Жанр: Драма
Западня
...ничего плохого.
Тогда кровельщик разом выпустил весь свой заряд:
- Ах вы, стервы! Обе хороши - что мать, что дочь!.. Два сапога пара! Она и
причащаться-то идет только для того, чтобы
пялиться на мужчин! Что, будешь отпираться, шлюха! Вот одену тебя в мешок, -
пусть поцарапает тебе шкуру! Да, в мешок!
Это отобьет у тебя охоту распутничать, и у тебя и у твоих попов! Я не хочу,
чтобы тебя развращали! Да черт вас побери!
Будете вы меня слушаться или нет?
Жервеза, растопырив руки, заслоняла подарки от Купо, грозившего разорвать
их; Нана в бешенстве обернулась,
пристально посмотрела на отца и, позабыв скромность, которую внушал ей
священник, процедила сквозь стиснутые зубы:
- Свинья!
После обеда кровельщик завалился спать. Наутро он проснулся в
благодушнейшем настроении. У него еще не совсем
прошел вчерашний хмель, и он был чуть навеселе, - как раз настолько, чтобы быть
очень любезным. Купо присутствовал при
одевании дочери, растрогался при виде белого платья и нашел, что девчонка
выглядит в нем совсем барышней. В такой день,
говорил он, - отцу естественно гордиться дочерью. И надо было посмотреть, с
каким изяществом держалась Нана в своем
чересчур коротком платьице, как она все время смущенно улыбалась, точно
новобрачная! Спустившись вниз и увидев на
пороге дворницкой разряженную Полину, она остановилась, окинула ее светлым
взглядом и, убедившись, что подруга одета
хуже ее, что платье сидит на ней неуклюже, стала необыкновенно приветлива. Оба
семейства вместе отправились в церковь.
Нана и Полина шли впереди с молитвенниками в руках и все время придерживали
вздувавшиеся от ветра вуали. Они шли
молча, скромно, сложив губки бантиком, чтобы прохожие говорили: "Какие милочки!"
Они готовы были чуть не визжать от
восхищения, когда люди выходили из лавочек, чтобы поглядеть на них. Г-жа Бош и
г-жа Лорилле все время отставали, так
как то и дело обменивались замечаниями относительно Хромуши: ведь если бы не
родственники, которые из уважения к
святому алтарю подарили ей решительно все, - да, все, вплоть до новой рубашки, -
так дочь этой мотовки не могла бы даже
пойти к причастию. Г-жа Лорилле особенно волновалась из-за подаренного ею
платья, честила Нана на все корки и всякий
раз, когда девочка слишком близко подходила к витринам магазинов и задевала их
юбкой, обзывала ее грязнухой.
В церкви Купо все время плакал. Это было глупо, но он не мог удержаться.
Его до слез пронял священник, воздевавший
руки горе, и все эти похожие на ангелочков девочки, проходившие с молитвенно
сложенными ручками. Звуки органа
отдавались и урчали у него в животе, а прекрасный запах ладана заставлял его
втягивать воздух носом, точно ему совали в
лицо букет цветов. Словом, Купо совсем размяк. Особенно подействовал на него
гимн, который пели в то время, как девочки
принимали тело господне. Он казался Купо таким сладостным, он так и лился в
душу, прямо дрожь по спине пробегала.
Впрочем, расчувствовался не только кровельщик, - многие из присутствовавших,
люди солидные, трезвые, тоже
повытаскивали платки. Да, это был прекрасный день, лучший в жизни. Но выйдя из
церкви и отправившись распить по
стаканчику с Лорилле, который не плакал в церкви и посмеивался над слезами
кровельщика, Купо вдруг рассердился и начал
доказывать, что это воронье, попы, нарочно жгут чертову траву, чтобы
одурманивать людей. Ну, да, он и не скрывает:
конечно, он ревел! Но это доказывает только, что у него в груди сердце, а не
камень. И Купо приказал подать еще по
стаканчику.
Вечером у Пуассонов очень весело отпраздновали новоселье. Вся пирушка от
начала до конца прошла в добром согласии,
безо всяких раздоров. Бывает так, что именно в самые плохие времена выпадают
какие-то особенно счастливые минуты,
когда люди, ненавидящие один другого, проникаются друг к другу любовью. Лантье
сидел между Жервезой и Виржини и
любезничал с обеими; он щедро распределял между ними знаки внимания, как петух,
которому хочется сохранить мир в
своем курятнике. Напротив него сидел Пуассон; он смотрел прямо перед собой
неподвижным, затуманенным взором, храня
спокойный и сурово мечтательный вид полицейского, привыкшего не думать ни о чем
в долгие часы пребывания на посту.
Но царицами праздника были две девочки, Нана и Полина, которым позволили
остаться в праздничных нарядах. Они сидели
чинно, чтобы не запачкать своих белых платьев; при каждом глотке взрослые
кричали им, чтобы они держали подбородок
выше и кушали аккуратнее. Но скоро это надоело Нана, и она опрокинула себе на
корсаж стакан вина. Поднялась суматоха,
девчонку тут же раздели и немедленно замыли корсаж водой.
За сладким стали серьезно обсуждать будущность девочек. Г-жа Бош уже
сделала выбор: Полина должна была поступить
в золотошвейную мастерскую; на этом можно зарабатывать по пяти-шести франков в
день. Жервеза не знала, на чем
остановиться: Нана ни к чему не выказывала особой склонности. Одна у нее
склонность - бить баклуши, а кроме этого, она
ничего не любила делать, всякая работа валилась у нее из рук.
- На вашем месте, - сказала г-жа Лера, - я сделала бы из нее цветочницу.
Это приятная и чистая работа.
- Гм, цветочницы... - пробормотал Лорилле. - Все цветочницы потаскушки,
сегодня с одним, завтра с другим.
- Как? А я? - возразила вдова, кусая губы. - Очень любезно с вашей стороны!
Что же, я сука какая-нибудь, ложусь, как
только мне свистнут?
Но тут вся компания хором прервала ее:
- Госпожа Лера! Ах, госпожа Лера!
И ей глазами указали на обеих причастниц, уткнувшихся в стаканы, чтобы не
фыркать со смеху. До сих пор даже
мужчины соблюдали благопристойность и тщательно выбирали выражения. Но г-жа Лера
пропустила это замечание мимо
ушей. То, что она сказала, говорится в самом лучшем обществе, - она сама
слышала! Уж будьте уверены, она знает, как надо
выражаться, да. Ей даже частенько делают комплименты на этот счет, потому что
она может говорить решительно обо всем
даже в присутствии детей, никогда не нарушая благопристойности.
- Между цветочницами попадаются очень порядочные, поверьте мне, - кричала
г-жа Лера. - Конечно, они сделаны из того
же теста, что и все прочие женщины! Но они умеют себя сдерживать, а если уж им
приходится согрешить, то они по крайней
мере выбирают со вкусом. Да, цветы развивают вкус. Оттого-то я и соблюла себя.
- Боже мой! - прервала ее Жервеза. - Да я ничего не имею против цветов.
Надо только, чтобы это ремесло нравилось Нана;
нельзя ребенка принудить к чему-либо силком, против его желания... Ну, не
ломайся, Нана, отвечай. Хочешь быть
цветочницей?
Наклонившись над тарелкой, девочка подбирала крошки от пирожного мокрым
пальцем и тут же обсасывала его. Она не
торопилась отвечать и сидела молча, посмеиваясь своим порочным смехом.
- Да, мама, хочу, - объявила она наконец.
Дело было улажено тут же. Купо попросил г-жу Лера завтра же отвести девочку
в мастерскую, где она работала, на улицу
Кэр. Все стали серьезно толковать о житейских обязанностях. Бош сказал, что
теперь, после причастия, Нана и Полина стали
взрослыми женщинами. Пуассон прибавил, что отныне они должны уметь стряпать,
штопать носки и вести хозяйство.
Заговорили даже об их будущем замужестве, о детях, которые со временем будут у
них. Девчонки слушали, прижавшись друг
к другу, и хихикали между собой. Им нравилось, что они уже взрослые, они
смущались и краснели, оправляя свои беленькие
платьица. Но больше всего льстили им шутки Лантье, который спрашивал, не завели
ли они уже себе муженьков. В конце
концов Нана все-таки заставили признаться, что она влюблена в Виктора Фоконье,
сына хозяйки ее матери.
- Отлично! - сказала г-жа Лорилле Бошам, когда все расходились по домам. -
Нана наша крестница, но, раз они делают ее
цветочницей, мы больше ее и знать не хотим. Еще одна бульварная потаскушка... Не
пройдет и полугода, как она пустится во
все тяжкие.
Поднимаясь к себе наверх, Купо порешили, что пирушка была славная и что
Пуассоны в сущности вовсе не плохие люди.
Жервеза даже похвалила лавочку. Она думала, что ей будет тяжело провести вечер в
своей бывшей прачечной и смотреть на
теперешних хозяев, но, к своему удивлению, она ни разу не разозлилась.
Раздеваясь, Нана спросила у матери, какое было
платье у той барышни с третьего этажа, которая в прошлом месяце вышла замуж,
тоже кисейное, как у нее?
Это был последний счастливый день семейства Купо. В течение следующих двух
лет они все глубже и глубже
погружались в нищету. Особенно ужасны были зимы. Летом Купо еще добывали себе
кусок хлеба, но с наступлением дождей
и холодов наступал и голод; в доме не оставалось ни корки, вся семья щелкала
зубами и дрожала в своей холодной, как
Сибирь, конуре. Проклятый декабрь пробирался сквозь все щели и приносил с собою
всевозможные бедствия - безработицу,
мрачную нищету, вялое безделье, промозглую сырость и холод. В первую зиму Купо
еще время от времени топили печку и
грелись у огня; они соглашались лучше голодать, чем мерзнуть. Но во вторую зиму
печка уже только ржавела; она стояла
замерзшим и мрачным чугунным столбом и, казалось, только усиливала холод. Но
больше всего их изводила, больше всего
им досаждала квартирная плата. О, этот январский платеж, когда Бош приходит со
счетом, а в доме сухой корки нет. Он
пронизывает вас холодом хуже, чем северный ветер. А в следующую субботу является
г-н Мареско, - в хорошем пальто, в
толстых шерстяных перчатках на огромных лапищах. Через каждое слово он грозит
выселением, а за окошком все падает
снег и как будто стелет им на улице белоснежную постель. Чтобы уплатить за
квартиру, Купо готовы были продать самих
себя. Квартира пожирала их обеды, квартира вытаскивала у них дрова из печки.
Впрочем, в дни платежа стонал весь дом. По
всем этажам люди плакали, как на похоронах. Стон стоял по всем коридорам и
лестницам. Если бы в каждой семье было по
покойнику, и то не было бы такого ужасного воя. Воистину, то был день страшного
суда, светопреставление, немыслимое
отчаяние, смерть для бедняков. Одна женщина с четвертого этажа пошла торговать
собой на улице Бельом. Каменщик с
шестого этажа обокрал своего хозяина.
Конечно, Купо никого не могли винить, кроме самих себя. Как бы туго ни
приходилось порой, но, соблюдая порядок и
экономию, всегда можно выкрутиться, - свидетельство тому Лорилле; они всегда
аккуратно вносят квартирную плату,
завернув деньги в клочок грязной бумаги. Правда, зато они и живут, как голодные
пауки. Глядя на них, можно проникнуться
полным отвращением к труду. Нана еще ничего не зарабатывала своими цветами, аXI
Нана взрослела, становилась девушкой-подростком. К пятнадцати годам она
налилась, как яблоко, пополнела, побелела,
стала пухлой, точно пышка. Да, пятнадцать лет, крепкие зубы, и ликаких корсетов.
Свежее личико - кровь с молоком, кожа
бархатистая, как персик, задорный носик, розовые губки и такие блестящие глаза,
что мужчинам хотелось закурить от них
трубку. С густых белокурых волос, цвета свежей соломы, казалось, слетала на
виски золотистая пудра веснушек, и лицо Нана
было словно в лучистом венке. "Да, недурна штучка! - говорили Лорилле. -
Девчонку еще надо учить уму-разуму, а плечи у
нее уже округлились, как у зрелой женщины".
Теперь Нана уже не подкладывала под корсаж комки бумаги. У нее развилась
грудь, юная грудь, словно покрытая белым
атласом. И это ничуть не смущало ее, она радовалась этому, ей хотелось иметь
пышный бюст кормилицы, - так жадна и
нерассудительна юность. Но особенно соблазнительной выглядела дурная привычка
выставлять между белыми зубами
кончик языка. Вероятно, разглядывая себя в зеркале, она нашла, что это ей идет,
и с тех пор целый день ходила, высунув
язык, чтобы выглядеть покрасивее.
- Да спрячь ты своего вруна! - кричала ей мать.
Часто приходилось вмешиваться и самому Купо. Он стучал кулаком, ругался и
кричал:
- Уберешь ты свой красный лоскут или нет?
Нана была большой кокеткой. Ноги она мыла не слишком часто, зато носила
такие узкие ботинки, что испытывала
ужасные мучения; и если кто-нибудь замечал, как она бледнеет, и спрашивал, что с
ней, то она, не желая признаться в своем
кокетстве, жаловалась на колики. В доме не хватало хлеба, и наряжаться ей было
нелегко. Но Нана делала настоящие чудеса:
она таскала ленты из мастерской и придумывала себе наряды, - затасканные платья
она украшала бантиками и
помпончиками. Летом она торжествовала. По воскресеньям, надев перкалевое
платьице ценой в шесть франков, она весь
день гуляла по улицам, и о белокурой красотке говорил весь квартал Гут-д'Ор. Да,
ее знали всюду: от внешних бульваров до
укреплений и от шоссе Клиньянкур до Гранд-рю де-ла-Шапель. Ее называли
"курочкой", потому что и в самом деле она была
свежа и миловидна, как курочка.
Особенно шло ей одно платье, белое, в розовых горошинках, - совсем
простенькое платьице без всяких украшений.
Короткая юбка не скрывала ног; широкие свободные рукава обнажали руки до локтей;
вырез в форме сердечка, который
Нана, прячась от колотушек Купо, где-нибудь в укромном уголке на лестнице
подкалывала булавками, открывал снежную
белизну шеи и золотистую тень у груди. Вот и весь наряд, в придачу только
розовая лента, развевавшаяся над затылком. Нана
была свежа, как букет. От нее веяло прелестью молодости, чем-то женственным и
детским.
Воскресенья были для нее в те времена днями свиданий с толпой, с мужчинами,
проходившими по улице и бросавшими на
нее жадные взгляды. Она ждала этих свиданий целую неделю, ее подстрекали
желания, она задыхалась, ее манил простор,
прогулки на солнце в сутолоке праздничного предместья. С утра она принималась
наряжаться и целыми часами просиживала
в одной рубашке перед осколком зеркала, прикрепленным над комодом; весь дом мог
видеть ее в окне, поэтому мать
сердилась и спрашивала, долго ли она собирается разгуливать нагишом. Но Нана
босиком, в сползавшей с плеч рубашке, с
разметавшимися волосами продолжала спокойно приклеивать подсахаренной водой
завитки на висках, пришивать пуговки к
ботинкам или прикалывать бантики на платье.
- Ну и пугало, - издевался над ней папаша Купо, - просто кающаяся
Магдалина! Тебя можно выставлять напоказ, как
дикарку, и брать за это по два су. Да спрячь же ты свое мясо, - кричал он, - а
то я хлеб не могу есть!
И сколько очарования было в прозрачной белизне ее кожи, в пышных белокурых
волосах, когда она, не смея возражать
отцу и вспыхнув от злости, наклоняла голову и звонко перекусывала нитку,
перекусывала с такой силой, что дрожь пробегала
по ее полуобнаженному телу.
После завтрака она убегала во двор. Жаркий воскресный покой усыплял дом;
мастерские в нижнем этаже были заперты;
квартиры зевали широко распахнутыми окнами; виднелись накрытые к вечеру столы,
поджидавшие хозяев, нагуливавших
аппетит на укреплениях. В четвертом этаже какая-то женщина пользовалась
свободным днем, чтобы вымыть комнату; она
отодвигала кровать, переставляла мебель и целыми часами пела тихим, плачущим
голосом одну и ту же песню. И в этом
безлюдье, среди пустого и гулкого двора, Нана, Полина и другие девушки-подростки
заводили игру в волан. Их было пятьшесть
подруг; вместе они выросли, расцвели, вместе становились теперь королевами
дома и делили между собою взгляды
прохожих. Стоило по двору пройти мужчине, как раздавался нежный девичий смех, и
шуршанье крахмальных юбок
разносилось по двору, как порыв ветра. А над девушками струился раскаленный и
густой воздух, словно размякший от лени
и выбеленный пылью праздничных прогулок.
Но волан был только предлогом, чтобы улизнуть. Дом внезапно погружался в
полную тишину. Девчонки выскальзывали
за ворота и пробирались на внешние бульвары. И там, взявшись за руки, они
вшестером шагали посреди мостовой в своих
светлых платьях, с лентами в непокрытых волосах.
Искоса бросая по сторонам быстрые лукавые взгляды, они все замечали и
громко хохотали, запрокидывая голову,
показывая нежную округлость шеи. Бурные вспышки веселости, - пройдет ли через
улицу горбун, старушка ли остановится у
тумбы, поджидая собаку, - разрывали их линию: одни отставали, другие изо всей
силы тянули вперед. Они шли, покачивая
бедрами, семенящей, вихляющей походкой, чтобы обратить на себя внимание, чтобы
корсажи еще лучше обрисовывали
линии молодого тела. Улица принадлежала им; здесь они выросли, бегая мимо лавок
в коротких юбчонках; и теперь еще,
поправляя подвязки, они задирали юбки выше колен. Так проносились они вшестером
от заставы Рошешуар до заставы СенДени,
среди медлительной и бесцветной толпы, среди чахлых деревьев бульвара,
толкаясь, врезаясь в толпу, то и дело
оборачиваясь, отпуская шутки и заливаясь смехом. Разлетающиеся подолы словно
вторили их дерзким выходкам. Они
выставляли себя напоказ в ярком свете дня, на свежем воздухе, грубили и
сквернословили, как уличные мальчишки, были
нежны и желанны, как чистые девушки, которые возвращаются с купания, закрутив на
затылке влажные волосы.
Нана, в своем розовом платье, искрящемся под солнечными лучами, всегда шла
в середине. Об руку с ней выступала
Полина; ее белое платье в ярко-желтых цветочках тоже отливало всевозможными
огоньками. Обе девушки были старше
своих подруг, женственнее и смелее, и потому верховодили; они важничали,
принимая на свой счет все взгляды и
комплименты. Остальные, совсем еще девочки, увязывались за ними, изо всех сил
пыжились, стараясь казаться побольше,
чтобы их тоже принимали за взрослых. У Нана и Полины были подготовлены сложные и
хитроумные планы атаки на
мужчин. Если они пускались бежать во весь дух, - значит, им хотелось показать
белые чулки и распустить по ветру ленты в
волосах. А когда они останавливались, притворяясь, что задыхаются, и, запрокинув
голову, выставляли трепещущую грудь, -
стояло только поискать, и вблизи непременно оказывался их знакомый, - какойнибудь
юнец из их квартала, и тогда походка
девушек становилась томной и плавной, они перешептывались и пересмеивались,
опустив глаза и бросая косые взгляды. Они
вырывались из дому именно ради таких случайных свиданий среди уличной толкотни.
Парни, одетые по-воскресному, в
куртках и круглых шляпах задерживали их на минутку где-нибудь у канавки,
перешучивались с ними, пытались ущипнуть за
талию. Двадцатилетние рабочие в небрежно распахнутых серых блузах не спеша
болтали с ними, скрестив руки на груди и
выпуская девушкам прямо в лицо дым из носогреек. Все это ни к чему не приводило,
- ведь эти ребята росли вместе с ними
на мостовой. Но каждая девушка уже остановила свой выбор на ком-нибудь из них.
Полина постоянно встречалась с одним
из сыновей г-жи Годрон, семнадцатилетним столяром, угощавшим ее яблоками. Нана
даже на противоположном конце
улицы узнавала Виктора Фоконье, сына прачки, с которым целовалась в темных
уголках. Но дальше этого дело не заходило:
девчонки были слишком развращены, чтобы сделать глупость по неведению. Но на
словах они заходили далеко.
Позже, на закате солнца, излюбленным развлечением девчонок были уличные
представления. Появлялись фокусники и
атлеты, расстилали на земле дырявые ковры. Сбегалась зеваки, становились в круг,
внутри которого играл мускулами
уличный акробат в поношенном трико. И Нана с Полиной целыми часами простаивали в
самой гуще толпы. Их хорошенькие,
свежие платьица мялись и терлись о грязные пальто и куртки. Их голые руки и шеи,
непокрытые волосы обдавало нечистое
дыхание, запах вина и пота. Но они были в восторге, смеялись, не чувствуя
никакого отвращения, разрумянившись и словно
расцветая среди взрастившего их навоза. Вокруг раздавались бранные слова,
непристойные речи, пьяные
разглагольствования. Это был их язык, они понимали решительно все и с улыбкой,
бесстыдной и спокойной, оглядывались
на шутников, а их атласная кожа не теряла белизны.
Одно им мешало - встречи с отцами, особенно, когда те были навеселе.
Девчонки были начеку и предостерегали друг
друга.
- Гляди, Нана, - вдруг закричит, бывало, Полина, - вон идет папаша Купо!
- Ах!.. Ну, и пусть. Он, кажется, еще не нализался, - с досадой отвечала
Нана. - Ничего не поделаешь, надо бежать, а то как
бы он мне не всыпал... Ой-ой! Да он шатается! Черт возьми, хоть бы он шею себе
сломал!
Если же Купо шел прямо на нее и времени для бегства не оставалось, она
приседала на корточки и шептала:
- Да спрячьте же меня!.. Он меня ищет, он пригрозил надавать мне пинков,
если еще раз поймает на улице.
Пьяный Купо проходил мимо, Нана вскакивала, и вся компания отправлялась
вслед за ним, задыхаясь от смеха. Вот он ее
сейчас поймает, да нет, где ему! Это была настоящая игра в прятки. Однако Бош
как-то поймал Полину и отвел ее домой за
ухо, а Купо прогнал Нана с улицы пинками.
Под вечер девушки делали последний круг и возвращались домой, пробираясь в
бледных сумерках среди притихшей
толпы. Нависшее небо тускнело от сгустившейся пыли. Улица Гут-д'Ор напоминала
провинциальный уголок: у дверей стояли
кумушки, голоса гулко звучали в теплой тишине квартала, не было слышно шума
экипажей. Девчонки, помешкав во дворе,
подбирали ракетки, делая вид, будто провели здесь целый день. Потом расходились
по домам, наспех придумывая какуюнибудь
историю, к которой часто и не приходилось прибегать, потому что родителям
было не до дочерей: они дрались из-за
пересоленного или недоваренного супа.
Теперь Нана была уже работницей; она служила в мастерской Титревиль, на
улице Кэр - там же, где была раньше
ученицей, - и зарабатывала сорок су в день. Родителям не хотелось, чтобы девочка
меняла место, и они оставили ее на
попечение г-жи Лера, которая уже десять лет служила у Титревиль старшей
мастерицей. Утром мать замечала время на часах
с кукушкой, и девочка выходила на улицу одна. Она была очень мила в своем
коротком и узком черном платьице, немного
жавшем в плечах. На обязанности г-жи Лера было замечать точное время прихода
Нана в мастерскую и затем сообщать об
этом Жервезе. На переход с улицы Гут-д'Ор на улицу Кэр отводилось двадцать
минут, времени было вполне достаточно,
потому что у непосед девчонок резвые ноги. Иногда Нана приходила в мастерскую
вовремя, но раскрасневшись и
запыхавшись, - это говорило о том, что весь путь она пробежала минут за десять,
а остальное время где-то шаталась. Но чаще
всего она опаздывала минут на семь, на восемь, - и тогда до самого конца
рабочего дня ласкалась и подлизывалась к тетке,
глядела на нее умоляющими глазами, чтобы та пожалела ее и не жаловалась матери.
Г-жа Лера, понимавшая молодежь, лгала
родителям, зато читала девочка бесконечные и многословные наставления, говорила
о своей ответственности и обо всех
опасностях, каким подвергается юная девица на парижских улицах. Ах, черт побери,
вспомнить только, как в свое время
преследовали и ее. Г-жа Лера не сводила с племянницы глаз, в которых постоянно
вспыхивали огоньки фривольных мыслей;
она была до крайности взбудоражена тем, что ей довелось охранять невинность
"этой бедной кошечки".
- Понимаешь, ты должна говорить мне все, все, - постоянно твердила она. - Я
слишком мягка с тобой... Если ты попадешь
в беду, то мне останется одно - броситься в Сену... Слышишь, кошечка моя, если с
тобой заговорит мужчина, ты должна
будешь рассказать мне все, не пропуская ни словечка!.. Так что же, тебе никто
ничего не говорил? Честное слово?..
Нана, сдерживая смех, забавно морщила губы. Нет, нет, мужчины с ней никогда
не заговаривают. Она слишком быстро
ходит. И потом, о чем же мужчинам говорить с ней? Ей, право, с ними делать
нечего. И она с самым невинным видом
объясняла причины опоздания: остановилась у витрины поглядеть картинки,
проводила Полину, - ведь Полина мастерица
рассказывать всякие небылицы. Если не верите, проследите, пожалуйста, она даже
никогда не переходит на другую сторону и
всегда бежит изо всех сил, обгоняя всех других девиц, словно экипаж. Правда,
однажды г-жа Лера застала ее на улице ПтиКарро
в компании трех цветочниц; бесстыдницы хохотали, закидывая головы, потому
что за окном брился какой-то
мужчина. Но девочка сердилась и клялась, что как раз собиралась зайти в угловую
булочную купить хлебец за одно су.
- О, не беспокойтесь, я слежу за ней, - говорила вдоза родителям. - Я
отвечаю за нее, как за себя. Пусть меня в клочья
разорвут, но я никому не позволю прикоснуться к ней!
Мастерскую Титревиль, большую комнату с антресолями, загромождал огромный
стол на козлах. Вдоль голых стен
выстроились этажерки, заваленные старыми картонками, пакетами и испорченными
моделями, забытыми под толстым слоем
пыли. Сквозь дыры желтовато-серых обоев виднелась штукатурка. На потолке чернело
большое пятно сажи от газовой
горелки. Два окна открывались настежь, и работницы, сидя за столом, видели всех,
кто проходил на противоположном
тротуаре.
Г-жа Лера, подавая пример, приходила раньше всех. Затем дверь хлопала целых
четверть часа: девицы-цветочницы
являлись поодиночке, растрепанные, потные. Как-то раз июльским утром Нана пришла
последняя, что, впрочем, вообще
было в ее привычке.
- Ах, - сказала она, - неплохо бы завести собственный экипаж!
И, не снимая шляпки - какой-то черной тряпицы (Нана называла ее каскеткой и
без конца меняла на ней отделку), она
подошла к окошку, высунулась и, перегибаясь вправо и влево, стала оглядывать
улицу.
- Что это ты там высматриваешь? - подозрительно спросила г-жа Лера. - Разве
отец провожал тебя?
- Уж, конечно, нет, - беззаботно ответила Нана. - Ничего я не
высматриваю... Смотрю, что здорово жарко. В самом деле,
не поздоровится в такую погоду, если будешь бежать, как я!
Утро было душное и жаркое. Работницы опустили жалюзи: через них они
подсматривали за тем, что делается на улице;
потом уселись за работу по обеим сторонам стола, за которым г-жа Лера
председательствовала. Работало здесь восемь
мастериц, и перед каждой стоял на столе горшочек с клеем, лежали щипчики,
инструменты и подушечка для гофрировки.
Середина стола была завалена тонкой проволокой, катушками, ватой, желтой и
коричневой бумагой, готовыми листочками и
лепестками, вырезанн
...Закладка в соц.сетях
