Жанр: Драма
Дуэт с Амелией
...апогом зазвенело и посыпалось стекло, я весь
сжался. Лишь тут до меня дошло. Кто-то с веранды высадил ногой дверное
стекло, просунул руку, открыл задвижку и вошел: Донат.
Он услышал выстрел. Донат быстро и точно нащупал на шее Амелии какую-то
главную артерию. И только по выражению его лица я понял, что Амелии больше
нет.
С той минуты оно навсегда утратило прежнюю властность. Прорезались
глубокие морщины, в особенности в углах рта. Глаза, презрительно взиравшие
на все вокруг, растерянно забегали. Руки с длинными пальцами, похожими на
зубья вил, бессильно сжимали плечи Амелии-его жертвы.
В сущности, ничего нового не произошло.
Старая история. Донат зажимал Амелию в тиски-ей приходилось защищаться.
Он всегда ее притеснял, чтобы вынудить ее защищаться. В этом он долгие
годы видел свою задачу. Он должен был ее притеснять-мучить, терзать,
придираться-до тех пор, пока она не закусывала удила. В нее надо было
насильно вколачивать мысль о ее высоком предназначении. И чем больше я
привязывался к ней-это он вскоре понял, - тем лучше. Все это толкало ее к
отчаянию и заставляло бороться за власть. Ей просто пришлось напялить на
себя шкуру сильной личности и властной хозяйки.
Но ведь еще до того, как все это началось, задолго до того, она пришла
ко мне, ждала меня за курятником Михельмана и спросила, словно
предчувствуя все последующие события:
- Ты и впрямь этого хочешь?
И, вместо того чтобы ответить: "Да плюнь ты на все! Давай заживем
вместе - нам будет трудно, но мы будем любить друг друга и будем
счастливы", вместо того чтобы сказать все это, я задрал нос и обиженно
бросил: "А почему бы и нет? Что я, не достоин тебя, что ли?" Так хотелось
поважничать-мы, мол, тоже не лыком шиты.
И сыграл на руку Донату-как по заказу!
Можно сказать, сам, своими руками толкнул девушку к нему. Сам загубил
то, что было уже моим!
Сегодня настал его день. Донат, очевидно. ждал ее в парке, ибо теперь
она взяла все в свои руки. Наконец-то Амелия стала как кремень-зажала
чувства в кулак и начала действовать. Сеюдня он достиг своей
цели-полюбуйтесь, пожалуйста! Когда нашла коса на камень, Амелия даже
взялась за оружие. То есть стала настоящей хозяйкой и госпожой, лучше и не
придумаешь. Вот только мертвой.
Хильнер не сводил с меня умоляющих глаз. Отвислая губа тряслась. Я
вдруг стал самым нужным для него человеком. Теперь ему понадобилась моя
поддержка. И чтобы вернее ее заполучить, он ткнул пальцем в сторону Доната
и заявил:
- Он спал с ней! Давно на нее глаз положил!
Тут уж меня взорвало! Схватив что под руку подвернулось - кажется,
стул, - я набросился на Хильнера.
- У, живодер! Кошкодав проклятый!
Но дверь была открыта, и в комнату уже набилось много людей, в том
числе и приезжих...
16
Из-за соснового бора зачем-то вылезло глупое солнце, небо вдали
заполыхало; не помню уж, о чем они спорили: Конни и Швофке. Помню только,
что Швофке сидел на ступеньках веранды, спиной ко мне, и пять раз подряд
выкрикивал одно и то же:
- Дать бы тебе в зубы как следует!
Но Конни, странным образом, ничуть не обижался и пять раз урезонивал
его одними и теми же словами:
- Чья бы корова мычала!
Мне показалось, что вид у него какой-то виноватый. Скорее всего,
потому, что он не сумел предотвратить такого исхода. Но были-как я позже
узнал-и другие причины.
В свое время Швофке укрыл в каком-то сарае за Диппольдисвальде этого
человека.
бежавшего очертя голову из горящего Дрездена: тот был весь в струпьях
от ожогов и валился с ног от голода. Швофке уложил беглеца на свое пальто,
отдраил с него всю грязь до живого тела и протер спиртом.
В те времена лишь у очень немногих нашлись бы для Конни пальто и спирт.
Так они познакомились. Швофке тогда вернул его к жизни теперь Конни чуть
не свел все его труды на нет.
- Дать бы тебе в зубы как следует!
Швофке трясло мелкой дрожью. Видимо, представил себе, как этого
человека чуть было не...
- Чья бы корова мычала! - опять осадил его Конни.
Слова эти имели прямое отношение к Амелии. Потому что Швофке всегда
питал к ней симпатию. Он знал ее с детства, видел, как она росла, как
складывался на воле ее гордый, независимый нрав, - вполне возможно, что
его волнение было вызвано именно этим. Почем знать? Амелия все еще лежала
в столовой. Молодой врач уже несколько часов торчал там, то и дело
прикладывая стетоскоп к груди: не очень верил в свою компетентность.
Конни среди ночи созвонился с правительством земли и поднял с постели
своего коллегу, чтобы ему сказать: подготовка к открытию курсов в основном
закончилась.
Потом, видимо по рекомендации "сверху", позвонил районным властям. У
них не нашлось свободной машины. Разговор шел на повышенных тонах, я
слышал каждое слово.
Район требовал немедленной "явки с повинной" Хильнера и срочного
задержания Донага. Но машины сейчас дать не мог, только завтра к середине
дня.
Ахим Хильнер, согласно кивая при каждом слове, принял к сведению, что
должен срочно явиться к вышестоящему начальству, и тут же предложил свои
услуги: он лично и арестует Доната, и доставит его в район. Так сказать,
заодно. Можно также позвонить в советскую комендатуру, оттуда обязательно
пришлют машину, а то и несколько. На что Конни возразил - не стоит их
беспокоить без крайней нужды. Хватит с них этой войны. Он предпочел бы
выйти из положения своими силами, то есть пойти на некоторый риск и
проявить доверие. Поэтому Хильнер взял на себя арест Доната.
К чести последнего надо сказать, он подчинился без единого слова. Позже
я узнал, что Хильнер сходил домой за велосипедом и велел Донату сесть на
раму. Так они и поехали. Поскольку дорога в сторону Марка идет на подъем,
они, наверное, несколько раз менялись местами...
Я лежал на полу в углу веранды и, подложив руки под голову, смотрел
сквозь столбики балюстрады на пылающий восход, это чудо природы, ежедневно
совершающееся вне всякой связи с нашими бедами.
Конни и Швофке все так же взволнованно беседовали, пытаясь посмотреть
на случившееся моими глазами; они думали, что я не слышу, и говорили обо
мне в третьем лице - "он", "ему", "его".
- Теперь его будет мучить вопрос, почему она опять связалась с этим
проклятым Донатом, - вздохнул Швофке. Он считал, что всю эту кашу заварил
именно Донат.
Ему совсем не вредно задаться этим вопросом, - возразил Копни. - При
Донате семейство фон Камеке жило как у Христа за пазухой, должен же он это
понять!
- Все верно, все так! - простонал Швофке. - И все же его будет мучить,
не было ли между ней и им, ну в общем, это было бы, так сказать... - Да он
и сам мучился. И для его чувств "это" оказалось бы весьма ощутимым ударом.
- Все может быть, - рассуждал Конни, - Знавал я таких, как этот Донат.
Им бы только землицы заполучить, да побольше. Для того только и женятся, я
точно знаю.
Швофке подскочил, словно его током ударило :
- Расскажи-ка ему про это! Как ты ему все это объяснишь?
Да, утешили они меня!..
Я поднялся с полу, чтобы не услышать еще чего-нибудь похлеще.
- Ну чего вы, чего? - спросил я. - Она знала, зачем живет. И мне было с
ней хорошо.
Вы оба и понятия ни о чем таком не имеете.
Взглянув мне в глаза, Швофке перепугался.
- Грех так говорить! - воскликнул он, хотя вовсе не был верующим.
Но мне уже было все равно. Внутри у меня что-то перегорело.
- Меня ее смерть не потрясла. Ни слезинки не пролил. Сами видите. Разве
я плачу?
- Да ты успокойся, успокойся! - увещевал меня Конни. - Ведь они оба
незаконно имели оружие, и Хильнеру за это...
- А, бросьте! - перебил я его. - Причина в том, что люди забрали обратно
свои доли. От нее просто ничего не осталось вот она и кончилась.
- Но ведь не физически же - воскликнул Конни. - Не физически!
И он начал сбивчиво объяснять, что физическое уничтожение не может быть
"основным методом революции".
Что я тогда во всем этом смыслил - "революция", "физическое
уничтожение"...
Они оба так растерянно глядели на меня, что я даже рассмеялся. И чтобы
им не гадать и не ломать попусту голову, я объяснил:
- Больше всех получил от нее я. Мне больше всех перепало. От нее я
узнал, как жили люди в незапамятные времена и каково это - чувствовать
свою связь с ними.
У нее этих самых чувств было навалом, и все мне достались...
Конни многозначительно уперся взглядом в глаза Швофке, а пальцем молча
ткнул в мою сторону, словно говоря: гляди-ка!
Тоже ведь одна из форм революционных преобразований, а поди разберись!
Когда до меня дошло, что они одобрительно кивали лишь для того, чтобы я
успокоился, я ушел домой, в свой барак.
Наши каморки уже отошли к соседям- они занимали теперь весь дом, а то
раньше дышать было нечем: Карлу нужен был воздух. Вероятно, он лежал за
стеной, потирая больную шею, и вдыхал больше воздуха, чем раньше. Соседи
были бы только рады, если бы я куда-нибудь перебрался. Они хотели первым
делом сломать кухонную перегородку: кухня стала бы просторнее, и во все
комнаты был бы проход.
Я быстро собрал свои пожитки. Их и былото кот наплакал. Тренировочный
костюм, застиранные нижние рубашки, носки, непромокаемая куртка,
сандалеты, брючный ремень и "Антология немецкой поэзии", составленная
Фердинандом Авенариусом - "ревнителем чистоты искусств", как там
значилось. Амелия не то забыла, не то намеренно оставила у меня эту
книгу-может, как опору и руководство: для жизни, весны, ночи, свадьбы и
смерти-такие в ней были разделы.
Еще по Берлину я знал, что дворник должен следить за чистотой в домах и
дворах.
Это было понятно. Но что делает этот "ревнитель чистоты"? Следит, чтобы
не замусорили искусства, что ли? Ну и дерьма навертели, скажу я вам! Что
этот ревнитель - драит шваброй чувства? Или каждое утро протирает до
блеска веселье и радость, а часам к десяти выметает горе и боль, так, что
ли?
Ага, тут пропечатано, почему и зачем он собрал воедино все эти вирши
про жаркое лето или там про любовь и тоску.
Все это должно "служить углублению духовной жизни", как он сам пишет в
предисловии. "Поэтому, хотя ясноглазый юмор и улыбается со страниц этой
книги, я оставил за ее пределами пустое зубоскальство и постарался, следуя
выражению Геббеля, "воздать должное страданию". Не приукрашивать горе и
боль, не подслащивать их сентиментальными банальностями, а заставлять их
служить проявлению всего лучшего, что есть в человеке, - не в этом ли
высокий долг поэзии..."
Обхохочешься, право слово, живот надорвешь!
Так и нe получилось из Швофке настоящего бургомистра.
Веселая, скажу я вам, вышла история.
Давно я так не ревел, как тогда.
Потом рассказывали, будто после этих событий я прославился на весь
район. Да только прославился-то вовсе не я. Нас вечно путают. Так
получилось потому, что Конни тогда же заявил, будто я в этой стычке вел
себя молодцом и чуть ли не спас его, а еще потому, что неделю спустя я и
впрямь уехал из нашей деревни.
Все это вполне вязалось одно с другим.
Но уехал я потому, что деревня эта мне опротивела и вообще белый свет
стал не мил я всерьез подумывал о том, чтобы забраться куда-нибудь в чащу
и подвести черту. Правда, я этого так и не сделал. Мне просто не дали.
Учебный план в Л„венклау был насыщен до предела и полон оптимизма.
И все же сельским хозяйством я никогда потом всерьез не занимался.
Думается, душа у меня к нему не лежала.
И сейчас еще, стоит мне попасть в какую-нибудь деревню, увидеть
крестьянские домики в тени деревьев и услышать шум ветра в кронах, я
останавливаюсь посреди улицы, и на память приходит всякое, чего никогда и
не было, - например, чувства, до которых никому, кроме меня самого, нет
дела и которых никому не понять.
Недавно я - впервые после стольких летпобывал в Хоенг„рзе. Раньше не
мог, сперва нужно было определить свое место в жизни.
Когда я шел от почты к пруду-хотелось еще раз пройти весь этот путь, -
мне повстречался старик с тележкой. Высокий такой старик в короткой, не по
росту, куртке.
Тележка его была доверху нагружена свекольной ботвой. Руки старика
торчали из рукавов, словно вилы. Орава ребятишек роилась вокруг нею, то и
дело толкая тележку, отчего часть листьев сваливалась на землю. Старик
каждый раз останавливался, молча ковылял обратно и подбирал листья -
каждый в отдельности. Годы так согнули его, что он почти и не нагибался. С
детьми он не разговаривал-как и прежде, гордость не позволяла. А может, их
для него как бы вовсе не существовало, может, он давно уже отрешился от
"всех этих нынешних" и полностью замкнулся в себе.
Мне пришлось посторониться, чтобы перегруженная тележка могла проехать.
И, только разминувшись со стариком, я окликнул его:
- Эй, Донат!
Он остановился не сразу, по инерции сделав еще несколько шагов:
ребятишки порскпули во все стороны. Но он не обернулся, только застьй на
месте. Вероятно, узнал все же мой голос. Потом махнул рукой и потащился
дальше со своим грузом, при каждом толчке теряя листья и каждый раз упрямо
возвращаясь, чтобы подобрать их все, все до единого.
- Совсем сдал, - сказала мне бывшая иаша соседка и вздохнула. Я
встретил ее на кладбище.
Соседу досталось свободное место рядом с надгробьем неизвестного
берейтора Вальтера Лсбузена она как раз поливала цветы на могиле мужа.
- Помнишь меня? - спросил я ее. - Я жил здесь когда-то.
- Правление назначило его рассыльным, - продолжала она свое, как будто
не слышала. - И вот гоняют везде. Да только по три раза одно и то же
долбить приходится:
сперва сходи сюда, потом пойдешь туда.
А он все равно перепутает. Все как есть растерял.
Я покачал головой и сказал скорее себе, чем ей:
- Ничего он не растерял.
Но соседка даже головы не подняла и, продолжая пропалывать петупьи,
спросила:
- Это ты, что ли, тогда в район переехал?
- Да нет, - возразил я. - Переехал Ахим Хильнер. А я Зибуш, ваш сосед.
- Сосед? - Она задумалась.
- Ну тот, который вместе с Амелией призывал не подчиняться угнетателю,
не помнишь разве, мы еще тогда свеклу прореживали? - напомнил я.
Очень весело было говорить обо всем этом, стоя с соседкой на кладбище...
Она перестала рыхлить землю, но так и не разогнулась-чем гнешься ниже,
тем к работе ближе, как- раньше говорили, - и силилась хоть что-нибудь
вспомнить.
- А эта, Камеке-то, - вдруг ее осенило, - она туда подалась, в Гамбург.
Давно уж.
- Вон оно что...
- Говорили, в газете, мол, работает.
Наш-то сказал, она не пропадет. Потому как русский знает.
- Вот-вот. Именно.
- Да, дела...
- А про дочку ее что скажешь? - пошутил я. - Где хоть могилка-то?
Тут только соседка наконец разогнулась и, подперев руками поясницу,
немного откинулась назад, чтобы меня рассмотреть.
Очень она постарела, лицо все в морщинах, глаза потускнели.
- Вот-вот, опять сказал я, - глядишь на меня теперь во все глаза. Тогда
бы так глядела, от скольких бед меня бы избавила.
Тут ее опять осенило:
- Вот ты кто: ты оставил родную мать с этим Бандолином.
- Со Швофке! - поправил я.
- Здесь у него не получилось, вот он и переехал на север и ее с собой
взял.
- Знаю, - перебил я. - Знаю я все это.
К матери она всегда хорошо относилась.
Соседка опять пошла за водой. Цветы и так уже чуть ли не плавали, а она
все таскала и таскала воду как заведенная. Даже разговаривая, не могла
остановиться ни на минуту.
И вдруг этот взгляд.
- А ты кем стал? Что делаешь?
Законный вопрос.
Я ответил, только чтобы ее позлить:
Канавки на горшках.
И опять рассмеялся. Что-то я чересчур веселился все время-не надо мне
больше сюда приезжать.
Но все же взял себя в руки и изъяснился попроще:
- Ну конечно, не в прямом смысле слова.
Знаешь, на горшках и вазах бывают такие канавки вдоль края, они
вообще-то не нужны, как раньше думали, а теперь...
Я запнулся. В Хоенг„рэе я терял способность выражать свои мысли четко и
ясно.
Но она промолчала-на всякий случай сделала вид, что поняла; и,
поскольку ее рука опять потянулась к лейке, я заторопился:
- Помнить, как ты возмущалась-зачем, мол, сняли колокол, сзывавший на
работу в имении? Для меня это как открытая рана, которая...
- Что-что я делала?
Ну возмущалась, то есть сердилась, ругалась и вообще...
Но соседка только тупо таращилась на меня, не выпуская из рук лейки. И
я не мог уже закончить нормально ни одной фразы.
Дорого бы я дал, чтобы она меня поняла.
Но она вдруг знакомым движением отмахнулась от меня и сказала:
Ничего-то ты не знаешь...
Бенито Вогацкий
ДУЭТ С АМЕЛИЕЙ
И Б ј 7925
Редактор А. А. Гугнин
Художник А. А. Раихштейн
Художественный редактор Т.В.Левина
Корректор R. Ф. Пестова
Сдано в набор 13.06.80. Подписано в печатъ 19.11.80. Формат 70 х 90
1/32 Бумага офсетная. Гарнитура "таймс". Печать офсетная. Условн. печ,
л.12,57.
Уч. - изд.л.12,17, тираж 50.000 экз. Заказ ј 542. Цена 1 р. 30 к.
Издательство "Прогресс" Государственного комитета СССР iio делам
издательств, полиграфии и книжной юрговли.
Москва 119021. Зубовский бульвар. 17.
Можайский полиграфкомбинаг "Союзполиграфпрома" при Государственном
комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли, г. Можайск, ул. Мира. 93.
OCR Pirat
Закладка в соц.сетях
