Жанр: Драма
Дуэт с Амелией
...их грязных делишек. Башмаки в починку сдавали только родители сыновей,
воевавших на фронте.
И это еще не все! - Если работа шла медленно, их оставляли без воды.
Каждый пункт обвинения Збигнев сопровождал кивком-как бы припечатывал
его своим ястребиным носом.
Михельман забегал глазами вокруг-нс придет ли откуда помощь? Может,
какой возница выедет из ворот, либо чье-то лицо мелькнет в окошке, или
окликнет кто...
Пусто.
Даже собак словно вымело из дворов-в дома они, что ли, попрятались?
И хотя я молчал, он обратился именно ко мне:
- Разносить похоронки, Зибуш, могли поручить любому, ну хотя бы тебе,
например. А что потом?
- Да, что потом?
- Тебя стали бы бояться - с этим ничего нельзя поделать.
Вот что значит суеверие.
Заметив, что его не прерывают, а дают выговориться, он вдруг легонько
ткнул меня носком ботинка.
- Сходи-ка принеси нам всем чего-нибудь поесть! Скажешь жене, пусть
даст свиной колбасы, и яиц два десятка, да еще сала домашнего копчения.
Раз уж все равно сидим и ждем, почему бы не подзанравиться чем бог послал.
Ну, иди же!
Юзеф выжидательно посмотрел на меня.
Его жуткое обвинение запало мне в душу.
Я весь сжался в комок и думал: где были мои глаза, где был я сам, когда
все это совершалось?
Правда, я только-только начал собирать осколки от снарядов, как все уже
и кончилось. Потому что сгорело дотла. И нас с матерью из знакомых
берлинских кварталов забросило куда-то к черту на кулички, в чужую глухую
деревню, но мать-насколько я понял, - в сущности, никогда об этом не
жалела.
- Торговец смертью! - крикнул я и указал на Михельмана. Так назвала его
моя мать.
И никаких дел я с ним иметь не желал.
Не было ему места в моей жизни!
"Спишек" развернул тряпицу и протянул мне ломоть хлеба с салом и
несколько луковиц. Я набросился на еду с такой жадпостью, что он проникся
ко мне уже полным доверием. И долго молча смотрел, как я ем, а потом даже
ласково потрепал по волосам. От такого обращения голова у меня заработала
с необычайной ясностью. Всему виной моя мать с ее крестьянской
осторожностью; она потащила меня за собой в эту деревенскую глушь, чтобы
"пересидеть"
здесь, забившись в лисью нору. Благодаря этому я, правда, не стал лихим
головорезом из гитлерюгенда, но в развитии все-таки поотстал-словно
теленок, я вяло впитывал в себя то немногое, на что отзывалось мое сердце.
Как бы там ни было, но от Михельмана мы никаких подачек не примем.
Пусть себе говорит.
А танкист - пусть себе спит.
А ветер-пусть себе усеивает первыми белыми лепестками гладкое зеркало
пруда...
Мы разрешаем.
11
Все произошло с такой быстротой и точностью, словно разыгрывалось по
сценарию. Когда прозвучало "Донат!", танкист вскочил и схватился за оружие.
Правда, он и не собирался прошивать очередью Михельмапа.
После крепкого сна человек разминается, потягивается и смотрит на мир,
как говорится, другими глазами. Он опять четко мыслит и твердо знает, что
ему делать. И в памяти его встает весь путь-все, что случилось с ним на
этом пути от Пятигорска до Хоенг„рзе. И значит, он вновь способен
принимать обдуманные решения.
К этому времени Михельман как раз дошел до того места своей речи, когда
он задал вопрос:
- Главный-то здесь ведь не я-а кто же, ну-ка?
Он опять съехал на свой обкатанный педагогический прием и начал
задавать нам загадки. В самом деле-кто же главный у нас в деревне?
- Ведь он делал здесь все, что хотел, - не унимался Михельман.
В чьих руках все имение? А почему? Да потому, что благородные дамы ни
черта в хозяйстве не смыслят. Что они понимают в земледелии или там в
купле-продаже? А о Таушере, о маслоделе Таушере небось думаете, что он бог
весть какая важная персона, верно? Только потому, что у него есть масло,
ага? Сказать вам, что он такое, ваш Таушер? Скажу, а что, в самом деле!
Мыльный пузырь-вот он что такое. И тому, кто его выдул, он каждый год
отсчитывает десять процентов от барышей. Иначе тот сдаст молоко на
маслозавод в Винцихе, и Таушеру придется взять в руки вожжи и возить
барду, вот оно как. Ну а крестьяне, живущие своим хозяйством? Эти у кого в
руках? Ну-ка?
В этот миг он и вышел из-за угла большого коровника. Наверное,
Михельман этими педагогическими загадками прямо-таки накликал его на свою
голову. На этот раз на нем не было ни новых сапожек, ни бриджей, ни кепки:
с непокрытой головой, небритый, в грубых заношенных штанах не по росту-ии
дать ни взять скромный труженик на склоне лет, - он как бы невзначай вышел
со скотного двора и наткнулся на танки.
Вне всякого сомнения, он слышал все, что Михельман говорил здесь о нем,
и мгновенно оценил обстановку.
И он, умевший выжидать годами, явился не медля ни минуты.
Не знаю, кого Михельман страшился больше: русских танкистов, пленных
поляков или его.
Во всяком случае, он тут же продолжил свою речь. Кто молчит, тот
вызывает подозрения. Особенно если замолчит внезапно, ни с того ни с сего.
Так на чем же он остановился? Ах да, на крестьянах.
- Да знаете ли вы, что это за людишки?
Что за подлый это народ?
Никто из нас не знал.
Чтобы крестьяне тебя боялись и уважали, их надо заставить
раскошелиться. Если этих баранов не стричь, они решат, что ты недоумок и
деньги на твое ученье потрачены зря. А чтоб всучить им клячу вместо коня,
нужно быть мошенником почище их самих. Не умеешь жульничать, так и самых
лучших лошадей у тебя не купят. Потому как не обманешь-не продашь. Да и
откуда бы у тебя взяться хорошим коням, раз ты жульничать не умеешь? Ну
откуда?! А, да что говорить!
И он махнул рукой в сторону деревни.
чтобы тот, в грубых заношенных штанах, видел, как сильно он, Михельман,
ненавидит их, укрывшихся в домах за высоким забором.
- В один прекрасный день я им вдруг разонравился. И чего они от меня
потребовали? Ну-ка? - Это уже относилось ко мне лично.
Я пожал плечами. Почем мне знать, чего они могли потребовать.
- Вынь да положь им высокий уровень.
Это в школе-то! Смех и грех! Уровень им вдруг понадобился! И этому
краснорожему Лобигу больше всех. Улавливаете, к чему я клоню? И если я вас
теперь спрошу, зачем этому краснорожему тупице высокий уровень обучения?
Он хочет-чего? Он хочет пропихнуть поближе к верхам свою Гер дочку, не из
каких-то там убеждений, а просто так, только из-за того, что она в уме
считает и для полевых работ не годится. Может, даже в районное управление,
чтобы, значит, получить доступ к нужным печатям.
Все у него есть, а вот бумаг с печатями нету. Как это все называется,
спрошу я вас?
И он впился глазами в Юзефа, но тот тоже не знал, как "это все
называется". Да, в тот день Михельман был в ударе, это надо признать. Как
никогда.
Итак, "как это все называется?". Сегодня Михельман вопреки своим
обычаям не оставил вопрос без ответа. Сегодня он на него ответил. Потому
что не был уверен, что успеет еще раз к нему вернуться.
- У них это называется: тяга к образованию!
И он расхохотался во все горло! Несмотря на то что был в кольце врагов.
- Потребуй от такого съесть конский хвост и он съест. Вели ему выучить
стишок - и он выучит. Ему ведь все едино.
Надо только четко объяснить, что от него требуется. И эти-то тупицы еще
смеют на меня тявкать? И задавать дурацкие вопросы? Ну, мы и дали этим
мошенникам жару, верно, приятель?
Но тот, к кому он обращался, - пожилой человек в грубых заношенных
штанах ничего такого не помнил. И приятелем его никогда не был. Как ни
старался, ничего такого вспомнить не мог. Не выдержав молчания, Михельман
в отчаянии завопил:
- Да подойди же сюда наконец! Скажи им, чтоб кончали ломать комедию...
А то они меня тут совсем... Ну скажи же, Донат!
Это слово он выкрикнул слишком громко. Танкист вскочил.
"Донат" - это и была реплика, предусмотренная сценарием.
Он вскочил и схватился за автомат.
Судя по его позе, он рявкнул: "В чем дело ?"
Тут поднялся с земли Збигнев, сапожных дел мастер. Он объяснил
танкисту, почему считает Михельмана опасным преступником, которого он,
Збигнев, - будь он на месте танкиста-пристрелил бы без лишних слов. До
чего же здорово знать "языки" - русский понял каждое слово и уже глядел на
Михельмана волком.
Но краем глаза он заприметил и Доната, а поскольку он теперь,
выспавшись, соображал быстро и четко, то припомнил также, что раньше этого
человека в грубых, бесформенных штанах здесь не было.
- Донат, ну скажи же им, пусть оставят меня в покое! Скажи им, что я не
по своей воле и что придумал это все... Сам понимаешь, у меня теперь
другого выхода нет!
Михельман явно сболтнул лишнее. Этого ему не следовало говорить.
"Другого выхода нет". Что это значит? На что он намекал? А?
Донат не шелохнулся.
Но от танкиста из Пятигорска не ускользнуло выражение бессильной злобы,
с каким тот, у кого руки были связаны за спиной, буравил глазами этого
нового, в грубых штанах. Он ведь хорошо выспался, как я уже говорил.
Но сперва танкист во все горло гаркнул:
"Подъем!" - и все вокруг пришло в движение. Солдаты влезли в танки,
моторы взвыли, дома в деревне задрожали мелкой дрожью, занавески ожили. И
Каро, паша овчарка, тоже прибежала на шум. Опустив голову и хвост, она
растерянно жалась поближе к людям. И даже проползла на животе по носкам
сапог танкиста -тот вспомнил пса и засмеялся. Слегка приласкав собаку, он
крикнул что-то своим. Тогда из танка вылез солдат с брюшком - единственный
толстяк среди них-и вытащил что-то из кармана. Почти все русские тут же
закатились дружным хохотом. А танкист из Пятигорска подозвал Каро,
погладил его по голове и быстрым движением нацепил псу на шею Железный
крест первой степени за особое бесстрашие перед противником.
Не знаю уж, где они его взяли. Но хохот стоял такой, что его громовые
раскаты разнеслись по всей округе до самого леса. Каро завертелся волчком,
стараясь подцепить крест зубами, но тщетно-лента плотно охватывала шею и
крест висел как приклеенный.
Збигнев совсем рассвирепел от отчаяния.
Не для того они с Юзефом ждали тут, изнемогая от нетерпения, чтобы у
них на глазах устраивали какие-то дурацкие забавы. Зло, причиненное им,
взывало к мести. Он схватил танкиста за грудки-я даже рот раскрыл. Вот они
какие-люди как люди, бывает что и поссорятся. Значит, и мне нечего их
бояться.
Танкист спокойно выдержал наскок поляка, все понял, что тот сказал, но
в ответ лишь улыбнулся. Видимо, у него было другое понятие о задачах
передовых частей. Он обнял поляков, отсыпал им махорки из своего кисета и,
пока они сворачивали цигарки, внимательно слушал, что те ему наперебой
рассказывали, то и дело сочувственно кивая им в знак согласия, а когда они
умолкли, вздохнул и отрицательно помотал головой. Танки взревели так, что
земля задрожала. Каро с Железным крестом на шее растерянно заглядывал всем
в глаза. Я окликнул ею, но он не послушался. Пес словно рехнулся и уже не
отличал своих от чужих.
Юзеф и Збигнев вне себя от возмущения что-то кричали, стоя в клубах
дыма и воздевая руки к небу.
Михельман пытался перекричать и их, и рев танковых моторов, обращаясь
все время только к Донату, только к нему одному.
Обезумев от ужаса, он отчаянно умолял помочь ему. Вероятно, именно его
отчаяние и заставило танкиста задуматься. Ему вообще-то надоела эта сцена,
дело затягивалось, ему хотелось поскорее туда, вперед, - ну уж ладно,
может, и впрямь дело срочное, нельзя откладывать. И тут его осенило. Он
шагнул к тому немцу в грубых штанах, что за все время не проронил ни
слова, и, повинуясь какому-то чутью, спросил, ткнув пальцем в сторону
Михельмана:
- Фашист?
- Да, - ответил Донат спокойно и решительно. - Фашист.
Таким он представлял себе простых немцев, этот танкист, поэтому он
кивнул и протянул Донату свой автомат. Донат взял автомат, вспомнил слова
Михельмана насчет "другого выхода", отошел немного в сторону, примерился,
чтобы дуло глядело на пруд, а не на дом каретника, и нажал на спуск.
Длинная очередь точно прошила цель. Ни одной пули не шлепнулось в воду.
Когда Михельман затих, Донат вернул танкисту автомат и слегка
поклонился.
Выстрелы доконали нашего бедного Каро: дико визжа и подвывая, он
бросился по улице в глубь деревни, бешено набрасываясь на всех, кто
попадался на пути.
Танкист поглядел на мертвое тело, покачал головой, сплюнул и полез в
танк. Танковая колонна русских, так уставших от необходимости убивать,
вздрогнула и тронулась с места.
У меня поплыло перед глазами - накурился, наверное, сверх всякой меры.
Каро с Железным крестом на шее весь день носился по деревне как очумелый,
а к вечеру стал жалобно скулить под дверями. Но в дом его так никто и не
пустил. Все от него отвернулись.
Пол в комнате был не просто вымыт, а выдраен и выскоблен добела. Я
шагнул через порог, и с ног сразу натекла большая грязная лужа.
- Дождь, - сказал я.
Дождь смыл все. Следы, оставленные танками, белые лепестки вишен на
булыжнике, кровь Михельмана - "спасителя", окурки поляков...
Почвы в той части провинции Бранденбург песчаные, и над Хоенг„рзе
всегда висело легкое облако пыли. Но когда в деревню пожаловали тяжелые
танки, она вообще потонула в густом желтом тумане. И в той драме, что
разыгралась на берегу пруда и длилась три часа, мне выпала чуть ли не
главная роль. А когда мои партнеры покинули сцену, хлынул дождь и все смыл.
Пыль осела и превратилась в грязь-все кончилось...
Мать и Амелия сидели рядышком на скамье у печки. Амелия была бледна как
смерть. И глаза ее очень напоминали глаза той женщины на картине, что
висела в ее комнате. Взгляд их как бы проходил сквозь тебя. Он был
устремлен куда-то вспять, на тот берег широкой реки, с которого мы только
что уплыли. Теперь мы оба стояли на другом берегу, и оба не знали, те же
ли мы теперь, какими расстались на том берегу, или на другом берету уже и
мы другие...
Мать сидит потупившись и боится взглянуть мне в глаза. Я кажусь сам
себе солдатом, вернувшимся домой с фронта. Война кончилась. И поскольку я
молчу, она поднимается и идет за половой тряпкой...
На столе початая бутылка шнапса, рядом на газете шматок старого сала.
Шнапс этот мы получили по талонам еще два года назад.
Я сразу спросил:
- Где Швофке?
- Так узкоколейка же дальше пошла, в сторону Зипе, - ответила мать.
Вот оно что.
Вот с кем хотелось бы мне сейчас потолковать.
Мать вытерла грязную лужицу у порога.
Амелия все так же молчала, и глаза ее все так же были обращены вспять.
- И долго он здесь пробыл?
Порядочно.
- Что он сказал?
Мать вздохнула. Она немного стеснялась Амелии. Но та вроде бы не
прислушивалась к разговору.
- Отдраить всю грязь до живого тела.
Мать пожала плечами. Мол, она только повторила его слова.
Да, он был здесь. Так сказать мог только он.
Амелия выжидала. Она чувствовала, что я пропах войной. И может статься,
что теперь мне уже не захочется вместе с ней восторгаться канавками на
древних черепках и всем прочим. А ее утонченность и чувствительность,
может, тоже сочту накипью, которую надо сбросить. Вполне могло быть и
так...
И она очень осторожно, как бы невзначай, слегка выдвинула из-под скамьи
ногу.
Но я-я любил ее по-прежнему. Именно теперь, когда она сидела тут рядом,
перебирая ногами по щербатому полу, и была так далека.
В моей жизни это был первый грустный день. А может, первый настоящий.
Ко всему прочему я еще вспомнил вдруг про выстрел у пруда.
- Он сам его пристрелил. Представьте себе: своими руками уложил и даже
еще подождал не шевельнется ли. - Я налил себе из бутылки.
И вот я дома. Черт побери, меня прямо распирало от гордости. Ведь я был
там, когда его прикончили. Та-та-та-та-та! И готово дело!
Амелия испуганно вздрогнула и прижала ладони к печке. А мать даже
выбежала за дверь, словно моей жизни угрожала опасность и надо было меня
спасать.
- Скажи, чего Донат от тебя, собственно, добивается? - спросил я Амелию.
И вдруг весь затрясся в ознобе. Видимо, слишком долго сидел на холодной
земле.
У меня едва хватило сил, чтобы встать, держась за спинку стула и,
шатаясь, добраться до кровати в каморке. Как раненое животное залезает в
нору, чтобы там умереть, так и я залез под одеяло и сразу затих.
Амелия прилегла рядом и несколько раз погладила меня по голове, чтобы
успокоить. Но рука ее дрожала-видимо, Амелия волновалась еще больше, чем
я. Кажется. она даже тихонько что-то запела. Да, скажу я вам, горячие были
дни!
Времени, которое потом наступило, ямного позже- посвятил несколько
строк, которые кажутся теперь слегка напыщенными.
Мне и самому они не очень нравятся, и все же я привожу их здесь,
поскольку в них содержится чистая правда. Вот эти строки:
"Когда началось лето, деревня взорвалась(!) и разлетелась на части. На
развалинах старой жизни происходили танцы. Дважды в неделю под музыку двух
оркестров-духового и трио: скрипка, аккордеон и ударные инструменты. Оба
оркестра наяривали наперебой и поддавали мирной жизни жару. Во время
перерывов потные, запыхавшиеся мужчины тащили своих полуоглохших партнерш
за огороды или в придорожную канаву. Д орле-Пышечка по прозванию и шлюха
по призванию-каталась как сыр в масле:
из травы за амбаром выглядывали лишь се круглые колени, отливая в
лунном свете серебром. А сменщики один за другим ныряли в неглубокую
бездну, издавая нутряной вскрик".
Такой у меня тогда был стиль. Чуть дальше я завернул еще почище:
"Голод выплеснулся из халуп поденщиков, высадил ворота хлевов и порезал
всю живность". И еще: "Вниз к пруду по канаве ползло (!) горячее месиво из
крови, щетины, перьев и щелочи. Воздух накалился от алчности и топленого
сала. Не нужен ни бургомистр, ни учитель. И вишневые деревья вдоль
проселка тоже никому не нужны.
Нужны лишь старые мотоциклы из кюветов вдоль шоссе, чтобы, напившись,
врезаться с разгона в стену какого-нибудь сарая.
Небо полнилось рыдающими рыбаками с Капри, а у трактира били морду
кучерубеженцу из Восточной Пруссии, толстому и неповоротливому, как
памятник. И всякому, кто умел хлопнуть неочищенного спирта не
поморщившись, разрешалось приложить к нему руку. А когда "белый серп
месяца сиял на небосклоне", старый Лобиг откармливал свою блондинку из
Вильмерсдорфа пышными оладьями, чтобы ляжки у нее округлились, как у
киноактрисы Марики Р„кк".
Да, читать неприятно, но каждое словоправда.
Взять хотя бы Лобига. Старику загорелось наконец-то урвать свое от
жизни, а посему он оставил при себе некую Мону Зимзен, появившуюся в
деревне с целью обменять на яйца губные гармошки фирмы "Хонер" и шелковый
пояс для чулок. Распахнув окошко, он предложил ей показать товар. Гребенки
пошли в обмен на кур, сигареты - на муку. Когда торг закончился, он сгреб
в охапку саму блондинку. За все удары судьбы - дочку Герду не приняли в
торговое училище, сын Ганс погиб под Кюстрином - он расквитался сполна.
Жена Лобига, тощая Хильда, повесила и без того унылый нос и перебралась
в хлев к коровам, в глубине души радуясь появлению в доме пришлой молодки:
хоть избавит ее от приставаний супруга. Пошел прахом обычай облегчать
любое горе в супружеской постели. Белокожая телочка воцарилась в доме, а
Хильда спокойно занялась коровами.
Я лежал с тяжелым дифтеритом. Амелия ходила за мной-холодные компрессы
на шею, настой шалфея, льняное масло и какие-то завалявшиеся у матери
сердечные капли. В Хоенг„рзе считалось, что с горла болезнь всегда
переходит на сердце, поэтому все принимали сердечные капли, желательно с
пчелиным медом, поскольку он немедленно всасывается в кровь. Когда
температура подскочила, я заметался в бреду и горло сдавило, как удавкой.
Мне привиделось, что я бегу по улицам Хоенг„рзе в одной рубашке и что во
всем мире не осталось ничего, кроме нашей деревни.
Только она одна.
И вот я бросался из одного конца деревни в другой, а выйти из нее не
мог. Семимильными шагами топтался на месте. Ну как бывает иногда во сне.
Потом мне вдруг почудилось, что все дома в деревне пустые. Ни души
вокруг.
Я огляделся, потом опустил глаза, осмотрел себя самого и с воплем ужаса
бросился прочь от себя-единственно! о, кого оставили в живых...
Наконец я увидел их всех: на холме Петерсберг они молча водили хоровод
под беззвучную музыку; в середине круга крутил коленца Хильнер, в чем мать
родила.
Я бросился было к ним, но выйти из деревни так и не смог. Я был обречен
остаться здесь. Я-заложник. Какая-то сила цепко держит меня и душит,
душит...
Когда я пришел в себя и впервые глубоко вздохнул, яркий прямоугольник
окна резанул меня по глазам. Начиналось жаркое лето.
Я спросил у Амелии:
- Разве драконов на самом деле не было?
- Многоголовых, во всяком случае, нет, - отвстила она, помогла мне
сесть повыше и насухо вытерла потную спину полотенцем. Она так осторожно
прикасалась ко мне. словно смахивала пыль с концертного рояля. При этом ее
грудь то и дело доверчиво прикасалась ко мне.
- Но ведь не из пальца же их высосаланастаивал я.
- Не из пальца, конечно, пояснила она. - Вероятно, вот как получилось:
не успеют люди справиться с одной бедой, еле-еле отобьются-глядь, уже
новая нагрянула. Вероятно, так.
- Все-то ты знаешь, - вздохнул я и вновь погрузился в сон. На этот раз
я спал без сновидений, и когда проснулся на следующее утро, то
почувствовал, что горло мое почти очистилось. Амелия же по-прежнему сидела
рядом.
- А ты все сидишь и сидишь?
- Нет, мы с твоей мамой меняемся, - ответила Амелия.
Успели уже подружиться, видать.
Да, знаешь, только что пришла графиня Карла.
- Ага, графиня.
- Она самая.
- Ax ты боже мой.
- Да, бог знает что.
Но я все равно был счастлив-во-первых.
из-за того, что температура спала и горло очистилось. Этого одного
достаточно, чтобы переполнить человека радостью жизни. А во-вторых, Амелия
сидела подле моей постели на белом кухонном табурете, в напряженной позе
сестры милосердия, а я всегда мечтал, чтобы-если я заболею - рядом была
такая, как она. Самое удивительное в Амелии-она излучала женственность,
или как это еще называется, несмотря на все старания ее подавить. Ничего
навязчивого, лезущего в глаза. Просто в ней это было, и все. Действует
наповал. Вот и сейчас: она сидела с отсутствующим видом, закинув ногу на
ногу, или, вернее, сплетя воедино два гибких живых существа, и устремив
взгляд в далекое никуда.
- А что они сейчас делают? Они на кухне? - спросил я.
- Конечно. У графини дочь в бегах.
- Ничего удивительного.
Я пожал плечами. Амелия кивнула.
- Твоя мама умеет шить? - спросил я, помолчав.
- Да, и любит к тому же.
- Тогда они, может, про шитье говорят.
Твоя любит поговорить с простым народом.
Я чувствовал себя совершенно здоровым.
- А, так это вы и есть простой народ.
- Да, это мы и есть.
Амелия пытливо уставилась на меня. Она не была уверена, шучу я или
злюсь. Но я рассмеялся и погладил ее ногу.
И тут мне до зарезу захотелось на воздух.
Только чуть-чуть пройтись. Только чтобы проверить, получится ли. Чтобы
подышать и оглядеться.
- Она знает, что ты тут?
Амелия покачала головой.
- Подлость с твоей стороны.
- Нет, - возразила она. - Просто малодушие.
Поскольку температуры не было, Амелия, строгая моя сиделка, разрешила
мне немного пройтись, опираясь на ее руку. Только мимо кухни надо было
прошмыгнуть без единого шороха.
Мы благополучно проскочили прихожую, я взял ее под руку, и мы вместе
вышли на залитое солнцем крыльцо. Я сиял. Теперь мне не хватало разве что
стриженых собачек и-парка с рододендроном.
- Я могла бы стать сестрой милосердия, как ты думаешь? - спросила
Амелия.
Но до меня только в эту минуту дошло, что мы с ней - впервые! - идем
по улице под ручку, открыто; на глазах у всех. Был теплый летний вечер,
пахло пылью и тысячелистником.
Амелия - и вдруг сестра милосердия! Как-то больше монашкам подходит.
- А твоя мать не задавака? - начал я.
- Вообще-то нет.
- Гляди-ка, приходит так это запросто...
Но ведь Амелия задала тот вопрос не случайно, ей важно было понять, в
чем смысл ее жизни, ради чего она, в сущности, живет. Да только за
больными ходить-както мне это не очень...
- А больше ты ничего не умеешь?
- Почему же, книжки читать.
- Вот и ладно, я пойду работать, а ты будешь книжки читать.
Но она уже не слушала.
- Иногда мама бывает очень гордая, - заявила Амелия, - конечно, не со
всеми, а только с теми фабрикантами, с которыми у папы были дела; знаешь,
этих чванливых промышленников она просто не выносит.
И так важничает, что смотреть противно.
Но вобще-то...
Тут надо было держать ухо востро! Потому что сейчас вполне мог
последовать рассказ о том, какая хорошая у нее мать...
Что отец хороший, я уже знал. И если она наговорит много красивых слов
в адрес своей матери- это я уже успел усвоить, - значит, изо всех сил
старается не думать о ней плохо, что бы та ей ни сделала. Вот откуда
ветер-то дул.
Только я хотел что-то возразить, как заметил-из-за всех дверей и окон
нас провожают любопытные взгляды. Деревня явно терялась в догадках.
- Но верно и то, - сказала Амелия чуть позже, - что я такая, какой ты
меня любишь, лишь потому, что ни на что путное не гожусь.
Да, сразу видно, что не простых кровей.
Эта не клевала носом ни тогда, когда сидела на скамье у печки, бледная
как полотно, ни потом, дежуря часами у моей постели. Эта не клевала. Эта
еще задаст нам всем загадки.
Тут мы поравнялись с открытым окном в доме Лобига, на котором Мона
Зимзен разложила свои товары. То есть дошли уже до середины деревни.
Сегодня в продаже были шпильки для волос, ядровое мыло и перец в зернах. К
окну прилипла целая ватага ребятишек, которые таращились на незнакомую
тетю, словно на фею из сказки, и Моне пришлось чуть ли не силой гнать их
прочь.
- Пошли, пошли отсюда, ребятки, идите себе, играше. - А когда это не
помогло:- Вот кликну дядю Лобига, он вам задаст!
От толстого слоя косметики лицо ее казалось мертвой маской; несмотря на
жару, она куталась в черную накидку и нервно переступала с ноги на ногу.
Дверь за ее спиной тут же распахнулась, и "дядя Лобиг"
ворвался в комнату, красный как рак.
Дети бросились врассыпную-зря, как оказалось:
...Закладка в соц.сетях
