Дуэт с Амелией

страница №2

...цы
обычно объедали траву на дорогах, бомбардировщики успевали уже долететь до
Берлина. Если ветер дул с северо-востока, сюда глухо доносился далекий
грохот разрывов. То есть вполне спокойная жизнь-и так уже много дней.
Я не был настоящим пастухом. Просто до сих пор никто не мешал мне
выгонять овец на пастбище, а у меня самого не было пока никаких других
планов, вот я и выгонял их каждое утро.
Может, я так и состарился бы за этим занятием и превратился бы в
этакого добродушного старичка с лицом темным и сморщенным, как кора
деревьев, и горошинами глаз в сетке морщин, если бы не появилась она.
Стояло прохладное сентябрьское утро.
Утро сентября 1944 года. Яркое пятно замелькало в поле, и Каро, мой
пес, первый ее заметил. Признаюсь, я ее сразу узнал.
Уже по белому платью в синий горошек...
С этого и начались события, так круто переломившие мою жизнь...
Мне и раньше часто доводилось видеть, как она носится по лугам; но
тогда она веселилась, вспугивая и гоняя зайцев. А сегодня она бежала так,
словно за ней гнались, - никуда не сворачивая, прямо на нас. Каро
беспокойно заерзал и тихонько заскулил, то и дело поглядывая на меня.
- Место! - приказал я ему и спрятался за кустами.
Она была дочерью фон Камеке, владельца поместья, то есть полей пшеницы,
посевов клевера, лиственничного леса, овец и многого другого.
Звали ее Амелия.
Все знали, что в господском доме ее называли не иначе как Солнышко.
Каждое утро ей давали пол-литра парного молока от коровы ј 19 по кличке
Марта, родом из Дании. В Хоенг„рзе поговаривали, что девочка прочла кучу
умных книг и от этого немного свихнулась. Она еще ребенком, говорят,
задавала людям странные вопросы - ну такие, которые себе, пожалуй, тоже
подчас задашь, но уж ни за что не выскажешь вслух. Например, нашего
соседа, отца четверых детей, водившего трактор "Ланц-Бульдог", она
спросила как-то в сарае для машин:
- Бывают у тебя страстные влечения.
- Кто это тебе наговорил? - завопил Карл, он терпеть не мог, когда о
нем распускали сплетни.
Да, очень странные были вопросы. Одни говорили, это у нее от книг,
другие считали, что от молока.
В те дни она жадно впитывала в себя окружающий мир, и деревня наша была
для нее как бы ожившей иллюстрацией к книгам, которые она прочла, а дома,
сады и люди в ней-игрушечными. Когда нас с матерью в 1943 году судьба
забросила в Хоенг„рзе, я сразу ее заприметил: она стояла за углом дома и
оттуда нас разглядывала.
Темно-русые густые волосы она унаследовала от матери, но ноги у нее
были, слава богу, не толстые и отекшие, как у той, а длинные и стройные,
как ивовые побеги - "дюже задирать удобно", как выразился однажды Ахим
Хильнер, свинья и бабник, которому вскоре представился случай нагнать на
нее страху. Я рассказываю об этом потому, что тот же случай помог мне
ближе познакомиться с ней.
Над дверями большого коровника висел колокол, ежедневно в семь часов
утра сзывавший людей на работу. Под ним стоял приказчик и распределял
задания на день.
И каждый, явившись сюда, узнавал, что ему сегодня делать.
Однажды-в то утро мы с половины шестого уже стригли в загончике
годовалых баранов - Амелия опередила приказчика.
Она прокралась к коровнику, ухватилась за веревку колокола и дернула.
Вероятно, в Хоенг„рзе лучше этой игры и не придумаешь. Я хочу сказать, что
она могла бы поиграть, например, в оловянных солдатиков-два-три десятка их
появлялись бы со всех сторон и атаковали бы друг друга по ее приказу; да и
куклы у нее были-стоило их качнуть, и они закрывали и открывали глаза;
была даже заводная обезьянка, которая вся тряслась и довольно быстро
передвигалась. Но все это не могло идти в сравнение с тем переполохом,
какой она тут произвела, - замелькали головы, руки, ноги, повсюду
пооткрывались двери, выпуская наружу людей. Мужчины и женщины с граблями и
вилами, бидонами и корзинами сбежались сюда, числом тридцать пять, -
тридцать пять живых кукол. И впереди всех-наша толстозадая соседка,
Брунхильда Реннсберг, в своей вечной черной юбке до пят.
На бегу она так сильно наклонялась вперед, что казалось-вот-вот рухнет
и ткнется носом в землю.
Нас-тех, кто состоял при овцах, - все это не касалось. У нас были свои
сроки, и мы сами распределяли работы по сезонам. Ханнес Швофке, пастух, -
в ту пору он еще был с нами-при звуках колокола оторвался от стрижки и
некоторое время с большим интересом смотрел, как барышня сзывает к
коровнику батраков.
- Сам видишь, - бросил он мне, - проще пареной репы. Звякни в колокол-и
готово.
От этой мысли он долго потом не мог отделаться.

Собравшиеся улыбались, увидев, что их встречает у коровника Солнышко.
Приказчик, брюзга и ворчун, тоже попытался изобразить на лице некое
подобие улыбки, а йотом, как всегда, вытащил свою записную книжку и стал
назначать людей на работы. Только Ахим Хильнер стоял, молча опираясь на
косу, и, развесив губы, пялился на девочку.
В общем, так продолжалось целую неделю: Амелия каждое утро ровно в семь
звонила в колокол и всякий раз жадно вглядывалась в лица обступавших ее
людей.
Но в следующий понедельник всю деревню охватила паника. Колокол забился
так тревожно, таким судорожным дергающимся звоном, что все поголовно
выбежали на улицу. Некоторые, не поверив часам - они показывали половину
седьмого, - сразу понеслись сломя голову к коровнику, на ходу дожевывая
последний кусок, другие бросились к соседям - спросить, что случилось:
может покушение на фюрера или пожар в лесу. Даже крепкие хозяева, которых
колокол не касался, поскольку у них своей земли хватало, тоже явились на
скотный двор и жались у ворот, вытягивая шеи.
Тут я увидел Амелию: со всех ног неслась она от замка к коровнику. В ту
же секунду раздался ее истошный крик. Закрыв лицо руками, она повернулась
и стремглав полетела домой.
На веревке колокола висела полосатая кошка и, отчаянно извиваясь, из
последних сил боролась за жизнь. Ее явно кто-то вздернул. Язык колокола
мотался из стороны в сторону, сопровождая ее последние судороги отрывистым
и пронзительным перезвоном, переполошившим всю деревню.
Руки Швофке сами собой разжались и выпустили барана, за которого мы как
раз принялись; он посмотрел на кошку, подвешенную к колоколу, и на
поденщиков, как всегда спешивших на скотный двор с граблями, вилами и
косами в руках: приказчик, давай работу!
Швофке сокрушенно поглядел им вслед: ну чем не бараны!
- Полюбуйся! Даже кошка, даже обезумевшая от страха кошка сгоняет их в
стадо, - прошептал он. - О боже!
Он уже так хорошо разбирался в жизни, что видел людей насквозь.
Я протиснулся сквозь толпу к самым дверям, приподнял измученное
животное и попытался развязать петлю.
Но Ахим Хильнер вцепился мне в волосы.
- Не трогай! Пусть себе подыхает! Зачем животное мучаешь?
Вокруг засмеялись. Они смеялись потому, что я вед себя как последний
дурак.
В общем, веселенькое выдалось утро.
Кошка вскоре испустила дух. Приказчик, как обычно, распределил работы,
и все в прекрасном настроении тронулись в поле.
А я вернулся к Швофке и сказал:
- Это сделал Хильнер. Я его знаю.
- Да, загоняли его до срока, потому и злобится на всех.
Дома у Ахима Хильнера, кроме него самого, было еще пятеро малышей, и
н"е вислогубые. Говорили, что дрова он начал носить раньше, чем ходить
научился. Соседских детей, приходивших поиграть с Ахимом, вислогубая мать
метлой гнала прочь от дома:
- Вам что, делать нечего?!
Ему только-только пятнадцать стукнуло, а он уже косил сено наравне со
взрослыми.
Я взял сумку и пошел в школу-еще месяц, и всем урокам конец.
Наш учитель Михельман успел нам коекак объяснить, что такое разрывные
пули "дум-дум" и как устроены голосеменные, на том ученье и кончилось.
Пули "дум-дум"
спереди сплющены, они проделывают в геле огромные дырки и на войне
вообще запрещены. У голосеменных же семяпочки лежат открыто на семянной
чешуе и легкодоступны. Пулю "дум-дум" можно и самому сделать, если есть
охота, - стоит только отпилить у обычной пули заостренный кончик.
Амелия не показывалась несколько недель кряду. Сидела, верно, в замке,
забившись в уголок, - кто знает, чем она там занималась.
"Замком" в деревне называли оштукатуренное и побеленное строение в три
этажа с невысокой крышей, скошенной под тупым углом, подслеповатыми
окошками и крохотной верандой, выходившей в парк. Скорее, это был
небольшой господский дом.
Просто в нем жили люди, о которых мы почти ничего не знали.
Фон Камеке. владелец поместья, в свое время женился на рослой сорбке с
толстыми ногами по имени Карла, которая иногда усаживалась на веранде и
ножичком срезала кожицу с яблок. Ее муж, немного ниже ее ростом, но
быстрый и верткий, редко показывался в Хоенг„рзе. Говорили, что он
ворочает большими делами в Берлине.
Ну вот, а об этой Амелии, их дочке, я только всего и знал, что она до
смерти перепугалась, когда случилась эта история с кошкой: с той поры
приказчик опять сам звонил в колокол.
В ту пору Швофке как раз учил меня обрезать овцам копыта. Нож должен
быть очень острым, его зажимают в кулаке и ведут снизу вверх. Овцу
подминают под себялучше всею зажать ее между ногами, но еще лучше, если
есть помощник, чтобы ее держать.

И вдруг ни с того ни с сего он сказал:
- Война скоро кончится. И тогда-иши свою дорогу сам.
Пастухи видят все, пастухи видят больше, чем другим бы хотелось. Потому
что избегают суеты и идут своей дорогой. Именно в те годы я усвоил, что
иных людей стоит лишь оставить в покое, и они сами додумаются, что к чему.
Швофке вообще выражался весьма туманно. Я бы сказал, что тому, кто
всерьез хотел его понять, приходилось додумывать его мысль самому. Но он
не обижался, если кто-то не желал напрягать свои мозги.
Пусть себе смеется. Швофке только втянет голову в плечи, прикинется
дурачком и уберется подальше.
В общем, он был прав. Я и впрямь по вечерам частенько торчал возле
замка. Это он верно подметил. Я подолгу глядел на окна и строил всякие
догадки.
- Очень мне хочется узнать, что она там делает . - признался я Швофке,
потому что ему я мог рассказать все, ведь и он говорил мне такое, о чем я
не должен был болтать.
Например, о том, что война скоро кончится. Ведь про такие вещи не то
что говорить, а и слушать-то никто не решался. Я вообще не мог представить
себе жизнь без войны, и так было почти со всеми.
Донату лучше не попадайся, - сказал Швофке. - Не то выставит вас с
матерью из барака.
Ясное дело, и об этом мне надо было помнить в ту минуту, когда я
смотрел на нее, летевшую по лугу прямо ко мне. Непременно надо было
помнить.
Управляющий Донат обладал неограниченной властью в поместье. Говорили,
что он дослужился до этого за шесть лет.
В брюках с подтяжками и рубахе, обрисовывавшей мощные лопатки, которые
смахивали скорее на паровозные колеса, он с утра до вечера объезжал угодья
на тракторе "Дойц", с которого для лучшего обзора была снята кабина. Когда
Донат появлялся на поле, он останавливал трактор, мииутудругую молча
оглядывал работавших и уезжал. Все свои планы он держал в голове.
Лишь один раз в году он заглядывал в бараки поденщиков, а именно зимой,
после охоты на зайцев. Он самолично обходил с тачкой все дома и раздавал
загонщикам.
участвовавшим в воскресной охоте, по зайцу, приговаривая: "Держи
косого, расписки не надо".
Даже Швофке, ничего на свете не боявшийся Швофке, при его приближении
предпочитал убраться с глаз долой.
- Разве Донат должен за ними приглядывать? - спросил я.
- Должен? - Швофке бросил на меня многозначительный взгляд, которого я,
правда, не понял.
- А как мне ее найти, свою дорогу-то ? - спросил я его однажды.
- Сперва шмякнись мордой об землю.
Когда встанешь, объясню.
Ну что ж, вечером я опять пошел в парк, на свое излюбленное местечко за
баком для золы. Оттуда удобнее всего наблюдать за замком. Сзади ограда
парка, спереди-бак с золой, куда уж лучше.
Столовая в тот вечер была ярко освещена. Приехал сам Камеке и,
очевидно, привез гостей. Они сидели за большим столом, кушали, не торопясь
и поднимая не очень высоко рюмки, и о чем-то беседовали. На пирушку не
похоже. Скорее, на встречу призраков, поверяющих друг другу какие-то
тайны. А может, это только мне казалось, потому что я глядел на них
снаружи, из густой темноты под каштанами, и слышать ничего не мог.
Я заметил, что в окошке у Доната, жившего в мансарде слева под самой
крышей, все еще горел свет. Через некоторое время я увидел его самого-он
расхаживал взадвперед по комнате. Значит, его не пригласили к столу, не их
он поля ягода, если так можно выразиться. И я подумал тогда: вряд ли ему
это по вкусу пришлось. Я всегда строил свои догадки.
Потом застекленная дверь распахнулась (наверное, в столовой стало
душно), и Амелия-наконец-то я ее вновь увидел! - вышла через веранду в
сад. Я заметил, что и Донат у себя наверху тоже услышал звук открывающейся
двери. В его комнате тотчас погас свет, и мне показалось, что он прижался
лицом к темному стеклу. Я съежился в своем укрытии.
На Амелии была белая кружевная блузка и длинная серая юбка; она
казалась очень взрослой, настоящая светская дама. Вслед за ней вышел ее
отец. Он был немного ниже дочери, в темном костюме, пиджак которого был
чрезмерно длинен, а воротник такой гладкий, что даже блестел.
Волосы-легкие и слегка волнистые - задорным хохолком спускались на лоб.
Мне он показался похожим, ну скажем, на ухажера, получившего отставку у
своей крали. И хотя мне не было до них никакого дела, я просто прирос к
месту и никак не мог повернуться и уйти. Вместо этого я вжался всем телом
во влажную землю и затаил дыхание.
- Солнышко, - сказал он, - тебе и на самом деле лучше остаться здесь. В
Берлине чересчур нервная обстановка. Посмотри на меня:
я там просто-напросто погибаю!

Он там погибал, но, говоря об этом, почему-то смеялся. Амелия, видимо,
не поверила его словам о Берлине и возразила:
- А здесь...
- Здесь ты слышишь звук колокола, и это уже событие. А там ты вообще
ничего не слышишь - из-за шума.
Из их разговора я понял-хотя мне, как я уже сказал, не было до них
никакого дела только одно: там. в городе, можно погибнуть от ужасной
обстановки, поэтому он держит своих голубок здесь, в Хоснг„рзе.
Когда он наконец повернул назад, к дому, он вдруг потянулся, широко
раскинув руки.
и глубоко, со вкусом втянул в себя осенний воздух ему явно хорошо
дышалось здесь.
А Амелия еще некоторое время стояла у ограды, низко опустив голову. Вот
еще беда, подумал я, зачем ей в Берлин-то приспичило?
Я вскочил и спрятался за стволом каштана: тут Донат ни за что меня не
заметит и.
значит, не выставит из барака, как предсказывал Швофке. Тут я хоть мог
дышать нормально. Амелия остановилась в двух шагах от меня.
Повернув назад, она встретилась со мной глазами. Я протянул вперед
руку, как бы умоляя ее молчать. Она не испугалась, но и не улыбнулась.
Лишь немно! о склонила голову набок, как делают взрослые женщины,
удивившись чему-нибудь, и, не проронив ни слова, медленно прошла мимо меня
и вернулась в дом.
Три дня спустя она появилась в овчарне вместе с Донатом и попросила
показать ей ягнят. Пожалуйста!
Швофке дал ей подержать ягненка, а сам на всякий случай встал рядом.
Амелия погладила животное по мягкой шерстке.
И при этом взглянула на меня. И Швофке, и я сам, конечно, подумали, что
Донат явился сюда неспроста.
Сейчас он схватит меня за шиворот и, не говоря ХУДО!о слова, выставит
из овчарни.
Ведь я сше учился в школе, как вы знаете, и Швофке просто на свой страх
и риск разрешил мне приходить в овчарню, когда захочу.
Но Донат лишь спросил, каков возраст ягнят, потом вошел в загон и молча
пересчитал овцематок. Ради барышни он надел сегодня поверх рубашки пиджак,
синий в елочку, который никак не вязался с рабочими штанами, заправленными
в сапоги.
В плечах пиджак едва не лопался, а полы болтались как на вешалке-одни
жилы да мускулы у мужика. А уж руки торчали из рукавов, словно вилы из
стога сена.
Меня он вообще не удостоил взглядом, а обращаясь к Швофке, сказал:
- Осенью перепашем петерсбергский луг.
- Петерсбергский? - удивленно переспросил Швофке.
На лугу испокон веку ничего, кроме тощей травы, не росло.
- Да. Мы посеем там пшеницу с клевером. И следующей осенью ты сможешь
пасти стадо по жнивью.
Так решил Донат, и Швофке лишь кивнул в знак согласия-вероятно, он уже
тогда знал, что к тому времени его здесь и след простынет.
Было видно, что Амелию все это ничуть не интересует: она разглядывала
нас со Швофке, словно мы с луны свалились.
Швофке с его густой гривой седых волос и сухим крючковатым носом и
впрямь казался пришельцем из неведомых стран, лишь случайно и ненадолго
прибившимся к нашему берегу. Что до меня, то я только буравил ее взглядом,
изо всех сил стараясь ей внушить: ну что тебе надо в Берлине, девочка? Я
знаю Берлин, приехал оттуда, там родился, а теперь-сама видишь...
Здешние девицы сразу после моего появления в деревне пришли к общему
мнению, что взгляд у меня с "поволокой" и что "бабы когда-нибудь будут
липнуть ко мне"; вот только приличной одежонки у меня не было, оттого-то я
и старался помалкивать.
Короткие и не в меру широкие вельветовые штаны, из-под которых
выглядывали ободранные колени, стоптанные до дыр туфли, выцветшая от
бесчисленных стирок рубаха - она досталась мне от отца и висела мешком.
Когда у тебя такой вид, разве придет на ум что-нибудь путное? Я решил, что
мне до зарезу нужно справить хотя бы длинные брюки. В длинных-то я бы уж
нашел, что ей сказать.
Вскоре они оба ушли. Донат проводил Амелию до господского дома, а
осенью на Петерсбергском холме и вправду посеяли пшеницу с клевером.
Ну вот, а к тому дню, о котором идет речь, все давно уже было убрано, и
я-в точности как задумал тогда Донат - выгнал овцематок пастись по жнивью.
И теперь она, как я уже говорил, летела ко мне напрямик через все поле,
и Каро, наш пес, застыл на месте, чуя недоброе.
Она и впрямь бежала именно к нам, то и дело оглядываясь на бегу. На ней
было белое платье в синий горошек и короткие кожаные сапоги на босу ногу.

3

Подбежав к нам, она испуганно огляделась и выдохнула:
- Юрген Зибуш! Помоги!
Я вышел из кустов и велел Каро обежать стадо, чтобы овцы не забрели в
болото-а то еще подхватят фасциолу. Швофке уже не было в деревне, и я
отвечал за овец. Конечно, временно, покуда не найдут настоящего пастуха.
- Мне нужно где-то укрыться! - прошептала она.
Пастухи не задают лишних вопросов.
Я показал ей рукой на кусты. Она назвала меня по имени и
фамилии-значит, знала, кто я и откуда, этого мне было достаточно.
Она опустилась на траву, отдышалась немного и покачала головой.
- Этого мало. Мне надо надолго.
- Надолго?
Куда же ее спрятать надолго?
- У вас ведь есть землянка - там, на опушке лиственничной рощи.
Верно, землянка у нас была. И она об этом знала. Каково! Чтобы было где
укрыться от холода и непогоды, мы два года назад вырыли себе землянку и
покрыли ее дерном. Дернину эту срезали присланные из имения работники,
перед тем как распахать кормовое поле для дичи. Но вот о чем она наверняка
не знала в землянке хранились наши "сокровища". Я имею в виду черепки.
которые мы нашли на поле и которые нам вообще-то полагалось бы сдать
куда следует. О них она, конечно, ничего не знала.
Мы сложили черепки в пустую банку из-под консервов и закопали в
землянке. Об этом она уж никак не могла знать.
- Тогда ты, наверно, знаешь и про черепки? - спросил я.
- Какие черепки? - Она глядела на меня в полном недоумении. Нет, она и
вправду ничего не знала.
Именно на том самом месте мы и нашли черепки: осколки горшков и ваз, а
может.
и кувшинов, точно уже ничего нельзя было понять. В общем, посуда из
обожженной глины, от которой остались одни черепки...
Когда я в первый раз их увидел, мне сразу вспомнилась сказка о
переборчивой королевне, которой потом пришлось взять в мужья нищего,
просившего подаяние под окнами ее дворца. Нищий заставил ее делать из
глины горшки и продавать их на рынке.
Но вскоре откуда ни возьмись появился пьяный гусар на коне, перевернул
прилавок и все переколотил-вею "глиняную посуду", как говорилось в сказке.
Может, вес это произошло именно тут!
Я сказал тогда Швофке:
- Слушай, здесь когда-то был рынок.
а вон оттуда выскочил всадник на белом коне...
- Да нет, - ответил тот, - здесь было поселение древних людей.
Приезжали из музея и все точно определили, где и что.
Оказалось, поселение бронзового века.
Это примерно за 2000 лет до рождества Христова. Поселение, видимо,
разрушили.
и земля втянула его в себя. оно уходило все глубже и глубже, пока
совсем не исчезло.
Когда шесть лет назад начали вырубать и корчевать тракторами рощу,
землю изпод корней выперло, и при вспашке глиняные черепки вывернулись на
поверхность.
Один из рабочих обнаружил этот "старый хлам". Тогда понаехали
специалисты из музея и огородили весь участок: лишь спустя полгода
ограждение сняли.
И все же Швофке, проходя по этому месту, каждый раз что-нибудь да
находил.
- Вот. погляди-ка, это от горшка для жира, говорил он. - Край донышка.
Край был четко виден. Он выгибался правильной дугой видимо, черепок был
частью круга, частью круглого донышка.
В нем растапливали жир, - утверждал Швофке.
Снаружи донышко, во всяком случае на том кусочке, который мы нашли,
было черным-от огня. Внутри же оно было темно-коричневое-от жира.
Сосуд тех времен. Сделанный руками человека просто так, без гончарного
круга; сперва глина скатывалась в колбаски, потом колбаски сгибались и
накладывались друг на друга. Мы нашли еще треугольный черепок - очевидно,
от верхнего края вазы; снаружи по нему тянулись две едва заметные
продольные канавки-не очень ровные, правда, да и с чего бы.
- В этих канавках никакой нужды не было, - заметил Швофке. - Но,
закончив работу, он окунул мизинец в воду и дважды провел им по свежей
глине.
- Кто "он"?
- Ну он. - Швофке показал большим пальцем куда-то себе за спину, в те
далекие времена. Как будто там все еще стоял этот "он" и радовался. У него
была борода, и глаза его глубоко сидели в глазницах.
Швофке положил изогнутый вещий обломок на ладонь, и черепок точно
вписался в нее, словно и его рука тоже относилась к тем временам, словно
один человек вложил его в руку другому: "На вот, возьми!"
- Да - вздохнул он. - Каких же усилий им это стоило...

- Кому "им"?
- Кому-кому!
- Ну да, верно! - поддакнул я, хотя ровно ничего не понял: никак не мог
сообразить, что он этим хотел сказать.
Ну ладно. А теперь, значит, прибежала Амелия и просит убежища. Никогда
бы мне такое даже во сне не приснилось.
- Если тебя ищут, - сказал я, - то сейчас в землянку нельзя. - Я
объяснил ей, что придется подождать до наступления темноты.
- А кто сказал, что меня ищут?
Я засмеялся.

4

Если смотреть на деревню Хоенг„рзе с холма Петерсберг, то она кажется
просто рощицей. Домов совсем не видно; лишь труба винокурни пальцем торчит
в небо, извещая: здесь живут люди!
Амелия сидит, подтянув колени к подбородку. - еще ребенок, но уже
взрослая девушка-и задает мне вопросы, а я отвечаю на них; в такую игру я
еще не играл.
- Где же Хоенг„рзе? - спрашивает она.
- Понятия не имею. - И я оглядываюсь вокруг, но ничего не вижу.
- А как ты сюда попал?
Сообразив, что ей это будет интересно, я отвечаю:
- Из Берлина приехал.
- Ах да... - Она вспомнила. - А почему там не остался?
- Обстановка там чересчур нервная.
Ответ ей нравится. Она откидывается на спину и давится от смеха.
Значит, тоже помнит.
Потом она переворачивается на бок и смотрит на меня как бы другими
глазами.
Очевидно, она жила ожиданием, что явится некто и скажет ей какие-то
главные в жизни слова. И вот он явился!
- Да, - отвечаю я на ее взгляд. - И вот я тут.
Не такой я человек, чтобы долго сдерживаться. И я уже улыбаюсь, и меня
уже подмывает рассказать ей что-нибудь интересное о веселой жизни в
Берлине, к которой она так стремится.
- Ты когда-нибудь собирала осколки от снарядов?
Ага, вот я ее и огорошил, не знает, с чем это едят, не имеет ни
малейшего понятия о тамошней жизни. После ночных налетов, если выйти с
утра пораньше, так в половине шестого, можно найти эти осколки либо в
сточной канаве, куда они попали, просвистев по улице, либо во дворе -там
они обычно в песке застревают.
- А некоторые находишь прямо у своих дверей!
- Да, Берлин...
Мы буквально охотились за ними. Самыми пенными считались у нас свежие
осколки: черные ог пороха, с рваными краями, а если повезет, еще и с
кусочком медного ободка, то есть черные с красным; изредка попадались даже
с серебром-от взрывателя.
- Один раз дворник подарил мне такой осколок!
Он был большой-не меньше ладони в длину. - я края у нею были
зазубренные и острые как нож. Здорово быть дворником.
Чего они только не находят! Трубочистам тоже позавидуешь: на крышах
настоящие сокровища валяются.
- Как-то раз к нам заявился Тобиас Фромм из дома напротив.
Пришел, чтобы нажаловаться на меня матери-дескать, он первый увидел
осколок от бомбы, попавшей в соседний дом, а я поймал его взгляд и подло
выхватил осколок у него из-под носа: как ему теперь жить - без осколка-то?
Вот она какая, берлинская жизнь.
Но Амелия лишь поглаживала свой сапог и даже ни разу не взглянула на
меня. Видать, была далека от всего этого.
А ведь тому. кто сдал пять килограммов осколков, в ратуше выдавали
стальной шлем, и при воздушной тревоге ему можно было оставаться на улице,
не надо было спускаться в убежище, он был неуязвим.
Не жизнь, а мечта!
- Ну ладно, хватит, - вздохнула она.
Ее верхняя губа была слегка вздернутавидимо, осталось от соски со
слишком узким отверстием, через которую ее в детстве поили молоком, мучили
бедного ребенка.
Поэтому рот ее принял форму этакого задорного треугольника. Правда,
сейчас он немного скривился. Наверное, она изо всех сил старалась казаться
спокойной. И чтобы Амелия не сбежала, я срочно переменил тему.
Ну вот. - про должал я развязно. - а здесь... И обвел рукой вокруг. - А
здесь...
То...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• ...
• 15
• 16
• 17

Закладка в соц.сетях