Жанр: Драма
Дуэт с Амелией
...уть. Я быстро стрельнул
глазами вверх, но в окне Доната увидел лишь наглухо задернутую занавеску.
- Мне холодно! - прошептала Амелия и забилась в угол между каменной
лестницей и стеной дома.
Она совсем продрогла. Но держалась.
Правда, и я старался изо всех сил согреть ее - руками, плечами, всем
телом. Казалось, еще немного, и у меня за спиной вырастут крылья.
Не знаю, что она во мне нашла. Я почти ничем не выделялся среди местных
парней.
Пожалуй, был даже глупее, грязнее и запуганнее остальных. И отличался
от них, наверное, лишь тем, что жизнь без Амелии теряла для меня всякий
смысл. Для всех остальных Амелия ровно ничего не значила.
Зато для меня-все. С тех пор как мы познакомились, мной владело
предчувствие: в моей жизни непременно произойдет чтото необычайное!
О каких бы чудесах я ни рассказывал, Амелия никогда от меня не
отмахивалась.
Впервые в жизни меня внимательно слушали, не одергивали и не поучали. И
мне все время приходило в голову что-нибудь смешное или забавное.
Вот и теперь, к примеру, меня так и подмывало сказать: "Когда ты
мерзнешь, я весь пылаю". Такие вещи стали приходить мне в голову лишь в
последнее время. Какзамечательно она мерзла! На ней ведь ни пальто не
было, ни свитера с глухим воротом, ни крахмальной юбки, ни толстой шали...
Лишь облегающее платье из тонкой шерсти. А я-то и вовсе в коротких штанах.
Так, колени к коленям, и прижимались мы к старой, облупленной кладке
каменной лестницы. И оба заметили, что ноги куда более тонко чувствуют,
чем руки. Руки ко многому притерпелись. Они за все хватаются, ничем не
брезгуют и уже набили себе мозоли.
А ноги. тем более колени, ни за что не хватаются. зато способны
чувствовать и воспринимать, умеют радоваться и изумляться.
И токи проходят сквозь них свободно, без помех и преград. Амелия,
естественно, все это ощущает, чувствует, как искра от нее перескакивает ко
мне, и, пристально вглядываясь в мое лицо, старается понять, что со мной
происходит, - совсем как тогда, на холме Петерсберг.
Но тогда мы просто сидели на солнышке-рядом, а не прижавшись друг к
другу, и только наши пальцы сплетались в крепком, до боли, рукопожатии. И
потом, у канавы, когда она умывалась, тоже все было иначе: там мне
пришлось держать ее на весу. Центр тяжести у человека приходится на низ
живота, его-то и обхватил я тогда и держал, пока руки не онемели. Ну-ну,
не спорю, это было чудесно, но тяжело. И не шло ни в какое сравнение с
тем, что я ощутил тут, в этом промерзшем каменном закутке. Я смотрел ей в
глаза и, прижимая ее к стене, видел, как в них разгоралось любопытство: не
наступила ли уже та минута, когда происходят вещи, о которых пишут в
книгах. И поскольку она была так настроена, то есть воображение ее так
разыгралось, она, очевидно, немного острее чувствовала и то, что
происходило со мной.
О себе самой она как-то совсем забыла...
С тех пор много воды утекло, знаю, и все же не могу не заметить:
некоторые люди все переживают заранее. А когда это все же наступает, они
ощущаюг нечто совсем иное, и впоследствии они опять, как бы задним числом,
еще раз переживают случившееся, причем во сто крат острее, чем было в
действительности. вот оно как...
Свидание наше само по себе было скорее грустным. Ведь мы оба пережили
нечто, что так и не произошло.
И кончилось тем, что она обхватила руками мою голову, прижалась шеей к
моему пылающему от стыда и смущения лицу и застыла в этой позе. Но тут из
кухонного окна в подвальном этаже донесся аромат топленого жира и как по
волшебству оживил омертвелый парк. Я встрепенулся. Всеми моими помыслами
против моей воли завладела совсем иная картина-вид огромной сковороды со
шкварками, плавающими в топленом сале.
Чтобы уж покончить с этой темой: если бы можно было жить одним
воображением, я бы в те годы как сыр в масле катался, во всех смыслах.
Амелия, хоть и продрогла насквозь, сразу почувствовала, что я думаю о
другом; она приложила ладони к моему лицу и улыбнулась так- радостно,
словно мы оба выздоровели после тяжкой болезни.
И ни следа от прежнего любопытства в зеленых глазах. Они мерцали теперь
спокойным и мягким светом. И я уже хотел разнять руки, но они меня не
слушались, я словно прилип к ней, не мог от нее оторваться.
Тут в черной пустоте неба над нами раздался рев моторов - эскадрильи
бомбардировщиков летели в сторону Берлина. Хотя нашей деревне ничего не
грозило, во время налетов жителей всегда охватывала паника.
В господском доме тоже задернули плотные гардины на окнах.
Амелия взяла мои руки и мягко высвободилась из объятий. Мы оба увидели,
что плечи ее посинели от холода. Она стремглав кинулась в дом. И тут я
понял, что прилип-то я не только к ней. До чего же стыдно мне стало! Я
смотрел теперь только на свет в окне у Доната, - у Донага, который на все
плевал и сейчас наверняка сидел за ужином: ломти хлеба, плавающие в
топленом сале со шкварками.
13
Наутро мне было ведено привести Каре на задний двор замка. Донат молча
запер его в загоне и направился в контору, сделав мне знак следовать за
ним. В конторе я еще никогда не бывал, поэтому на всякий случай разулся у
порога. Но он не обратил на это внимания. Все так же молча он жестом
предложил мне сесть, а сам, обогнув стол темного дерева, углубился в
чтение какогото листка с таким интересом, словно в нем описывались
геройские подвиги Кожаного Чулка или Соколиного Глаза, голыми руками
побеждающих всех своих врагов.
Тут в комнату вошла Амелия: он оторвался от листка, извинился перед ней
и впервые за все время, что я прожил в деревне, обратился ко мне:
- Может, сам скажешь барышне, кто ты такой?
Голос его звучал вполне спокойно и вежливо, сперва мне даже показалось:
дружелюбно. Кто я такой? Я было понял его в том смысле, что требуется
сказать: я, мол, из Берлина, то есть приезжий, не из местных. Хотя особого
повода для этого вроде бы не было. Но он смерил меня с головы до ног таким
взглядом, что до меня сразу дошел смысл вопроса. Бывают такие вещи,
которые нутром чуешь. Прежде я думал, что Донат меня просто не замечает,
что я для него, как говорится, пустое место.
Но он меня уж как-то слишком упорно не замечал. Настолько, что мне бы
уж давно следовало призадуматься.
Амелия в синей юбке с бретелями, длинных белых чулках и черных
лакированных туфлях с пряжками сидела, скрестив йоги и вперив глаза в пол.
на самом краешке стула-словно на перилах моста над глубокой пропастью. Со
вчерашнего вечера-и только одну эту мысль пытался я как следует уяснить, -
со вчерашнего вечера эта девушка была моей! Конечно, с этим было трудно
свыкнуться; и тем не менее, будь я мало-мальски прилично одет, я бы
положил конец этой постыдной сцене, в которой мы оба делаем вид, что нс
знаем друг друга, и упорно глядим в пол.
Молчание затягивалось, но вот Амелия подняла голову и вопросительно
взглянула на Доната. Я и не знал, что ее зеленые глаза могут метать такой
огонь. Они горели ненавистью и презрением. Никогда потом не встречал я
девушки, глаза которой менялись бы столь разительно. Один такой молчаливый
взгляд, брошенный в мою сторону.
подумал я тогда, мог бы сделать меня несчастным на всю жизнь.
Но Донат и ухом не повел, ему и дела не было до ее взглядов. Он просто
взял и отрекомендовал меня молодой хозяйке:
- Этот парень - вор. Крутится возле овец и тащит все, что под руку
попадется.
Не обратив никакого внимания на мой негодующий жест, он раскрыл
записную книжку.
- Вот, полюбуйтесь! - И ткнул пальцем в страницу - Брюква, каждый день
по ведру.
Вплоть до нынешнего утра. Ранняя картошка, прямо из земли: 600
килограммов. Сахарная свекла - на вчерашний день 800 килограммов.
А мы-то с матерью, мы-то тайком варили свекольный сироп по ночам!
Теперь мы с таким же успехом могли варить его у всех на виду, при
солнечном свете, и угощать всех и каждого.
Оказывается, он с самого начала все заносил в книжечку. И имел точные
сведения о наших запасах. Вот только почему он столько времени ждал? Разве
не мог давным-давно поймать меня с поличным, поколотить или по крайней
мере отругать как следует? Ну, чтобы сразу пресечь!
Но Донат никого не колотит и не ругает.
Донат умеет ждать. Его длинные кисти стискивали ручки старинного
кресла, тяжелого кресла темного дерева, с такой силой, словно он сжимал в
кулаке свою волю. Дерево ручек уже поистерлось и блестело, как
полированное, - неизгладимый след эпохи ею правления... Не выпуская
книжечки из рук, он наконец спросил Амелию:
- Как вам все это нравится?
Вот это был вопросик!
Мне и в голову не приходило, что я обкрадывал Амелию. Ни за что на
свете не украл бы я у нее ни одной картофелины.
Кто видел эту девушку, никогда бы не решился ее обидеть. Все во мне
отказывалось видеть вещи в таком свете. Но Донат видел все вещи такими,
какими они были на самом деле. Однако почему не мать.
а дочь?
- Ее-то зачем сюда впутывать? - взорвался я.
Донат насторожился и удивленно уставился на меня. А потом как
закатится! Он смеялся, содрогаясь всем телом, так смеются, когда вдруг
мелькнет верная до[адка. Но потом смех его оборвался-неожиданно. как мне
тогда показалось. То есть он как бы не досмеялся до конца-не был настоящим
хозяином. Он как бы захлопнулся. Причем явно из-за Амелии. Она не
поддержала его смеха, а только еще выше вздернула подбородок, и взгляд ее
зеленых глаз соскользнул куда-то в стену над головой Доната. Точь-в-точь
как тогда на Петерсберге она в мгновение ока стала совсем другой.
- Проявите же широту, Донат, - сказала она серьезно и строго. - И
спишите все это.
Понятия не имею, откуда у нее такие слова взялись.
- Вот, значит, как, - протянул Донат.
- Именно так. отрезала она.
Она явно взяла на себя роль госножи и хозяйки. Совсем как в тот
вечер-то так, то эдак.
Значит, тут что-то было!
Донат в раздумье поглядел на меня, потом захлопнул книжечку и заявил:
- Хороню. Можешь идти.
И показал мне на дверь. Но вид у него был отнюдь не обиженный.
Наоборот, скорее даже довольный. И, выйдя из конторы.
я не мог отделаться от ощущения, что поведение Амелии пришлось ему по
душе.
- Мне нужны длинные брюки - пристал я к матери в воскресенье, когда мы
с пей заталкивали сырые поленья в нашу печку, выложенную щербатым кафелем.
Печка была старая, служила уже почти два десятка лет, ее ненасытное чрево
пожирало любые дрова: сухие поленья и свежие сучья, что вдоль, что
поперек-с тем же успехом; в конце концов она нагревалась, как "покойник
под мышкой". Если другие нсчи, весело потрескивая и попыхивая дымком,
вносят в дом уют. то паша развалюха приносила нам одни огорчения и
тревоги. Когда мы ее топили, мы всегда ссорились.
- Длинные брюки, говоришь?! насмешливо переспросила мать. - Надень вон
тренировочные штаны, они тоже длинные.
Это не штаны! Это отрепья!
- А какие же вашей милости надобно?
Она резко повернулась ко мне и подбоченилась.
- Мне уже шестнадцать! попытался я ее умиротворить и взялся за
очередное полено. - И я не могу в выходной показываться на люди в таком
виде.
- Тогда сиди дома! Она угрожающе надвинулась на меня, не отрывая глаз
от полена в моих руках.
- Вот и буду! - огрызнулся я и сунул дрова в печь.
Тут она завелась: вспомнила и про электричество в Померании, с которою
началось "все это дерьмо", - без него, мол, осталась бы там и померла бы
на песке от солнечного удара, ну и что? И до того разошлась, что брякиула:
- Выучись сперва чему-нибудь, тогда и брюки будут!
Я смирился, жалея ее и понимая, что она несет чепуху. Не такое было
время, чтобы учиться. Время было-любить.
Когда третья охапка дров догорела в печке. осеннее небо над деревней
наполнилось гулом моторов - самолеты опять, в который уж раз, летели
бомбить Берлин, - и по радио гремела мелодия "Марианки", в нашу компату
просочилось слабое подобие тепла.
Мы с матерью начистили полведра картошки-из тех шести центнеров, что
числились за нами у Дона га, - протерли ее, выжали сок, наделали лепешек и
положили их в духовку. А сверху еще смазали сырым яйцом.
Когда мы поели и наконец-то плотно закрыли дверцу, мать прилегла
отдохнуть, и я рассказал ей о том, что Амелия фон Камеке взяла нас под
свою защиту и даже одобрила наше воровство. Зря Донат записывал, сколько
картошки и свеклы мы унесли, никакого проку ему из этого не вышло; так что
при сложившихся теперь отношениях между нами и замком мне никак невозможно
показываться на людях в коротких штанах, хотя бы из-за Доната.
Мать моя имела привычку не подавать виду, что поняла. Какое-то время я
считал, что она и впрямь туповата, а потому долго и подробно растолковывал
ей любой пустяк. Этого-то она и добивалась. Вот и гут-она только вяло
проворчала:
- Даже печку и ту переложить некому, никого не дозовешься. Жди-пожди,
кто нам длинные брюки предоставит.
И при этом как-то лениво поглядела в окно. Казалось, она вот-вот
уснет-чистое притворство с ее стороны.
Я принялся растолковывать:
- Мне до зарезу нужны длинные брюки.
Просто стыдно перед ней, я ведь уже мужчина.
Мать промолчала.
- Не знаю, как и жить без них, - опять принялся я за свое.
После этих слов она повернулась к стенке, и я решил, что мать хочет
уснуть. Поэтому я продолжал как можно громче и посвятил мать во все
подробности того, что произошло между мной и Амелией.
Выведав таким манером все, что надо, она встала, подошла к печке и,
прижав ладони к пояснице, привалилась к ней спиной, а потом вдруг
заговорила да так громко, словно хотела, чтобы ее услышали в замке:
- Вот счастье-то привалило все можем брать, сколько душе угодно, даже
свеклу, - вот счастье-то!
Мать тихонько рассмеялась-как же, как же, она так рада нашему счастью.
И бросила на меня такой взгляд, словно я рассказал ей волшебную сказку о
том, как нежданнонегаданно стать богачом, - в этой сказке у тебя сколько
хочешь и свеклы, и картошки, и муки. и сала, да только сам ты лежишь с
распоротым брюхом на куче навоза.
Мать покачала головой.
И что тебе только в голову лезет!
Я натянул куртку и собрался уйти. Как
была деревенщина, так ею и осталась. И душа у нее заскорузлая, как руки
от работы.
Но мать опередила меня, встала на пороге.
схватила за плечи и втолкнула обратно в комнату. Видимо, решила, что
если дать мне уйти, то ничего больше не выведаешь.
Голову она сильно откинула назад-не дай бог, еще слезы навернутся да но
лицу потекут. Я объявил:
- Я счастлив, что она есть на свете.
Мать пожала плечами: сын есть сын! Она подошла к кровати и вытащила
из-под простыни сизое одеяло военного образца, какие выдают только
летчикам-чистая шерсть, лишь чуть-чуть толстовато.
Не зря говорят, не водись с дураком, - вздохнула она. - Никогда не
догадаешься, какую штуку он выкинет. Да она надсмеется над тобой. Ну
вылитый отец. - Намекала на того франта, что расплатился вырезными
картинками.
Потом пошла к соседке, поболтала о том о сем, а вернувшись, села за
машинку и принялась шить длинные брюки.
Дойдя до второй штанины, она вдруг сказала, как бы ни к кому не
обращаясь:
- Занудой твой отец, во всяком случае, не был, - и отстрочила складку .
- А с умникамиразумниками с тоски помрешь, - добавила она.
Но в понедельник приказчик нарядил ее закладывать свеклу в бурты. Из
всех женщин только ее одну. Остальные чинили мешки, сортировали горох или
подметали амбар.
На приказчике была новая зеленая шляпа, и все-нашли, что поля у нее до
того унылые, что придают ему жалостный вид. Приказчик уже не казался
воплощением исконного могущества власти, а смахивал скорее на немощного
старика, совершающего воскресную прогулку. И поскольку приказчик сам все
это чувствовал, он что ни час менял распоряжения, словно боялся упустить
шанс поорать и покомандовать. В тот день он прицепился именно к моей
матери и поставил ее к буртам.
А я в это самое время гордо прохаживался перед окнами замка в новых
брюках.
Длинные брюки сизого цвета совершенно меня преобразили: колени,
оказавшиеся столь чувствительным органом, были прикрыты сукном,
ниспадавшим от бедер шикарным клешем. Только теперь я по-настоящему
осознал, каким высоким ростом наградила меня природа. Даже спиной я ощущал
изумленные взгляды, провожавшие меня из всех окон, и был вполне готов к
тому, что одно из них вот-вот распахнется, Амелия выглянет и помашет мне
рукой.
Я ничуть не сомневался, что теперь она не побоится при всех
поздороваться со мной.
Но поклялся самому себе, что отныне и в руки не возьму ни одной их
картофелины и ни единой их свеклы, сколько бы там на поле ни валялось. Я
стану другим человеком -пусть мне даже грозит смерть от голода.
И я уже воображал, как сдержанно и достойно отвечу на ее приветствие.
Будто иду я спокойно своей дорогой, и штаны на мне такие, как всегда, и
случайно замечаю знакомую девушку, которая усиленно машет мне из окна. Но
в эту самую минуту я вдруг ощутил сильный пинок в зад. Меня нагнал Наш-то
и теперь угрожающе тряс поднятым кулаком. Я и не заметил, как он проехал
мимо на тракторе с двумя прицепами-отвез солому для укрытия буртов и
теперь возвращался порожняком.
- А мать-то пуп надрывает на свекле! - заорал он.
Только я открыл рот, чтобы оправдаться, но Наш-то замахнулся на меня
своей костистой лапой.
- Ну-ка, оденься по-людски, шалопай, и выходи на работу! Быстро! Через
десять минут поедешь со мной!
Оденься по-людски! И как назло-все это время замок не подавал признаков
жизни, зато теперь, когда Наш-то дал мне пинка и отругал, створка одного
из окон приоткрылась. Скорее всего, Амелия. Другого выхода не было: я
размахнулся и изо всей силы вмазал обидчику. Новые штаны обязывали. Удар
пришелся по челюсти.
Наш-то был кряжист как дуб и лишь слегка откачнулся. Его ошеломил не
столько сам удар, сколько мое поведение после него: выставив кулаки и
прикрыв ими лицо, я подпрыгивал перед ним по дуге, пританцовывая, вертя
задом и шлепая клешами длинных штанов. Все ради Амелии. К окну и впрямь
подошла она. Только не сразу меня узнала. Теперь она высунулась чуть не до
пояса. Тут уж я совсем воспрянул духом и был готов исколошматить
собственного соседа, раз нельзя было по-другому доказать право человека на
счастье. Мать сшила мне эти брюки потому, что никто не знал, чем кончится
эта война и "с чем мы после нее останемся". Грохот орудий на востоке с
каждым днем доносился все явственнее.
Мои ужимки до того смутили соседа, что он только водил головой, следя
за мной глазами и, казалось, вообще засомневался.
я это или не я. Потом вдруг набычился и засопел.
- Юрген! - крикнула в этот миг Амелия.
Видимо, она только теперь меня узнала.
Я до того обрадовался-ведь она еще и громко назвала меня по имени, -
что забыл о противнике и чуть не вывихнул шею, обернувшись к ней и сияя
гордостью победителя. Тем самым дал соседу возможность расправиться со
мной по-своему. И тот с маху боднул меня головой в живот, одновременно
рванув на себя мои ноги, облаченные в щегольские штаны. Вот я и
распластался во весь рост на земле. Счастье еще, что грязи не было: и тут
я увидел, что из конторы выходит Донат.
Он направился к нам. и Амелия-провалиться мне на этом месте, если вру,
- тут же захлопнула окно. А я вскочил и вместе с соседом, не оглядываясь,
пошел прочь.
- Через десять минут, - повторил Наш-то.
В этот день все у меня шло вкривь и вкось. Не успел пройти и двух шагов
по улице, как повстречался с Михельманом.
Он встал как вкопанный посреди дороги и ждал, чтобы я подошел поближе.
Я вопросительно поглядел ему в глаза. Мы с матерью давно уже чувствовали,
что местные заправилы только и ищут случая к нам придраться. Михельман
уставился на простроченную складку моих штанов и окинул их оценивающим
взглядом: взгляд этот скользнул по мне сверху вниз и задержался вдруг
где-то в самом низу.
- Прекрасные брюки, - заметил он, - просто шик!
А сам все глядел куда-то ниже штанов.
- Но в каком виде у тебя туфли? - С таким же успехом он мог бы сказать:
"Не жить тебе на белом свете".
В деревне все знали, что Михельман с недавних пор стал брать в починку
рваную обувь, да-да, я не шучу! Правда, он все еще учительствовал в школе,
это так, но когдато давно он торговал лошадьми, хотя, по слухам, и не
совсем удачно, ну а кому судить, намного ли лучше он учительствовал, чем
торговал?
С чего он вдруг занялся башмаками - это особая история.
Сапожничать он отродясь не умел. Даже кое-как. А тут вдруг на него
нашло. Какаято навязчивая идея, которая переросла потом в настоящую
страсть. Сперва в деревне решили, что он просто спятил, не соображает, что
делает. Но со временем выяснилось, что он эти башмаки не сам чинил.
Что он их только принимал в ремонт.
Принимал, а потом "передавал по назначению".
Но куда? И зачем?
Кое-кто в нашей деревне так до конца и не разгадал эту загадку.
Швофке же считал - а в таких вещах мне то и дело придется на него
ссылаться, - Швофке считал, что Михельмана всегда и во всем спасала
политика.
- А когда она подведет, такое наружу выплывет, что теое и не снилось!
Ну вот, например: никто из его учеников гак и не узнал, куда же
деваются зерна пыльцы, которые сперва летят по воздуху, потому что гга
этом месте объяснение просто обрывалось. Такой у него был педагогический
метод. Что до меня, то мне это не повредило и никаких неприятностей не
принесло. Зато другим, к примеру, тем, кто собирался поступать, ну, хотя
бы в училище... Для них это было важно. Им было важно знать, что и как
происходит с пыльцой, да и с многим другим в природе. Например, как именно
пыльца попадает на рыльце пестика, чтобы произошло оплодотворение, и так
далее.
Деревню всколыхнуло известие, что Аннемарии, дочке Таушера, владельца
маслобойни - смышленая такая была девчушка, - что этой дочке дали от ворот
поворот в торговом училище нашего районного городка.
Ведь школу-то она кончила с отличными оценками и наилучшими отзывами. И
вдруг Аннемария вся в слезах возвращается к родному порогу и не может
взять в толк, что же творится в этом мире.
А когда два месяца спустя вернулась ни с чем и Герда Лобиг - у нее был
каллиграфический почерк, и она умела быстро считать в уме, - тут уж и до
меня дошло, что имел в виду Швофке. Вся деревня забурлила. Школьные оценки
Михельмана ничего не стоили. С ними даже в ближайшее училище не попадешь.
Ну вот, а потом эта потасовка в трактире. Лысый Лобиг набросился на
Михельмана с кулаками. Крестьянин на учителя! Такого в Хоенг„рзс не
видывали. Наш-то рассказывал, что был при этом: сидел, мол, в уголке и
"своими глазами все видел". То есть как Лобиг схватил учителя за грудки и
выпихнул за дверь. Говорит, сам видел.
Но тут вмешался, мол, хозяин маслобойни Таушер и оттащил багрового от
ярости Лобига со словами:
- Он тебе все вернет, Отто, и дело с концом. - Таушер хотел избежать
огласки.
Но Лобиг от этого еще пуще завелся:
- Четыре центнера пшеницы? Откуда он их теперь возьмет? Да он их давно
сожрал, да он их...
Трактирщик зажал Лобигу рот, насильно усадил за стол и выставил
несколько кружек пива. А Таушер пододвинул одну из них к Михельману и
примирительно похлопал его по плечу.
- Что с возу упало, то пропало. Ну ладно, масла он больше не получит,
но что делать с Аннемарией? Думаешь, она согласится мыть молочные бидоны?
Конечно, обидно им было...
И Лобиг опять заорал:
- Девки уже ни к какой работе не годны.
Ладно, пусть уж сегодня пьет на дармовщинку, но я стою на своем: нам
нужен новый учитель!
Однако Михельман и не думал сдаваться.
Он тянул да тянул пиво, а под конец и заявил, многозначительно наморщив
лоб, как в школе на уроке:
Да бросьте вы в самом деле. На что они, девки-то ваши, годятся? Сказать
по правде, на нет и...
Он не договорил. Как всегда.
Из всей компании один только Таушер был склонен с ним согласиться. Уж
он-то знал свою дочь, и о том, что она в последнее время переписывается с
каким-то летчиком, тоже знал. Этот парень уже кружил над Хоенг„рзе на
своем истребителе и даже поднырнул под провода высоковольтной линии, это
все видели. При всем уважении к торговому училищу такое решение проблемы
было Таушеру все же куда больше по душе.
Верно, - ответил он Михельману, - ума никому не вложишь. С этим делом
даже национал-социалистской партии не справиться, у нее это, Михельман,
только с одним тобой и вышло. Зато тут уж она просто чудо сотворила,
маслоед! - И залился смехом, да так, что даже Михельман ненадолго
повеселел.
Я сказал матери:
- Лобиг и Таушер с ним теперь не здороваются, хотя он ходит в форме
штурмовика.
Мать откинула влажную прядь со лба, отвела меня в сторонку и зашептала:
- Раз уж ему дают зерно и масло, а может. даже и спирт с винокурни, то
и он, ясное дело, в долгу не остается. За здорово живешь ничего никому не
дадут.
Она сама была из деревни и знала, как близко крестьяне принимают такие
вещи к сердцу.
Как раз в те дни, столь горестные для Аннемарии и Герды, учитель
Михельман взял на себя еще одну дополнительную обязанность. В качестве
руководителя местной организации нацистской партии он, как говорится, по
зрелом размышлении добровольно взялся доставлять извещения о погибших и
пропавших без вести и тем самым получил прямой доступ к душам своих
сограждан.
Все извещения поступали к нему, но никто сам за ними не являлся, и он
их ни с кемну хотя бы из учеников-не передавал. Нет, он самолично разносил
их адресатам, он являлся в дом собственной персоной, в форме штурмовика.
И вскоре добился своего-стоило ему появиться на деревенской улице во
второй половине дня, все жители приникали к окнам, прячась за занавесками,
прислушивались к его шагам и молили бога, чтобы он прошел мимо и поскорее
исчез из виду...
Если он удалялся, значит, судьба еще раз пощадила сына, или отца, или
брата. Но если он входил в дом и тщательно вытирал ноги у порога, женщины
тут же разражались рыданиями. Михельман молча стоял в дверях с гордым
сознанием, что истина весть о смерти - на его стороне и что эта истина
непреложна.
В конце концов его стали бояться пуще господа
...Закладка в соц.сетях
