось, что они видят дочь, и бывало это в
самых низкопробных местах. Они
немедленно поворачивались и уходили, чтобы не встретиться с ней. Им больше не
хотелось, чтобы их поднимали на смех, -
не стоило и приводить домой такую мерзавку. Но однажды, около десяти часов
вечера, когда они уже ложились спать, ктото,
постучался к ним в дверь. То была Нана. Она совершенно спокойно явилась к
родителям просить ночлега. В каком же она
была виде! Простоволосая, в лохмотьях, в стоптанных башмаках, - словом, в таком
наряде людей подбирают на улице и
отправляют в участок. Разумеется, прежде всего она получила надлежащую трепку.
После этого она с жадностью
набросилась на краюшку черствого хлеба, а затем заснула, измученная, не дожевав
последнего куска. И вот с тех пор завелся
новый порядок. Немного оправившись, Нана немедленно исчезала. Ни слуха ни духа -
улетела птичка! Так проходили недели
и месяцы, казалось, Нана пропала навсегда, но в один прекрасный день она
неожиданно возвращалась, причем никогда не
говорила откуда. Иногда она являлась до того грязная, что к ней противно было
прикоснуться, да еще вся с ног до головы в
ссадинах, - иногда же хорошо одетая, но при этом бывала так измучена, так
расслаблена распутством, что еле держалась на
ногах. Родителям пришлось привыкнуть и к этому. Побои ни к чему не приводили.
Нана лупили, но это нисколько не мешало
ей пользоваться родительским домом, как какой-то гостиницей, где всегда можно
пожить недельку-другую. Она знала, что за
ночлег приходится расплачиваться хорошей трепкой. Ну что ж, она все взвешивала,
- и если это казалось ей выгодным, то
являлась домой за трепкой и постелью. Да и нельзя же бить до бесконечности: ведь
это просто утомительно. В конце концов
родителям пришлось примириться с Нана. Пусть приходит или не приходит, - как
хочет, только бы закрывала за собою
дверь. Что делать, привычка сильнее всего, даже порядочности!
Только одного не могла перенести Жервеза. Ее выводило из себя, когда дочь
являлась в платье со шлейфом и в шляпе с
перьями. Нет, такая роскошь ей претила! Пусть Нана, если ей угодно, шляется по
панели, но, живя у матери, пусть по
крайней мере будет одета, как подобает работнице. Шикарные платья вызывали в
доме необычайное волнение: Лорилле
хихикали, Лантье оживлялся и начинал вертеться вокруг девчонки, жадно вдыхая
запах ее духов; Боши запрещали своей
Полине ходить к этой раззолоченной потаскушке. Точно так же злилась Жервеза и на
непробудный сон Нана, когда та после
своих похождений спала до полудня, растерзанная, растрепанная, не вынув шпилек
из прически, еле дыша, бледная, как
мертвец. Мать расталкивала ее по пяти, по шести раз в утро, грозясь обдать водой
из кувшина. Ее выводила из себя эта
ленивая, полуголая, жиреющая от разврата красавица, жившая одной только любовью,
от которой, казалось, раздувалось все
ее тело. Эта дрянь даже не могла проснуться. Нана приоткрывала один глаз, снова
закрывала его и вновь засыпала.
Однажды Жервеза, жестоко попрекая дочь и спрашивая, не загуляла ли она с
целым полком пехотинцев, наконец
исполнила свою угрозу: отряхнула над девушкой мокрую руку. Нана в бешенстве
завернулась в одеяло и крикнула:
- Хватит, мама! Слышишь? Не стоит говорить о мужчинах. В свое время ты
жила, как хотела. Теперь не мешай и мне
жить, как я хочу!
- Как? Что? - изумилась мать.
- Да, до сих пор я молчала, потому что это дело не мое! Но ведь ты не
стеснялась, и я не раз видела, как ты разгуливала в
одной рубашке и чулках, пока папа храпел. Теперь тебе это разонравилось, а
другим еще нравится. Оставь меня в покое, не
надо было показывать пример!
Жервеза побледнела, руки ее затряслись. Сама не зная, что делает, она
отвернулась и отошла в сторону, а Нана легла
ничком, обхватила подушку руками и снова впала в тупой свинцовый сон.
Купо только ворчал и больше не думал о побоях. Он совершенно потерял
голову. В самом деле, водка вытравила из него
всякое представление о добре и зле, его уже нельзя было даже обвинять в забвении
отцовского долга.
Теперь его жизнь вошла в колею. Он не протрезвлялся по полугоду, а потом,
свалившись с ног, попадал в больницу святой
Анны; это было у него вроде летней дачи. Когда он попадал в больницу, Лорилле
говорили, что герцог де Бурдюк отбыл в
свое имение. Через несколько месяцев Купо, починенный и подправленный,
выписывался из больницы и снова принимался
разрушать себя, пока опять не заболевал и не отправлялся в ремонт. За три года
он побывал таким образом в больнице святой
Анны семь раз. В квартале рассказывали, что там за ним постоянно оставляют место
в палате. Но скверно было то, что с
каждым разом этот неисправимый алкоголик попадал в больницу все в худшем и
худшем состоянии, и уже можно было
предвидеть печальный конец, полный распад этой подгнившей бочки, на которой
постепенно лопались все обручи.
Все это, конечно, не красило Купо. Он стал похож на привидение. Яд алкоголя
жестоко разрушал его. Истощенное тело
сморщилось, как заспиртованные зародыши в банках у аптекарей. Он стал так худ,
что, когда подходил к окну, можно было
увидеть на свет все его ребра. Щеки у него впали, глаза гноились, вызывая
брезгливое чувство; красный, вспухший нос
выделялся на испитом лице, как гвоздика на опустевшей клумбе. Люди, знавшие, что
ему едва исполнилось сорок лет, просто
содрогались, видя его сгорбленную, шатающуюся, одряхлевшую фигуру. Дрожь в руках
тоже усилилась; особенно плохо
было с правой рукой: в иные дни она так плясала, что Купо мог донести стакан до
рта только обеими руками. О, эта
проклятая дрожь, - только она еще и беспокоила Купо, ко всему остальному он
относился с тупым безразличием. Он осыпал
яростной бранью свои руки. Иногда он целыми часами смотрел на их пляску,
наблюдал, как они прыгают, словно лягушки, -
наблюдал молча, не сердясь, с таким видом, точно разыскивал тот внутренний
механизм, который заставлял их так странно
двигаться. За таким занятием застала его однажды вечером Жервеза; по его
сморщенным щекам катились крупные слезы.
В то лето, когда Нана проводила ночи у родителей, Купо пришлось особенно
плохо. Голос его неузнаваемо изменился,
казалось, водка завела у него в горле свой оркестр. Он оглох на одно ухо. Потом
за несколько дней у него испортилось
зрение; когда он шел по лестнице, ему приходилось цепляться за перила, чтобы не
свалиться. Его здоровье, как говорится,
совсем подгуляло. Начались ужасные головные боли и такие головокружения, что все
предметы двоились и троились у него в
глазах. Вдруг стало сводить судорогой руки и ноги; Купо бледнел, он вынужден был
садиться и в полном отупении целыми
часами просиживал на стуле. После одного из таких припадков у него даже осталась
парализованной на целый день рука. Он
несколько раз падал, и порой ему приходилось ложиться в постель; он корчился,
сворачивался в клубок, забивался под
одеяло, дышал коротко и отрывисто, как больное животное. И тут начинались те
припадки, которые доводили его до
больницы. Подозрительный, беспокойный, измученный лихорадкой, он в диком
бешенстве катался по полу, разрывал на себе
блузу, впивался зубами в ножки стульев; или, наоборот, впадал в какую-то
расслабленность, плакал, вздыхал и по-детски
жаловался, что никто его не любит. Однажды вечером Жервеза и Нана, вернувшись
вместе домой, увидели, что его постель
пуста. Вместо себя он положил подушку. Они нашли его на полу за кроватью, -
стуча зубами от ужаса, он рассказал им, что
приходили какие-то люди и хотели убить его. Женщинам пришлось уложить его в
постель и успокаивать, словно ребенка.
От всех болезней Купо знал только одно лекарство: водку.
Он вышибал клин клином, и это ставило его на ноги. Так лечился он каждое
утро. Кровельщик уже давно потерял память,
голова у него была совсем пустая; стоило ему немного лучше себя почувствовать, и
он уже начинал шутить и смеяться над
своей болезнью. Право же, он никогда и не хворал!.. Он был в том состоянии, в
котором умирающие уверяют, что они
совершенно здоровы. Впрочем, он сбился с толку и во всех других отношениях.
Когда Нана возвращалась домой, прогуляв
целых полтора месяца, он вел себя так, будто она только сбегала в лавочку и тут
же вернулась. Сплошь и рядом, идя с кемнибудь
под руку, Нана встречалась с отцом и хохотала ему в лицо, но он не
узнавал ее. Словом, теперь с ним можно было не
считаться; не окажись под руками стула, Нана могла бы просто усесться на него.
При первых заморозках Нана снова убежала из дому, сказав, что идет в лавку
за печеными грушами. Она видела, что
наступает зима, и не желала щелкать зубами перед холодной печью. Родители
обругали ее мерзавкой только потому, что им
хотелось груш. Разумеется, она вернется: в прошлую зиму она тоже пошла купить на
два су табаку, а вернулась через три
недели. Но шел месяц за месяцем, Нана не являлась. Очевидно, теперь она пошла в
гору. Наступил июнь, но она не вернулась
и с солнцем. На этот раз все было кончено, и кончено всерьез: видно, она нашла
себе хлеб в другом месте. В один
прекрасный день, когда пришлось особенно туго, родители продали ее железную
кровать за шесть франков и пропили их в
Сент-Уэне. Кровать, видите ли, только загромождала помещение.
Однажды утром, в июле, Виржини, встретив Жервезу на улице, подозвала ее и
попросила перемыть грязную посуду: у
Лантье обедало двое товарищей. Шапочник все еще доедал лавку. И когда Жервеза
отмывала грязные тарелки, на которых
осталось немного жира после его пирушки, он вдруг сказал:
- Да, знаете, соседка, ведь я недавно видел Нана!
Виржини, - она сидела за прилавком и озабоченно оглядывала пустеющие вазы и
шкафы, - злобно подняла голову. Она
сдерживалась, боясь сказать слишком много, потому что в конце концов все это
начинало становиться подозрительным.
Лантье что-то слишком часто видел Нана. О, за него нельзя поручиться! Этот
человек на все способен, когда вокруг него
вертится какая-нибудь юбка... Тут в лавку вошла г-жа Лера; в то время она была
очень близка с Виржини и выслушивала все
ее секреты. Скорчив свою обычную двусмысленную мину, она спросила:
- В каком она была виде?
- О, в самом лучшем виде, - отвечал польщенный шапочник, смеясь и
подкручивая усы. - Она ехала в коляске, а я шлепал
по грязи... Право, честное слово! Да, можно позавидовать тем юнцам, что
увиваются за ней!
У него загорелись глаза, и он повернулся к Жервезе, которая стояла в
глубине лавки и вытирала вымытое блюдо.
- Да, она ехала в коляске. А какой шикарный туалет!.. Она была так похожа
на даму из высшего общества, что я даже не
узнал ее. Рожица свеженькая, как цветочек, зубки так и блестят... Она помахала
мне перчаткой... Я думаю, она подцепила
какого-нибудь виконта. О, ей повезло! Теперь она может плевать на всех нас, у
нее, шельмы, и своего счастья сколько
угодно!.. Любовь маленького котеночка! Нет, вы не знаете, как мил такой
котеночек.
Жервеза все еще вытирала блюдо, хотя оно уже так и сверкало чистотой.
Виржини была погружена в задумчивость: ее
беспокоили два счета, по которым нечем было завтра платить. А Лантье, толстый,
жирный, сочащийся съеденным сахаром,
на всю лавку восторгался "хорошенькой девчонкой". Он уже проел эту лавочку на
добрых три четверти, и в воздухе пахло
разорением и банкротством. Да, чтобы доконать торговлю Пуассонов, ему стоило
съесть всего несколько лепешек, сгрызть
немного ячменного сахара. Вдруг он увидел на противоположном тротуаре
полицейского. В этот день Пуассон дежурил.
Застегнутый на все пуговицы, он шел мерным шагом, и сабля болталась у него на
боку. Это еще больше развеселило Лантье.
Он подмигнул Виржини, показывая ей на мужа.
- Погляди-ка, - шепнул он, - до чего Баденгэ сегодня хорош... Только
слишком он обтягивает брюки. Вправил бы себе в
спину стеклянный глаз, чтобы получше все примечать.
Когда Жервеза вернулась домой, Купо сидел на кровати в полном отупении. Ему
было плохо. Он уставился невидящими
глазами в пол. Она тоже уселась на стул. Тело ее ныло, руки безжизненно повисли
вдоль грязной юбки. Так и сидели они с
четверть часа молча, друг против друга.
- Знаешь новость, - проговорила она наконец. - Видели твою дочь... Да,
теперь она очень шикарная, ты ей больше ни на
что не нужен. Что ж! Она, наверно, очень счастлива... Да, черт подери, дорого бы
я дала, чтобы быть на ее месте!..
Купо все еще глядел в пол. Потом он поднял свое испитое лицо и засмеялся
идиотским смехом:
- Что ж, голубушка, я тебя не держу... Ты еще далеко не дурна, когда
помоешься. Знаешь поговорку, - как ни стар горшок,
а крышка на него найдется!.. Куда ни шло, хоть бы этим заработать на масло к
хлебу...
Дело было в субботу после срока платежа за квартиру, - 12 или 13 января,
точно числа Жервеза не знала. Она совсем
потеряла голову, потому что с тех пор, как у нее в последний раз во рту было
горячее, прошла целая вечность. О, что за
адская неделя! Все подобралось под метелочку. Во вторник было куплено две булки
по четыре фунта каждая, которые они и
растянули до самого четверга; потом жевали сухую корку, найденную накануне, а
там начался настоящий голод. Тридцать
шесть часов подряд у Жервезы маковой росинки во рту не было, этак немудрено
позабыть обо всем. Жервеза знала только
одно, - это она чувствовала на себе, - что стоит собачья погода, невыносимый
холод, что почерневшее небо грозит, но все не
разражается снегом. Тяжело голодному зимой: как ни стягивай пояс, легче не
делается.
Быть может, к вечеру Купо принесет денег. Он сказал, что получил работу.
Что ж, все ведь случается. Жервеза уже не раз
попадала впросак, но ей так хотелось есть, что в конце концов она начала
рассчитывать на эти деньги. У нее было столько
недоразумений с заказчиками, что теперь никто во всем квартале не доверил бы ей
вымыть и тряпку; даже та старая дама, у
которой она работала по хозяйству, выгнала ее за то, что она якобы воровала
наливку. Жервезу нигде не брали на работу, она
ходила, как прокаженная, - и в сущности это даже устраивало ее: она уже дошла до
того состояния, когда легче умереть с
голоду, чем пошевелить пальцем. Если Купо действительно принесет получку, можно
будет поесть чего-нибудь горячего.
Еще не было двенадцати часов, и в ожидании мужа Жервеза не вставала с тюфяка:
лежа, меньше чувствуешь голод и холод.
То, что Жервеза называла тюфяком, было просто кучей соломы, наваленной в
углу. Кровать и постель понемногу
перебрались к местным старьевщикам. Сначала, когда приходилось особенно туго,
Жервеза распарывала тюфяк, горстями
вытаскивала из него волос, уносила в переднике на улицу Бельом и продавала по
десяти су за фунт. Спустив весь волос, она
как-то утром продала за тридцать су и чехол. Деньги пошли на кофе. Вскоре та же
участь постигла и подушки. Оставалась
только деревянная кровать, которую никак нельзя было вынести из комнаты: если бы
Боши увидели, что Жервеза уносит
последнее обеспечение домовладельца, они подняли бы на ноги весь дом. Тем не
менее однажды вечером Жервеза и Купо
выбрали минуту, когда Боши пировали у себя в дворницкой. Они разобрали кровать и
преспокойно перетащили ее по частям
к старьевщику. Сперва ушли ножки, потом спинки, а там и рама.
Спустили все это за десять франков и жили на эти деньги три дня. Чем плохо
спать на соломенном тюфяке? Но и
полотняная покрышка тюфяка подверглась той же судьбе, что и кровать; супруги
проели все, на чем можно спать; они
купили хлеба, набросились на него и испортили себе желудок, так как перед этим
голодали целые сутки. Больше продавать
было нечего: осталась одна солома от тюфяка. Она переворачивалась от одного
прикосновения щетки; труха поднималась в
воздух и оседала на старое место, - и все это было такое же грязное, как и все в
их убогом жилище.
Жервеза лежала на этой куче соломы одетая. Она скорчилась и подогнула
колени к животу, чтобы было теплее.
Съежившись и широко раскрыв глаза, она предавалась невеселым мыслям. Нет, черт
возьми, дальше нельзя жить без еды!
Голода она больше не чувствовала; только в желудке была свинцовая тяжесть, да
череп казался совершенно пустым. Грязная
каморка настраивала не на очень-то веселый лад. Самая настоящая собачья конура,
да и то надо сказать, что хорошая барская
левретка, на которую надевают попонку, не стала бы здесь жить. Тусклыми глазами
Жервеза оглядывала голые стены. Голод
уже давно унес отсюда решительно все, что можно было унести. Оставался только
комод, стол да стул; впрочем, мраморная
доска комода и выдвижные ящики попали туда же, куда и кровать. В комнате было
как после пожара. Все мелкие вещи,
начиная с карманных часов, стоимостью в двенадцать франков, и кончая семейными
фотографиями, рамки от которых
купила старьевщица, - исчезли. Надо сказать, что эта торговка-старьевщица была
очень любезна. Жервеза относила к ней то
кастрюльку, то утюг, то гребенку и получала по пяти, до два, по три су, - на
такие деньги можно было раздобыть кусок хлеба.
Оставались только старые сломанные щипцы для снимания нагара со свечей, но за
них торговка не давала ни гроша. О, если
бы нашлись покупатели на пыль, грязь и мусор, - Жервеза живо открыла бы целую
лавку: грязища в комнате была
неописуемая, паутина затянула все углы. Правда, паутина очень хорошо помогает
при порезах, но, к сожалению, ею еще не
торгуют. И Жервеза отвернулась. Она потеряла надежду что-нибудь продать и еще
больше скорчилась на своей соломенной
подстилке. Лучше уж было глядеть в окно на сизые тучи, грозившие разразиться
снегом в этот сумрачный, холодный день.
Как все глупо! К чему беспокоиться о всякой чепухе и только напрасно
забивать себе голову? Хоть бы соснуть, что ли! Но
Жервезе не давала покоя ее нищенская каморка. Вчера приходил сам хозяин, г-н
Мареско. Он заявил, что если через неделю
Купо не заплатят ему за два пропущенных срока, то он выставит их на улицу. И,
конечно, выставит: проживут как-нибудь и
на мостовой! Видали вы этакого негодяя? Сам-то он в теплом пальто и в вязаных
перчатках! Лезет разговаривать о сроках,
будто здесь припрятан мешок с деньгами! Черт бы тебя побрал! Да если бы деньги
были, то Жервеза не глотала бы слюни, а
поела бы досыта! В самом деле, этот толстопузый был уж слишком нахален, и
Жервеза посылала его известно куда, - и
притом далеко. Хорош тоже и этот поганец Купо: не может обойтись без драки! И
Жервеза посылала его туда же, куда и
домовладельца. Надо думать, что в тот день место это было чертовски просторно,
потому что она отправляла туда
решительно всех, так ей хотелось отделаться от людей и от жизни. Сколько она
переносила побоев! Купо завел себе дубинку
и называл эту дубинку ослицыным веером. Надо было поглядеть, как он обмахивал
этим веером свою хозяйку, - она прямо
плавала в холодном поту! Но и Жервеза старалась не остаться в долгу - она
кусалась и царапалась. И вот в пустой комнате
разыгрывались такие побоища, что в самом деле можно было позабыть вкус хлеба. Но
в конце концов синяки стали так же
безразличны Жервезе, как и все остальное. Купо мог целыми неделями, месяцами
праздновать святого лентяя, ругаться,
приходить домой вдребезги пьяным и заводить драку, - Жервеза привыкла, ей было
все равно, она только находила мужа
надоедливым - вот и все. В такие-то дни она и посылала его к черту на рога! Да,
к черту на рога эту свинью! К черту на рога
Лорилле, Бошей и Пуассонов! К черту на рога весь этот квартал, который только
смеяться умеет над человеком! К черту на
рога летел весь Париж, - Жервеза бросала его туда великолепно безразличным
жестом и чувств
...Закладка в соц.сетях
