Жанр: Драма
Дуэт с Амелией
...ы собирались ехать?
Мне вновь вспомнилась блаженная улыбка на се лице и мя1кие подушки,
брошенные на сиденье коляски, - явно для далекой поездки. Ну и конечно же.
Донат-как он в новых мягких сапожках пружинисто вспрыгнул на козлы.
Ах, ты об этом... Да так эскапада. - Амелия не сразу сообразила, о чем
речь.
То, что я принял за бегство и мужественное прощание навеки, на самом
деле оказалось какой-то "эскападой". Я такого слова не знал. Но звучало
оно вполне мило и безобидно.
Наверное, вид у меня был до тою растерянный, что Амелия звонко
рассмеялась.
Ничего, мол, загадочного тут нет: это все из-за отца.
- Он в Берлине и сюда больше не приедет.
Амелия виновато пожала плечами, как если бы обещала познакомить нас и
вот теперь не сможет выполнить обещанное.
Я видел главу семейства фон Камеке всего два раза в жизни. Сначала в
тот вечер, когда он вьттпсл на веранду вместе с Амелией и расписывал ей
ужасы "нервной обстановки" в Берлине, а потом-когда в связи с русскими
письмами нагрянуло гестапо.
Но оба раза издалека. Всех нас тогда поразило : он как бы вовсе не
рассердился на Доната.
- Знаешь, он просто боготворит энергичных людей. Наверное, потому, что
сам никогда энергией не отличался.
Говоря о нем. Амелия улыбалась смущенно и ласково. Она явно любила отца.
- Ну ладно, ладно. - Мне не хотелось лезть ей в душу. Постараюсь сам
выяснить, что такое "эскапада".
Почему это тут так жарко, черт побери - спросил я, чтобы переменить
тему.
А дотронувшись до труб, проложенных вдоль стен, едва не обжегся и
отдернул руку.
- Мама сжигает книги.
- Все?
- Нет, не все.
Я и понятия не имел, сколько у них может быть книг. Но в тот день все
время так получалось, что я невольно совал нос в их семейные дела. Простой
батрак инстинктивно чует, что от господских дел лучше держаться подальше.
Чем дальше, тем спокойнее!
Но Амелия сказала:
- Мы условились встретиться с отцом в Марке, возле земельного
управления.
Я не тянул ее за язык. Ей самой почемуто хотелось все мне рассказать. В
том числе и про встречу у земельного управления.
- Чтобы там с ним попрощаться, - добавила она.
Вот оно что.
Я упорно молчал.
А она как ни в чем не бывало продолжала:
- Одна из дочерей Сименса-очень энергичная особа, ну, в общем, сам
понимаешь.
Она-то в свое время и выжила нас из Берлина. Мы ей не особенно мешали,
но без нас дела у них быстрее пошли на лад.
Оно, конечно... Теперь мне стоило больших усилий делать вид, будто меня
все это интересует.
- Понятно, понятно. - вставлял я то и дело.
Ну вот, отец, значит, жил теперь там, в Берлине, и по-прежнему был
влюблен в свою энергичную молодую жену, а та в свою очередь...
- Папа ведь очень интересный человек.
Понятно, понятно.
Я был в таком же глупом положении, как Паулина Иоль, которая не хотела
осрамиться перед богатой родственницей из Гамбурга. "До свинянья,
Паулина!" сказала ей старушка на прощанье, видимо, уже в предотъездной
спешке. - "Понятно, понятно!" - не к месту залилась радостным смехом
Паулина, истолковавшая тетушкины слова по-своему.
В общем, насколько я уловил, папаша ее навострил лыжи. Но при этом
решил, что уж если он бросил мать своей дочери в деревне. то поместье
должно остаться за ней.
А для этого нужно просто переписать его на имя бывшей жены. За все в
жизни приходится так или иначе платить, сказал он себе.
- Иначе он испытывал бы укоры совести.
понимаешь? - заключила Амелия.
- Понятно, понятно.
Уж как- она старалась представить своего папочку в лучшем свете! Какой
ужас, подумать только - он испытывал бы укоры совести! А этот фрукт фон
Камеке-чем меньше заботился о других, тем больше они его уважали. Амелия
открыла мне, что он велел составить "примирительное соглашение" и условился
встретиться с бывшей женой и дочерью возле земельного управления. Ну и что
же делают брошенные им дамы в этой ситуации? Радостно улыбаются и
собираются в дорогу. Не слышат, даже краем уха не слышат приближающейся с
каждым часом орудийной канонады, начисто забывают об ужасном конце войны, а
просто выходят из дверей и оглядываются, ища глазами коляску. И все-все
могут своими глазами убедиться: Карла фон Камеке не брошенная жена, а без
пяти минут полноправная хозяйка имения. Причем ей предстоит не только
формально вступить в права владения, но и лицезреть своего бывшего супруга.
беседовать с ним и вообще побыть в его обществе. Шутка ли!
И вот уже Донат натягивает новые мягкие сапожки и велит запря1ать-н он
нынче рад, и он нынче дрожит от нетерпения.
Самый лучший управляющий - нуль без палочки. если нет настоящего
хозяина.
И я. увидевший во всем этом бегство и прощание навеки, на самом деле
присутствовал при передаче власти! Вот как можно обмануться.
Но русские смещали им все карты. Те самые танки. И старшая фон Камеке
вышла из коляски и вернулась в замок. А неудавшийся план быстренько
приобрел благозвучное название "эскапада".
Но Донат-то укатил-то ли прямо навстречу русским, то ли мимо них
стороной, почем знать.
- А Донат удрал? - спросил я Амелию.
При этом имени она вздрогнула и вся подобралась. Видно было. что теперь
она уже раскаивалась в своей болтливости.
И молча перевела глаза на потолок. В гостиной послышались чьи-то шаги.
От одного их звука Амелия сразу осунулась и погасла.
Кажется, он вернулся, - едва слышно выдохнула она. Вскоре ее позвали.
Она понуро кивнула мне.
- Теперь мы в его власти. - только и сказала она.
Потом встала и заперла меня снаружи, то есть как бы посадила меня под
арест-за то, что слишком много знал об их семье.
5
Когда она вернулась с хлебом и колбасой, я уже спал. Колбаса была
домашнего копчения, нежно-розовая, с тонким ободком жира иод шкуркой-я ел
такую лишь два раза в жизни. В первый раз, когда я перелопачивал картошку
в погребе винокурни, Лобиг дал мне за работу ломоть хлеба и кусок этой
колбасы: я пришел в такой восторг, что денег и не потребовал. В другой раз
соседка дала матери ломоть хлеба с такой колбасой, и та, конечно,
поделилась со мной. А теперь мне, мне одному, предназначался здоровенный
кусок в полфунта весом - а я-то трачу время на сон! Любой, кому довелось бы
поглядеть, как я на нее набросился, от души порадовался бы за меня. Любой,
но не Амелия.
- Боже мой, как ты лопаешь!
- Ничего ты в этом не смыслишь, - буркнул я, а потом, набив полный рот
и энергично двигая челюстями, добавил: - Значит, он опять тут.
- Прекрати!
Она сосала кончик большого пальца и напряженно думала. Обстановка в
корне изменилась.
Потом она начала рассказывать:
- Он добрался до города и все получил. - Она имела в виду бумаги.
Начальник земельного управления был давнишним другом их семьи.
- Ну и отчаянная же голова, - удивился я. - Значит, так по полевым
дорогам и дул до самого города.
А танки, очевидно, и районный городок проскочили с ходу, держа курс на
Берлин.
и чиновники земельно!о управления попрежнему сидели за столами и
оформляли бумаги.
- Да, теперь мы в его власти, повторила Амелия.
Я ничего не понял.
И ей пришлось мне объяснить, как обстояли дела "наверху". Донат, мол.
вернулся как- "принц, разгадавший все три загадки". Мать рывком выхватила
бумаги у него из рук, и Донат даже хмыкнул от удовольствия, как будто это
к нему, а не к бумагам она бросилась. А потом обвел взглядом комнату с
таким видом, словно теперь имел право взять себе все, что придется ему по
вкусу.
Как Амелия рассказывала! С каким убийственным юмором! И с каким
неприкрытым страхом.
- Мама говорит, что мы должны век за него бога молить.
Когда Донат наконец оставил их одних, мать прилегла. В последнее время
она вообще прихварывала. От любого волнения ноги ее отекали. Перехватив
враждебный взгляд, которым Амелия проводила Доната, она бросила в лицо
дочери непривычно резким гоном:
- Не доверяешь ему, вот и присмотрись поближе к его делам. Завтра же
утром отправляйся в контору.
Сказано было всерьез.
- У нее всегда гак: сгоряча вобьет себе что-нибудь в голову и упрямо
стоит на своем, что бы ни случилось.
- Не к делам его надо вам присмотреться, а к сапогам - язвительно
вставил я.
Вот до чего дошло: я уже давал им советы! Я рассказал Амелии, откуда
взялись его новые роскошные сапожки, напомнил о добрых духах, работавших
на нашего "бога". который теперь командовал "обороной". Амелия быстро
сообразила, что к чему. Значит -о боже! -не юлько они с матерью оказались
у него в руках!
- Так ведь он...
Но только она открыла рот, чтобы сказать наконец вслух, кем, в
сущности, стал он для Хоенг„рзе, как дверь подвала распахнулась и в проеме
появился Донат.
Словно нутром чуял, что самое время. Зачем он сюда спустился, было
неясно.
Может, за метлой из кладовки, где лежал мой карабин. Мы с Амелией,
словно опытные вояки, как по команде разом и без единого шороха - вжались в
пол. А Донат двинулся по проходу. Он не просто шел, нет, он заглядывал во
все двери - он искал.
И в каждом помещении придирчиво оглядывал все углы и закоулки. Даже в
садовый инвентарь сунул свой нос. Но глаза еще не привыкли к темноте, и он
нас не заметил.
Когда он ушел и опасность миновала, я увидел, что на Амелии лица нет.
- Послушай, Амелия, - ласково сказал я. - Нам лучше отсюда убраться.
Этот совет дала мне еще Дорле.
- Да, выдохнула Амелия с явным облегчением. - Лучше убраться. - Но тут
же забеспокоилась: - Только как это сделать?
- Завтра утром придет узкоколейка, - ответил я.
Когда любовь, как говорят высоким стилем, стремится к зениту, она ищет
укромный уюлок. По возможности укрыгый от взглядов врагов, откуда бы они
ни пожаловали.
Как выяснилось в ходе событий, для нас с Амелией самым надежным в этот
день оказался клочок земли где-то между деревней и шоссе, неподалеку от
проселка, обсаженного вишневыми деревьями. Точнее, возле сарайчика одного
из арендаторов.
С собой мы прихватили рюкзак, набитый хлебом и копченой колбасой, три
одеяла и "Антологию немецкой поэзии" 1905 года издания, составленную неким
Фердинандом Авенариусом [Фердинанд Авенариус (1856-1923) немецкий писатель
и издатель. "Антология немецкой поэзии" впервые издана в 1902 голу. - Здесь
и далее примечания переводчика.] "ревнителем чистоты искусств". В ней были
собраны стихи разных полов о весне, о луне и любовной тоске.
Кто о чем.
Поезд и впрямь пришел. Причем именно около девяти часов, как и
предсказывала Пышечка. После пятидневного перерыва в это утро вдруг опять
пришел. И знали об этом лишь очень немногие, как оказалось.
Он пришел с востока, но, поскольку рельсы, соединяя отдаленные
деревушки, петляли вдалеке от шоссе, нигде с ним не соприкасаясь, избежал
встречи с нескончаемо тянувшимися колоннами танков.
В то ясное утро поезд узкоколейки бодро описал последнюю дугу за
орошаемым полем и двинулся прямо на нас. Мы сидели наготове в картофельном
погребе винокурни. Прыжок на ходу в один из вагонов-и ту-ту на запад,
через Шлему, Зиден и Циллихендорф, туда, где танков наверняка еще не
видали и где Донату нас нипочем не достать.
С матерью я попрощался, и прощание наше прошло довольно весело.
Она спросила смеясь:
- Ну и что ты будешь делать, если она и вправду придет, узкоколейка-то?
В ответ я тоже весело рассмеялся. Пришло время доказать, что я взрослый.
- С такими вещами шутки плохи! - переменила она тон. - Лучше спрячься
хорошенько, а ночью придешь, захватишь чего надо.
Вот как она понимала обстановку.
Но поезд узкоколейки все же пришел, причем несся на всех парах и был до
того перегружен, что земля дрожала.
Мы стояли у самых рельсов, и перед глазами мелькали плечи, лица и шапки
крестьян и солдат, набившихся в вагоны. Их мешки и чемоданы, их уголь и
овощи-и их глаза, глаза затравленных тварей, с волчьей ненавистью
глядевшие на нас.
- Трусливые скоты! - процедила Амелия сквозь зубы. От страха совсем
осатанели. Ты только погляди!
В эту минуту мимо как раз прогрохотал последний вагон. Поезд не
остановился, и по ту сторону полотна мы увидели еще одну пару, не менее
нас раздосадованную неудачей: там стояли Михельман и его грузная супруга,
у которой сердце со страху до того съежилось, что его теперь как бы и
вовсе не было. Еще чуть-чуть - и мы пустились бы на поиски счастья в этом
милом обществе.
- Как поживают Юзеф со Збигневом? - спросил я, просто так, чтобы
вызвать его на разговор.
Но Михельман мигом повернулся и, не взглянув на жену, пустился наутек.
То ли обратно к противотанковому заграждению на нашем проселке, то ли в
лес - вешаться, а может, и к Донату - за подкреплением.
Мы с Амелией двинулись в другую сторону, сперва шли вдоль рельсов,
потом свернули на полевую дорогу.
Возле стога соломы, принадлежавшего Лобигу, мы сели прямо на землю и
очень долго сидели, уткнув подбородок в колени и не говоря ни слова. Когда
стемнело, нам обоим пришла в голову отчаянная мысль попробовать обойти
противотанковое заграждение. У стога мы не чувствовали себя в
безопасности. Михельмановские подручные запросто могли устроить облаву и
сцапать нас здесь. Внезапная тревога погнала нас напрямик через ржаное
поле к сарайчику арендатора. Мне ничего не стоило взломать дверь.
запиравшуюся на одну единственную задвижку. Для этого как нельзя лучше
сгодился острый кусок кровельного железа: минутное дело раз нажал, и все.
Поздно вечером я даже рискнул вернуться к стогу, чтобы вытащить из-под
самого низу две охапки сухой соломы, мягкой, как матрац из конского волоса.
У противотанкового заграждения зашевелились и задвигались может, меня
заметили. Тем не менее я благополучно добрался назад, к Амелии. И мы с пей
устроили себе "постель" : просто расстелили солому по полу сарайчика, гак
что ногой ступить было некуда. А уж раздеваться и вовсе пришлось снаружи.
Когда мы устали, или, вернее, когда мы смогли позволить себе отдохнуть,
мы повалились на солому и почувствовали себя в безопасности. Пусть даже
эти защитнички и засекли наше укрытие, оно все равно с их точки зрения
настолько выдвинуто вперед.
То есть настолько близко к русским, что никто из них не отважится на
вылазку. Значит, с юга нам ничто не грозило. С севера же, где тянулись
танки, мы считали, тоже никакой угрозы не было: сарайчик стоял все же
слишком далеко от шоссе, чтобы русские заподозрили здесь засаду.
Мы находились как раз посередине - на той воображаемой линии, которая
была границей зоны обстрела для наших врагов как с той, так и с этой
стороны.
Мы лежали на соломе-если уж быть точным, на двести метров ближе к
русским, чем к тем, другим, - и осторожно прикасались друг к другу. Амелия
обмирала от страха. Я взял ее руку в свои и прижал к себе в том месте,
которое менее всего имело касательство к обороне деревни Хоенг„рзе, равно
как и к ее оккупации. Амелия, без сомнения начитавшаяся вольно написанных
романов, попыталась что-то мне объяснить, чтобы предостеречь от чересчур
поспешных выводов.
- Понимаешь, у меня что-то неладно с этим... Видимо, потому, что у
женщин, как ты, наверно, и сам знаешь, все "то гораздо сложнее... - мялась
она.
Я был так переполнен счастьем, что мне стоило больших усилий поверить:
то, к чему я сейчас прикасаюсь, и есть Амелия, она сама. ее тепло, ее
тело: и, пусть бы весь мир перевернулся, мне было все равно. Но она- она
явно больше всего опасалась оказаться не на высоте.
- Только не сердись, но даже и железы как-то еще не функционируют как
надо. ну в общем, гормоны и все такое, ты сам знаешь...
- Ясное дело, - возбужденно поддакнул я. вполне логично! - А сам и
понятия не имел, о чем это она.
- Тебе придется быть очень начеку, чтобы... ну, чтобы мы, увлекшись,
не... наделали глупостей.
- Всегда начеку-закон нашей жизни, - бросил я небрежно.
Теперь я изображал из себя этакого повесу. прошедшего огонь, воду и
медные трубы. Другого выхода не было.
В конце концов оказалось, что я был у нее первый и что все произошло в
точности так, как я расписывал в свое время Ахиму Хильнеру. Мы с Амелией
столько раз представляли себе все это так живо и во всех подробностях, что
теперь нам почти нечего было добавить-скорее пришлось даже кое-что
подсократить.
Амелия отвернулась и тихо плакала, пока я неумело и самозабвенно делал
свое дело.
думая про себя: зато этот подонок оттащил вместо меня целых восемь
мешков! С ее губ не слетело ни звука, только руки она раскинула в стороны
и как-то странно растопырила пальцы.
Потом, стесняясь смотреть в глаза дру1 другу из-за чепухи, которую оба
нагородили, мы растерянно уставились в потолок.
Мы стали ближе друг другу. Мы выдержали первое испытание.
Амелия нарушила молчание:
- В книгах-я имею в виду хорошие книги это плохо кончается.
- Что "это"?
- Такая вот любовь. Между таким, как ты, и такой, как я. Хорошо она
кончается только в плохих книгах.
- Плохие мне больше по вкусу.
- Но они лгут, - возразила Амелия.
Потом мы оба уснули. И во сне, как потом выяснилось, все у нас куда
лучше ладилось. Длинные ноги Амелии вскидывались кверху, словно крылья
вспугнутого журавля, мощными взмахами уносящие птицу вдаль...
Утром я ногой распахнул дверь сарая, и нас поразила мертвая тишина.
Мы выскочили наружу: никаких танков, на шоссе пусто. Бесследно исчезли
и наши враги-защитники, если можно так выразиться, ни звука не доносится и
со стороны деревни. столь жестоко обошедшейся с нами обоими. Только на
колокольне развевается белый флаг. Деревушка наша сегодня была уже не та.
что вчера. Вся залита каким-то странным светом. И мы увидели, что этот
яркий свет исходил от вишневых деревьев, буквально полыхавших белым
пламенем.
А дрозды заливались на все голоса и, взбудораженные белой кипенью
деревьев, в дикой спешке тащили в глубь крон травинки и глину, покамест
они еще не подсохли и могли тотчас пойти в дело. Хорошие примеры тоже
заразительны. Мы смочили руки росой и наскоро умылись. А потом побегали по
полю, подставляя лица ветру. Откуда он дул, не имело значения. Теперь все
страны света слились для нас воедино.
Потом мы сидели в кювете и ели колбасу без хлеба, а Амелия, очень
кстати, читала вслух стихи из "Антологии немецкой поэзии". О весне, о
вечном и бесконечном расцвете и обновлении. "О сердце, позабудь печаль,
все переменится отныне!" [Из стихотворения "Вешняя вера" немецкого
романтика Л. Уланда (1787-1862). Перевод А. Голембы.].
- Понимаешь, все!
Ясное дело, - ответил я и ткнул пальцем в сторону шоссе. Перевалив
через холм. со стороны деревни Ноннендорф на него вылезала новая колонна
танков. Не знаю почему, но Амелия тут же обернулась и посмотрела на нашу
колокольню: белый флаг исчез.
- В Берлине у нас даже был портрет фюрера маслом!
Такой портрет был далеко не у каждого.
Его вытащили из горящего дома. В дом ночью попали бомбы, и он горел
потом целый день. Вдруг из клубов дыма вынырнул человек в штатском, но с
каской на голове - в руках он держал спасенный им портрет. Заметив меня, а
я, вероятно, глядел на него во все глаза, - он торжественно вручил мне
портрет. Я понес ею домой, и мне казалось, что теперь все страшное позади
и с Адольфом Гитлером ничего уже не случится.
- Вокруг него слишком много всякой шушеры, - обронила Амелия, и я
удивился, откуда она может знать о таких вещах.
Мы сидели в сарае и старались отвлечься, рассказывая друг другу что
придется. Наши враги вновь взяли нас в клещи с севера и с юга. Грохот и
лязг на шоссе не прекращался ни на минуту, и не было ему конца.
Нам уже надоело беспрерывно молоть языком. да и темы вроде все
исчерпались, а с наступлением темноты настроение и вовсе упало.
Что мы будем делать, если они захотят нас убить?
- Кто "они"?
- Все равно кто.
- В Берлине у нас... - начал было я.
- Оставь Берлин в покое!
Ведь в Берлине был ее отец. И она в тот раз хотела поехать с ним. Нужно
было ее понять.
Но ведь я только хотел выяснить, боялась ли она. Я вспомнил, что в
Берлине у нас был мировой учитель - не чета Михельману. За ним мы готовы
были в огонь и в воду.
На уроках истории мы с ним, плечо к плечу, топили в крови восстание
боксеров. Очень часто.
- The Germans to the front! [Немцы-вперед! (англ.)] - Что тут
начиналось! Нас воодушевляла мысль, что без немцев жизнь на земле просто
прекратилась бы. Может, теперь этот момент и наступил.
Тут Амелия прижалась ко мне и прошептала:
- Я придумала, мы с тобой станем вечными возлюбленными.
Я не сразу понял. Только догадался, что и это она где-то вычитала. Ее
все время тянуло жить по книгам. Но в данном случае она могла достаточно
наглядно пояснить свою мысль, и до меня быстро дошло, что предлагаемый ею
выход вполне приемлем.
Вот так а теперь пусть нас найдут и расстреляют. Или задавят
гусеницами. И до последней минуты мы будем лежать, не меняя позы. не
двигаясь. Только разговаривать можно.
Это оказалось отнюдь не гак просто.
Лучше бы она привязала меня к дереву, это бы еще куда ни шло. Тогда я
бы мог по крайней мере умереть от голода или жажды. Без пищи и воды исход
предрешен и от тебя не зависит. Куда хуже, когда у тебя есть все. Когда ты
просто изнемогаешь от избытка. И как я ни старался подыграть ей. я очень
скоро понял, что вечной любви не бывает. Никому это не под силу. И
попытался вывернуться, напомнив ей:
- А как же твоя мама? Наверняка ведь тебя сейчас ищет.
- Хуже-наверняка меня не поймет.
- Но ведь она вроде хорошо к тебе относилась?
- Пока я была послушна ее воле.
- А теперь больше не хочешь?
- Конечно, у меня своя голова есть.
Мы говорили о посторонних вещах, но от этого положение наше
представлялось еще более безвыходным-каждый старался сделать вид, будто
ничего особенного не произошло и наша любовь не такое уж безнадежное дело.
В полной готовности умереть в любую минуту, я прижал Амелию к себе и
спросил:
- Твоя мама тоже прочитала такую уйму книг ?
- Куда больше. Только по ней незаметно.
- Понятно, понятно.
- Не станет же она читать стихи Донату.
- Не станет.
- Когда на нее нападает тоска, она берется за книги или едет в Зенциг.
- К врачу-специалисту.
- Его фамилия Кладов, - почему-то уточнила Амелия. Видимо, теперь это
не имело значения. - Он пишет пьесу. А вообще-то он жестянщик.
Слово "жестянщик" само по себе не звучит оскорбительно, но достаточно
было услышать, как презрительно она прошипела это "щ".
Но ведь твоя мама... Я никак не мог представить себе ее мать, эту
чопорную даму, рядом с каким-то жестянщиком.
- Она верила в его... ну, талант, что ли.
Правда, только пока к нему собиралась, а по возвращении-уже пет.
Вот она, значит, какая, ее мать. Я собрался было спросить, почему по
ней совсем не заметно, что она может быть и другой, как вдруг мне
послышался гудок узкоколейки.
Справа по-прежнему [рокотали танки, но слева донесся далекий и жалобный
звук.
- Узкоколейка! - завопил я и рванулся было вскочить, но Амелия сжала
меня как в тисках.
Ты все испортишь!
Уж если она с таким презрением произносила "щ" в слове "жестянщик", а
потом и "т" в слове "талант", то ей, конечно, вполне хватило моего
неловкого движения, в ее глазах я изменил самой идее вечной любви.
Неважно, что пока мы еще не умирали. а только репетировали смерть...
Лишь намного позже я сообразил, что никакого гудка и не было, что для
узкоколейного поезда было бы чистейшим безумием вдруг появиться здесь. Кик
бы то ни было, Амелия и потом не разжала рук. Для этого, как она
выразилась, "не было оснований".
И самое удивительное, что я, хоть и после долгого молчания,
признал-таки ее правоту.
Вечная любовь черпает силы в самой себе и преодолевает все. хотя и с
трудом. Все зависит от силы воли.
И вот я взял себя в руки и сделал робкую попытку опять завязать
разговор:
- А как у тебя было со школой? Тебе нравилось учиться?
Не знаю. Как-то еще не думала.
- Мне нет, - заявил я. Я не любил ходить в школу.
- Ты можешь себе это позволить, - вздохнула она, и я был горд тем, что
мог себе это позволить. Хотя бы это.
- А у Михельмана ты училась?
- Нет. опять вздохнула она. - Никогда.
- Твое счастье.
- Знаю.
Ее губы почти касались моего уха. так что достаточно было едва слышного
шепота.
- Поначалу кажется, что жизнь скука, верно?
- Верно . - согласилась она. - Появляешься на свет, и за тебя все уже
заранее решено: и что есть. и где учиться, и как жить...
Мне опять стало трудно следить за ее мыслью. Ведь меня волновала сама
Амелия. а вовсе не ее речи. Они так не вязались с обстановкой, что скорее
мешали.
За меня никто еще ничего не решал, тем более насчет еды; но только я
попытался представить себе, каково это-с самого рождения жить в господском
доме и всю жизнь мечтать о вечной любви, как совсем рядом послышались
чьи-то шаги.
Наш час пробил. Шаги приближались!
Роковой миг наступил. В дверь отчаянно забарабанили.
Я не выдержал и хотел было вскочить, но Амелия на этот раз
предвосхитила мое движение: обхватив мою голову, она прижала ее к своей
груди и сплелась со мной в единый комок. Мы оба замерли...
Дверь распахнулась, повеяло свежим апрельским ветром. Мы закрыли глаза,
ожидая выстрела в упор. Я забыл сказать, что одежды на нас никакой не было,
равно как и одеяла или хотя бы охапки соломы. "Вечные возлюбленные" смело
возвещали враждебному миру о своей любви: но враг, стоящий в дверях,
видимо, был к этому не готов и не издал ни звука.
Только после очень длительной паузы послышалось:
- Боже мой, Юрген!
Мы осторожно приоткрыли глаза и скосили их на дверь. В проеме стояла
моя мать. Она так смутилась, что не знала, куда девать глаза.
Я не ослышался: поезд узкоколейки на самом деле вернулся, причем на
паровозе сидел тот самый украинец, что раскрашивал игрушечные танки яркими
цветами и мог бы прочесть письма Бориса Приимкова-Головина, о которых у нас
в деревне никогда не забудут. Все бывшие военнопленные слушались его как
командира. Мать рассказала, что они, теперь уже с оружием, спрыгнули с
поезда, с ходу разнесли противотанковое заграждение, напав на "защитников"
с тыла, вновь вывесили белый флаг на колокольне и потом долго, но тщетно
разыскивали Михельмана.
За это время в дере
...Закладка в соц.сетях
