Жанр: Драма
Дуэт с Амелией
...положено, а просто грызу и выплевываю их вместе с шелухой, то есть зря
перевожу добро, да еще делаю вид, что они мне нравятся. Он недовольно
покачал головой и сказал несколько слов, которые нетрудно было понять:
- Ох уж эти фашисты!..
Автомат стоял у него между ног. Он взял его в руку и поднялся со стула.
Я был разоблачен. Уже не стоило вести меня к коменданту. Я инстинктивно
поднял руки вверх-при этом семечки просыпались на пол-и что есть мочи
завопил:
- Не надо! Вспомните о Пушкине! Пушкин, помоги!
Но он лишь поставил автомат в угол комнаты, подошел ко мне, вытянулся
во весь рост, взял одно семечко, выпятил губы, аккуратно вложил семечко
между нижним желтым и верхним темным резцом так, чтобы мне было видно,
слегка свел челюсти - раз дался щелчок, показал пальцем себе в рот, чтобы
я подошел поближе и заглянул внутрь, ловко подхватил языком ядрышко из
расколотой надвое шелухи, проглотил его, подчеркнув глоток сжатием
гортани, и наконец лихо выдул в воздух пустую шелуху. Я был покорен.
- Ну? - снисходительно спросил он.
Он дал мне хорошее крупное семечко и глядел мне в рот, пока я осваивал
это новое для меня дело. При этом он производил языком и челюстями - на
этот раз вхолостую - все нужные движения, чтобы помочь мне. Оказалось,
человек он был совсем не злой, а просто дотошный. Настолько дотошный, что
под его руководством я довел отделение шелухи от ядрышка и небрежный
плевок до такого уровня, какого мне потом уже ни в одном деле достичь не
удалось.
Вся процедура постепенно стала смахивать на ужин перед казнью, но вдруг
совсем рядом я услышал голос, показавшийся мне знакомым.
За моей спиной стоял Федор Леонтьев.
Вероятно, он прибежал на мой крик о помощи, обращенный к Пушкину. Он
еще больше отоптал, а рыжие волосы теперь были острижены чуть не наголо.
Вместо сапогботинки. Из него сделали "канцелярскую крысу", как я понял, и
до сих пор не дали съездить в Берлин, в его родной полк, встретивший там
День Победы, - и это приводит его в отчаяние. Он разговаривал со мной с
помощью рук и выразительной мимики, так что понимать его было куда легче,
чем лузгать семечки по всем правилам искусства.
Федор Леонтьев имел право войти к коменданту запросто, не постучавшись.
Он пробыл за дверью-конечно, по моему делу-почти битый час. Как я и
предполагал, случай был не из легких. Выйдя оттуда, он пробормотал сквозь
зубы: "Мать-дерьмо!" Может, и не совсем так. Но было похоже, что выругался.
Из его слов я понял, что мать и дочь фон Камеке удрали на Запад. Федор
видел в этом-как, впрочем, и я-в первую голову измену графини Пушкину.
Взгляд его скользнул за окно, куда-то далеко-далеко.
откуда родом и он сам, и те стихи...
Повернувшись наконец ко мне, он спросил:
- Почему ты не работал? - И погрозил кулаком.
Я понял его так: он поручился за то, что я не имел никакого отношения к
бегству обеих фон Камеке и в доказательство этого буду усердно трудиться,
даже и не получив надела. Значит, меня не собираются расстреливать. И я
могу отправляться домой.
Пятнадцать километров до деревни я прошел пешком и чуть не попал
шелухой от семечек в лицо собственной матери, которая шла мне навстречу.
Она как раз собралась в город выручать меня из беды. Как всегда. Но на
этот раз я сам все уладил.
- У меня в комендатуре знакомый есть, - только и сказал я ей.
Вот и все - и пусть катится к своему Швофке.
Но она не отстала.
- Скажи мне по крайней мере, что там с мерином.
- С каким еще мерином?
Оказалось - с Августом Дохлым. Он тащил телегу с навозом и свалился на
полдороге. Шкура у него стала облезлая, как у дохлой кошки. А ветеринар из
Дамме мог приехать только послезавтра.
- Ну а Наш-то ждать не захотел, - сказала мать и передернула плечами.
Я знал, что она имеет в виду. Моя мать иногда "заговаривала" больных
животных.
Не то чтобы уж очень часто. Август был у нее, в сущности, вторым
пациентом.
А первым была лучшая корова Лобига.
Она заболела незадолго до появления русских танков, когда ветеринара
было не сыскать. Корова давала двадцать четыре литра в день. И вдруг не
смогла подняться на ноги. А мы в те дни были рады любой подачке картошке,
молоку или там яйцам...
Жратва занимала тело и дух с утра до поздней ночи! И поныне не знаю,
каким манером матери удалось внушить Лобигу мысль, что она сможет
поставить больную корову на ноги. Может, она мимоходом зашла к
ним-например, узнать, приходить ли ей в среду на молотьбу или еще что. И
разговор случайно зашел о корове. Мать потом возьми да и загляни в хлев.
Ну и поговорила там с коровой.
А та на следующий день и впрямь на ноги встала, да и поела как всегда.
Так что мать сама перепугалась: сидя в кухне и подперев кулаком
подбородок, она вслушивалась в себя-неужто и вправду ведьма?
- Что ты с коровой-то делала? - спросил я ее тогда.
- А ничего.
Но я, конечно, не поверил, и она в конце концов призналась:
- Я только ласково поговорила с ней, ну, как с больными говорят: мол,
все пройдет и так далее.
Во всяком случае, в тот раз она принесла в дом кусок масла и три банки
домашней колбасы. Когда корова совсем выздоровела, мы получили еще
полмешка ржи.
Между собой мы решили, что корова, наверное, сама по себе выздоровела.
Или дело в ласке, - сказал Швофке, когда мы ему рассказали об этом
случае. Больному животному, мол, иногда помогают и несколько ласковых
слов. - Бывает.
Поэтому не удивительно, что Наш-то тут же побежал к матери-как только
выяснилось, что ветеринара из Дамме не будет раньше чем послезавтра. И
мать пошла с ним чем не повод посмотреть, как я живу. Ну вот, а меня дома
не оказалось.
Я был арестован. Она быстренько шепнула Августу какие-то добрые слова и
прямиком двинула в город.
- Ладно, - согласился я, - посмотрю уж, что там с мерином.
- И если ему лучше, дай мне знать.
- А если нет?
От такой, как моя мать, не вдруг и отвяжешься.
8
Август Дохлый лежал на куче навоза.
Несколько ласковых слов не помогли.
Мне, собственно, только это и надо было выяснить. Я мог сообщить, что
видел Августа: он лежит, задрав копыта к небу, словно молится конскому
богу, живот у него раздут, а морду он отвернул, как бы стыдясь, что
причинил соседу такую неприятность.
Я бы сразу и ушел, если бы из курятника не донеслись сначала какое-то
странное бульканье, а затем шорох и пинки-как мне показалось, какие-то
непонятные глухие пинки. Не знаю почему я не бросился туда сломя голову и
не рванул дверь. Вместо этого я осторожно подкрался к курятнику, увидел,
что дверь лишь притворена, и робко заглянул внутрь. Там Наш-то летал по
кругу, едва касаясь земли самыми кончиками пальцев. Баба сеяла горох,
прыг-скок, прыг-скок...
Он повесился. Но веревка растянулась, и он опустился - однако лишь
настолько, что мог оттолкнуться от земли и глотнуть воздуха. Чурбак, на
который он становился, чтобы подвязать веревку, откатился в сторону. Карл
подскакивал, как молодой петух, и было видно, что инстинкт победил, что он
из последних сил цепляется за жизнь.
На стене висел серп, им я и обрезал веревку. Наш-то рухнул на землю,
откатился к стене и зарыдал. Черт побери, и душа у него имелась, и
страдать он, оказывается, мог! Словно внутри какой-то гнойник лопнул. И
весь гной вылился наружу: "Дерьмо, а не лошадь!" "Война проклятая!" -
"Герхард, сыночек!" - "Вкалывай, вкалывай и вкалывай!" - "А старуха, знай,
скулит!" - "Какой я крестьянин, без лошади-то!". - "Веревка-дрянь, а еще
довоенная!"
У меня просто камень с души свалился, когда я услышал все это. Ведь я
совсем было отчаялся и всякую надежду потерял. На радостях я отвесил ему
оплеуху и заорал:
- Давай крой! Вопи! Плачь!
Я вообще считаю - и Швофке я потом то же самое сказал, - что только
теперь наступило время, когда люди наконец-то могут выплакаться от души.
Но тогда мне пришлось первым делом идти искать соседку-ее не было дома,
ни в комнате, ни на кухне. Она сидела за велосипедным сараем по ту сторону
барака в полной растерянности: как жить дальше.
Как жить без Августа.
Нам пришлось сначала перенести ее мужа в постель и натереть ему шею
жиром, потом решить, не стоит ли все же позвать врача. Но Наш-то уснул; а
когда он еще и захрапел по-богатырски, соседка прибежала опять на кухню,
где я сидел, и накинулась на меня:
- А все потому, что колокол не звонит.
С тех пор и все беды. Прицепите его на старое место, и дело с концом!
Раньше она знала, что при звуке колокола надо бежать к коровнику, там
скажут, что кому делать, а в пять часов работе конец, да еще дадут
кое-каких продуктов в счет оплаты. И ночью спокойно спишь, и радио
послушать время есть.
- А теперь что?
Я пожал плечами.
- Теперь только и думаешь - что завтрато будет. Нервы совсем сдают.
Но разве из-за меня все сложилось именно так, а не иначе? А
выкладывалось это мне, словно я был главным виновником, словно я срезал
веревку с колокола и спрятал у себя дома в тумбочке.
И вообще, ведь я обещал только посмотреть, что с мерином.
- Убирайся же наконец! - опять напустилась на меня соседка. Карлу нужно
выспаться. - Вон оно как повернулось. Зайдя за угол, я фыркнул:
- Подумаешь! Больно много о себе понимать стала. Как же, своя лошадь
была!
Тут уж сам бог велит напиться. В кухне у меня оставалось еще пол-литра
спирта из винокурни. Однажды мне это помогло-когда Наш-то вылил спирт мне
в глотку. Ох уж этот новоиспеченный землевладелецотважный летун между
небом и землей...
Я налил стакан почти до краев. Опорожнив его одним духом, нужно было
задержать дыхание, потом откусить кусочек хлеба и, только проглотив его,
можно было, дыша глубоко и часто, как птица, осторожно восстанавливать
связь с окружающим. Но зато из головы тут же начисто вылетает сосед Карл,
подскакивающий по кругу или рыдающий в углу, и ты готов идти к матери и
сообщить ей, что лошади уже ничем не поможешь.
Ночь была темная и теплая. И кто еще не умер и, значит, был жив, тот
завтра с утра опять впряжется в лямку. Но кто знает, что принесет нам всем
это завтра. Дорогу к дому пастуха я мог найти с закрытыми глазами -мимо
пруда и налево. И, наткнувшись на кого-то в темноте, я сразу, едва
дотронувшись рукой, сообразил: конечно же она, Пышечка. Толстуха Дорле,
что работала на маслобойне. Вернее, уже ушла оттуда. Дорле тоже получила
землю и теперь искала себе мужа. Вот так и искала - просто стоя в темноте.
Ее мать не в пример моей давно уже сдала, так что на ее помощь
рассчитывать не приходилось. Не зря говорится: иная мать спешит все детям
отдать.
- Мне теперь надежного мужика надо, - поделилась со мной Пышечка.
- Это в каком же смысле? - уточнил я.
Она хихикнула. Кроме поля, сказала она, ей выделили еще участок
березняка-это привело ее в полный восторг. Я сразу подумал, только и будет
валяться там в траве дикой кошкой. Тут уж ни один мужчина не рискнет пойти
в лес без законной супруги.
Но у нее оказалось совсем другое на уме.
Она вдруг выпалила:
- Мы хотим организовать молодежь.
Я ничего не понял. И она пояснила:
- В Берлине месяц назад основали новую молодежную организацию. - А
узнала, мол, от одного приезжего - их теперь много в замке. Причем
рассказывал ей лично такой "высокий блондин с часами". Молодым блондинам
высокого роста с чем-то металлическим на запястье она верила
безоговорочно. И вообще, среди приезжих, мол, большинство мужчины. Это
звучало почти как угроза.
- Ну и как же вы собираетесь ее организовать? - спросил я просто так, к
слову.
- А вот если ты с нами, нас уже трое, и мы создадим ячейку.
- Ага, хочешь собрать всех своих кобелей до кучи, - понял я.
Она зажала мне рот своей пухлой лапкой и зашептала, почти повиснув у
меня на шее:
- Это только для отвода глаз, а по правде... - она еще понизила
голос:-... а по правде, это все политика.
И она выпучилась на меня с таким важным и таинственным видом, что и я
надулся как индюк. Но насколько я знал Пышечку, все надо было понимать как
раз наоборот: политика-для отвода глаз, а суть совсем в другом. Во всем
новом, что приносила жизнь, она неукоснительно усматривала все тот же,
единственный для нее смысл.
- Отстань, - сказал я, - не хочу знаться с моими сменщиками.
Это был удар ниже пояса. Ее аж скрючило и повело в сторону.
- Говнюк бесстыжий!
А я просто был пьян в стельку.
Она присела на корточки, привалилась спиной к ограде парка и заскулила:
- Не могу одна, не могу одна.
Такие, как Пышечка, еще не самые худшие. Они на все годятся, почти на
что угодно. Эти не станут разглагольствовать. Скажут, мол, политика, да и
все. А вот таким, как я, обязательно нужно все обмусолить.
Я присел рядом, поцеловал ее колени, круглые и крепкие, как репки, -
сперва левую, потом правую. Кому она достанется, подумал я, не сладко тому
придется, но и пропасть не даст. Потом выпрямился и пошел прочь; она не
возражала.
Я добрел до церкви. А там остановился передохнуть, свесившись через
ограду.
И прямо перед собой, впервые, вдруг увидел могилу Михельмана. Мне бы и
в голову не пришло, что где-то может быть его могила. Как-то не
укладывалось это в моем мозгу. И вот она прямо у меня перед носом. "Спи
спокойно", - золотыми буквами начертано на камне. А ниже: "Пал в бою
3.5.1945".
Так рождаются мифы.
И я подумал: если на соседнем надгробье Вальтера Лебузена было написано
"берейтор", то и у Михельмана запросто могли бы вывести "обувщик" или
"спаситель". Не ушел навсегда, лишь отправился поглядеть, что поделывает
бог на небе.
Раздумывая обо всем этом, я вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть.
Кто-то стоял у ограды, как и я, и глядел, как и я, на кладбище. Может, и
думал о том же.
У меня нюх на такие вещи. Почти как у Швофке. Я сказал:
- Почему бы тебе не оставить меня в покое?
- В покое. - отозвалась она.
Я узнал ее пальто с капюшоном-в нем она была в тот вечер, когда
дожидалась меня за школой. Когда я разоблачил делишки нашего деревенского
боженьки и обнаружил двух его мертвых ангелов. Она тоже стояла у ограды и
тоже лицом к кладбищу, так что даже казалось, будто говорила не со мной, а
с темнотой ночи.
Я сдернул с ее головы дурацкий капюшон -из-за него она только больше
бросалась в глаза! - и увидел ее лицо: резкие линии, в особенности в углах
рта. Она так была не похожа на прежнюю Амелию, что у меня язык не
повернулся назвать се по имени.
- Мне нужно с тобой поговорить, - сказала она строго.
Я бережно взял ее под руку-спиртные пары как раз начали улетучиваться-и
повел мимо почты к маслобойне. Там был сарай для молочных бидонов с
дощатыми скамьями вдоль стен. В сарае, правда, немного сквозило, но можно
было спокойно посидеть и поюворить без помех.
Она старалась попасть в ногу и шла послушно, не спрашивая куда. Сквозь
ткань пальто я почувствовал, как исхудала ее рука - острый локоть
буквально впивался мне в бок при каждом шаю.
Я проходила мимо замка, - сообщила она мне. - Во всех комнатах свет.
- Там будет школа.
- Школа0
- Ну да, курсы.
Она как-то плохо понимала, что вокруг происходит, и замечала лишь
отдельные изменения. А ведь когда-то-мелькнула у меня мысль-именно она
объяснила мне, как открылись у человека глаза.
На маслобойне было темно и тихо, и только над сараем качался фонарь.
- Мы не и ответе за свое время, сказала она. И я понял, что она пришла
не просто со мной повидаться.
- Хочешь сигарету?
- О да, спасибо.
("О да!")
Я свернул две самокрутки из местного табака, слегка напоминавшего
виргинский.
Я волновался, поэтому самокрутки вышли не очень удачные, корявые и
неровные. Затягиваясь, Амелия зажимала сигарету у самого основания пальцев
- она проходила как бы сквозь ладонь, - и вся рука казалась изысканно
длинным мундштуком слоновой кости. В этом была вся она, вся ее жизненная
позиция. Куда до нее тому ястребу, который внезапно понял, что никогда не
сможет летать. Она не допускала даже мысли об этом.
- Под полом, за роялем, остались кое-какие вещи-столовое серебро,
драгоценности. - Она пожала плечами, мол, и она не в ответе за то, что они
там. Мы сейчас в Петбусе, ты, наверное, знаешь.
- В Петбусе?
Ведь и Донат, кажется, уехал именно в Петбус. Но она не дала мне
додумать эту мысль до конца:
- Вскоре мы совсем уедем из этих мест.
Меня так и подмывало спросить: а разве вы уже давно не...? Ведь именно
из-за этого меня и таскали в комендатуру, где я выучился виртуозно лузгать
семечки.
Но она так пристально глядела в одну точку где-то за моим левым ухом,
что я не стал спрашивать. У нее давно уже все решено.
- Надо же нам хоть что-то для начала, продолжала она. - А кроме этих
вещей, у нас ничего нет.
Есть люди, которым я верю-во всем и сразу. Я не хочу терять этой веры,
потому что без нее просто не смогу жить. Она нужна мне как воздух.
Значит, я сижу как сидел и сворачиваю еще по самокрутке.
Самое время сказать друг другу то главное, что не предназначено для
чужих ушей и говорится только промеж своих. Ведь мы так долго не
виделись...
Дай-ка руку, - услышал я собственный голос.
Она вяло подчинилась, мол, пожалуйста, раз тебе хочется. Рука была как
тряпичная.
Может, виноват во всем был приступ отчаяния, подкосивший соседа. На
поверку выходило, что я тогда и впрямь "прозрел"
тайну Хоенг„рзе: другим пришлось оторвать от себя все самое лучшее,
чтобы могло возникнуть вот это живое чудо. Но теперьо боже! - все
поворачивалось вспять. Стоило соседу попрыгать в хороводе между жизнью и
смертью и-впервые в жизни! - зарыдать, как Амелия тут же что-то утратила.
У меня на ладони лежала не живая рука, а мертвый протез. В голове
пронеслось: все начали забирать свои доли. И если дальше так пойдет, от
Амелии вскорости ничего не останется...
Я так затосковал и упал духом, что сама идея проникнуть в замок и там,
скажем, пошуровать под паркетом в столовой представилась мне совершенно
невыполнимой.
Но за кого она меня тогда сочтет?
- В чем же наша задача? - спросил я.
Наконец-то и она испугалась, и в ее взгляде - теперь она смотрела мне
прямо в глаза-была написана только искренняя грусть, ни тени упрека. Она
все еще была прежней Амелией! Да что толку теперь в этом? Что толку?
Кто-то возвращается с неба на землю, очищает слезами душу от грязи,
накипи и обид-а наутро уже расцветают каштаны, и дверь на веранду
оставляют открытой.
Так приходит весна. Кругом все словно спит. Лишь мошкара клубится под
грязным фонарем.
Не знаю, почему я здесь, в парке. Не знаю, почему я вчера так и не
попал к матери и теперь, вместо того чтобы идти к ней.
стою здесь и смотрю на открытую дверь веранды. Но я здесь. И мысль
работает: приезжие, живущие в замке, поздно пообедали и теперь отдыхают и
обдумывают планы на будущее. Теперь многие этим занимаются.
Стараясь не шуметь, но и не таясь, я поднимаюсь по ступенькам крыльца,
словно и я из их числа-мол, задумавшись, вышел из замка и теперь
возвращаюсь в свою комнату.
На веранде никого.
Лишь пустой шезлонг в углу.
Я подхожу к двери и распахиваю открытые створки пошире всю жизнь так бы
и открывал двери дома, когда запахнет весенним теплом. Я оглядываю комнату
и пытаюсь определить, где то место, и вдруг слышу за своей спиной
неожиданное и незабываемое:
Ну, что скажешь?
Конни из правительства земли искренне обрадовался, увидев меня.
Очевидно, он рее это время бродил по парку, занятый своими мыслями.
Естественно, я тоже обрадовался, а что мне еще оставалось? А вот и он!
И мне уже не надо входить в дом, нужда отпала-ведь Конни оказался сзади!
Верно, верно-пустой шезлонг в углу, мог бы и догадаться.
Ясно, он был где-то поблизости. А на случай, если удивится, чего я тут
глазею:
- Я только хотел убедиться...
Но именно в тот миг. когда я произнес эти слова, до меня наконец дошло,
зачем я на самом-то деле здесь. Я здесь для того.
чтобы найти в столовой то место.
- Пора, пора. давненько тебя не видно, - сказал Конни.
В деревне о нем говорили: мол, краше в гроб кладут, а везде свой нос
сует, даже ходит с наклоном-вроде ищет чего.
- Давай присядем тут на крылечке.
Я кивнул.
Садясь, он поддернул штаиы на коленях, что я счел совершенно излишним.
Они были ему широки и болтались, образуя под ремнем сборки, казалось даже,
что тела они вообще не касаются.
- Ясное дело, тебе одному с этим не справиться, - сказал он. Я
неопределенно помотал головой-понятия не имел, насколько он в курсе
последних событий.
- Верно? -допытывался он.
- Верно.
Если уж я пришел сюда, то должен назвать какую-то важную причину.
Пускай будет эта-не могу один с этим справиться;
а с чем. там видно будет. Нечего вперед заскакивать.
Так и получаются ловкачи - лишь бы не npoгадать. Я понимал это. Но
промолчал.
Ведь я этого Конни почти не знал. И ничего от него не хотел. Просто мы
оба играли в такую игру. Игра называлась: "Мне одному с этим не
справиться". Старая игра, кто ее не знает. Сейчас он примется мне
объяснять, что все равно ничего путного бы не вышло-мол, батрак и графская
дочка...
Но вместо -этого он вдруг заявил, что не видит смысла "ковырять мне
душу". Он, во всяком случае, не собирается.
- У тебя в голове все вверх ногами, сказал он. Я посмотрел на него, как
бы спрашивая, чем тут можно помочь, и он ответил так уверенно, словно ни о
чем другом и речи быть не могло.
Выход один-иди на курсы.
На какие еще курсы?
Я так перепугался, что мне сразу захотелось домой-полистать томик
Фердинанда Авенариуса, просто чтобы успокоиться и собраться с мыслями.
- Ну например, на курсы трактористов, - предложил он. - Здесь же, в
замке.
Я даже руками замахал.
- Не могу я здесь оставаться, объяснил я. - Тут меня не понимают.
Но его это ничуть не смутило. Он вытащил из заднего кармана широченных
штанов какую-то бумагу-и каких только курсов там не было! И хормейстеров,
и репортеров, и слесарей-ремонтников, и руководителей самодеятельности, и
сборщиков членских взносов, и...
- Каких еще членских взносов?
- А для Союза свободной немецкой молодежи...
- Ага, знаю.
- Вон оно как! - Конни довольно ухмыльнулся. Теперь он уже был убежден,
что весть об этом Союзе распространялась неудержимо, как степной пожар. И
сделал вывод: - да мы пошлем тебя в Л„венклау на два месяца.
Он уже говорил от имени многих - "мы":
"По поручению всего коллектива мы посылаем тебя" - и так далее. Но я не
хотел иметь с ними со всеми ничего общего.
А этому только бы отправить тебя хоть к черту на рога: мол, "одному
тебе не справиться".
- Но мне ведь надо... - начал было я.
- Знаю, знаю, чего тебе надо.
- Так ведь вон выбор-то какой, - возразил я. - Сперва мне надо обду...
- Ничего тебе не надо.
Тогда я спросил, многих ли он уже убедил ехать на курсы.
- Меньше, чем хотелось бы. - Он замялся и смущенно покрутил в воздухе
рукой.
С Дранцем, к сожалению, "все лопнуло".
С Дранцем? Откуда он знает Вилли Дранпа? Вилли был батраком у богатея
Труша. Его прозвали Сыпняком-за то, что руки и ноги у него покрывались
сыпью, когда он ухаживал за животными-видимо, от их пота и испражнений.
И хотя, как вскоре выяснилось, не выносил он только коров, Вилли не
решался уже подходить близко и к лошадям: его преследовал страх, что тогда
сыпь выступит и еще кое-где. Поэтому и работал он всегда только в
поле-пахал, мотыжил, ворошил и сгребал сено, разбрасывал навоз. Как это
Конни из правительства земли дознался про Вилли Дранца?
А вот разговорился с ним как-то по душам и расспросил, как работает да
сколько получает. Ну, получал он, как все батраки: тридцать марок в месяц
плюс харчи и жилье. Так это раньше называлось: жилье. Имелась в виду
каморка в бараке.
Ну а Конни - "считать- то я всегда был мастак" -докопался, что,Дранцу
недоплачивают по сто марок в месяц, причем чистыми, за вычетом платы за
харч и жилье. Ну и обрадовался же Дранц! И сразу стал прикидывать, как оп
теперь заживет. С ума сойти! И на костюм отложить сможет, и матери кое-что
подкинуть-ну хоть несколько марок. Да только на усадьбе у хозяина вся его
радость улетучилась, а на следующий день он об этой сказке и думать забыл.
Toгда Конни послал к Трушу юриста-законника, и тот, пригрозив штрафом в
случае отказа, добился нового тарифа для Дранца.
"Это была настоящая победа!" Видно было, что Конни принял ее близко к
сердцу. Ведь Дранц был лишь первой ласточкой, примером. Началом целой
кампании. А он вместо этого прибежал в замок злой как черт и ругался на
чем свет стоит. Смысл его проклятий сводился к следующему: еще одна такая
победа, и он весь сыпью покроется.
Оказалось, что Трут, его хозяин, впрямь выложил на стол сто тридцать
марок новенькими десятками и прибавил от себя пару еще крепких сапог,
после чего послал Дранца в хлев кормить коров - в самую гущу их испарений.
Дранц, естественно, отказался получать высокую зарплату.
- На что мне такая куча денег?
И тех десяток не взял.
Рассказывая об этом, Конни так разволновался, что никак не мог
успокоиться.
- Как он мог вернуть свои кровные?
Просто невероя тно! Дранц не понял своей задачи! Он должен был положить
эти десятки в карман, а потом ходить по деревне и показывать их всем и
каждому, - говоря:
"Гляди-ка - заплатил!"
- А потом что? - спросил я. - Как насчет сыпи ?
- А потом мы послали бы его на курсы. - Тут до меня дошло.
- На курсы сборщиков членских взносов?
- Нет, на курсы Объединения крестьянской взаимопомощи, там засели одни
богатеи.
Ну и ну...
В Винцихе был когда-то доктор, который при всех болезнях вырезал
гланды. Будь то ревматизм, головная боль, сердечная слабость, опухоль в
желудке, ломота в ногax или даже ангина, после тщательного осмотра он
изрекал: "Причина глубже!" И советовал срочно удалить гланды. Такой уж у
него был пунктик. А у Конни пунктиком были курсы. Он так в них верил, что
весь сиял при одном упоминании о них.
Я не стал спорить. Поиграли-и хватит.
Я встал и хотел потихоньку уйти. Но он вдру! недоверчиво взглянул на
меня: так чего я тут глазел?
- Ну, что скажешь?
Если он сейчас что-нибудь заподозрит, пиши пропало. Я ничем не смогу
помочь Амелии, даже если решусь. И тогда ей конец-погибнет где-нибудь без
гроша в карм
...Закладка в соц.сетях
