Жанр: Драма
Гений места
...ились в гармонии.
Читатель-зритель чего ждал от героев, то и видел. Чистота, способная опрокинуть
демографический баланс, будь она правдой, распространялась и на обычные
отношения - о
прочем говорить не приходится. На сегодняшний взгляд картина "Два бойца"
изумляет
открытыми признаниями в любви (дословно в любви, а не дружбе), которыми все
время
обмениваются Андреев с Бернесом, и диссонирующим вмешательством женщины
("Знаешь,
как я ее люблю? Ну, почти как тебя!"). Но густой гомосексуальный колорит фильма
не
воспринимался современниками: не то у них было устройство хрусталика.
Не углубляясь в эту бездонную тему, стоит заметить: советское искусство
есть торжество
искусства. Единственный раз в истории - на долгий период на большом пространстве
- силой
художества была создана подлинно существующая параллельная реальность. В ней
жили люди,
мы знаем их, мы любим их, мы сами во многом такие.
Нормальное отвлечение мысли в городе Антонио Гауди, замах которого был еще
дерзновенней - он дублировал не социум, а природу.
Но вернемся к неблагополучным слоям населения. В другой раз, когда я
поинтересовался,
где тут мой любимый бой быков, Рикардо, сдерживая брезгливость, холодно заметил:
"Туда
ходят только иммигранты".
На юг Испании Барселона смотрит сверху вниз - это ясно. Куда сложнее с
Мадридом.
Собственно, вся истории Каталонии - история соперничества с Кастилией.
Барселонцам нравилось считать себя ближе к Европе, чем к Кастилии,
нравилось называть
себя "северным городом", хотя на своем 41-м градусе они южнее Вальядолида или
Бургоса.
Было время, когда Барселона уходила в отрыв, разбогатев во второй половине XIX
века, дав
толчок многообразным художественным талантам. Многие из тех, кем славна Испания
столетия, пришли отсюда - кроме писателей, разумеется: им неоткуда было взяться,
коль
литературный каталонский только-только возродился. Но остальные имена у всех в
памяти:
Гауди, Миро, Дали, Пикассо, Касальс. Барселона уходила в отрыв, но не ушла,
осталась
провинцией - пышной, претенциозной, богатой, - но провинцией. Был еще взлет
после
смерти Франко, и в конце 70-х - начале 80-х за артистической карьерой испанец
ехал в
Барселону, но сейчас, как и за всем прочим, - в Мадрид.
Комплекс обиды и неполноценности силен, однако по-настоящему не
плодотворен. На
нем возможны взлеты, но долговечен лишь позитивный пафос. С тех пор как
полтысячи лет
назад двор покинул этот город, чтобы осесть в Мадриде, - возник образ Барселоны"вдовы".
Имперская столица лишилась имперской судьбы. Остальное мы знаем по грустному
примеру
Ленинграда-Петербурга.
Барселона продолжает настаивать на своей культурной исключительности -
иногда
забавно. Я попал на местный праздник покровителя города - св. Георгия, поздешнему
Сант
Жорди. Всюду драконы - город похож на "Джурасик-парк", а на ратушной площади -
главный дракон с человеческим лицом, как пражский социализм. Но почему-то в этот
день -
повсеместная интеллигентная торговля книгами, хотя Жорди был, как помнится,
солдатом.
Торгуют еще цветами с бесчисленных лотков. В день Сант Жорди даже полицейский с
розой,
правда, без книги - может, книга у него уже есть?
На Пласа дель Рей - кукольный спектакль: целый выводок марионеток с
карикатурными
большими носами. Я думал, евреи, нет - кастильцы, мадриленьос: ленивые, наглые.
Шоу идет
под хохот.
Мадриленьос тоже не молчат: барселонцы - самодовольные, ограниченные,
скупые;
"типичный каталонец" интересуется прежде всего деньгами, а не духовностью - и в
испанском есть такое патриотическое слово.
По случаю праздника возле кафедрала танцуют сардану. Этот танец тоже
ставится в упрек
- за его монотонность и расчисленность. Кастильцы говорят, что каталонцы даже
когда
танцуют - подсчитывают. Сардана в самом деле не искрометное зрелище, не фламенко
и не
севильяна, но в скупости мелодии и минималистском рисунке ощущаешь древность и
подлинность - что сохранилось, может, как раз потому, что никому неохота было
этот танец
преобразовывать.
Сардану держали под негласным запретом при кастильском засилии времен
Франко, и
диссидентский оттенок есть до сих пор: по крайней мере, старики в толпе лихо
прихлопывают и
со значением подпевают.
В знак сопротивления и национального возрождения возводится при желании
все. В
Барселоне только недавно перестали переименовывать улицы. Плюс к истории -
лингвистика:
как на Украине. Вообще, продолжая цепь аналогий: соотношение языков и
социально-политическое его значение хорошо знакомо по коллизии "русский -
украинский".
В городе меняли то каталонские названия улиц на испанские, то испанские на
каталонские, то и
вовсе: улицу Марка Антония переименовали в улицу Марка Аврелия. Никак философы у
власти. Это как в Москве пивной завод Бадаева стал бы пивным заводом Бердяева.
Колоссальный социокультурный фактор тут - футбол, точнее - клуб
"Барселона". В
период франкистских репрессий его победы воспринимались политическими. (И еще -
это
был и есть самый прямой путь адаптации иммигрантов из Андалусии и прочих мест:
становиться болельщиками "Барсы".) Так лучшей "русской" командой было киевское
"Динамо". Конечно", "Барселоне", лишь однажды за годы Франко попавшей в финал
Кубка
европейских чемпионов, трудно было тягаться в славе с его шестикратным
обладателем -
мадридским "Реалом". Но все же в 1939-1975 годах "Барса" восемь раз выигрывала
национальный чемпионат и девять раз - кубок страны. А значит - семнадцать раз
каталонец
побеждал кастильца.
Документальный факт: когда умер Франко, в барселонских магазинах кончилось
шампанское.
Но главное, в чем утверждалась Барселона, была ее архитектура,
градостроительство. И,
за исключением средневековых кварталов, мало на свете городов столь гармоничных.
Разве что
российские - построенные разом по единому плану: Петербург, Комсомольск-наАмуре,
Минск. Великие и прекрасные города Европы - Париж, Рим, Лондон - распадаются на
отдельные образы и впечатления. Барселона же - не уступая им в классе - цельна,
совершенна и обтекаема: как яйцо.
Впервые я оказался там в начале 80-х. Наша компания спустилась с Пиренеев,
из
Андорры, довольно безобразной маленькой страны, говорящей по-каталонски. Дикая
часть
этого государства (государство - тридцать четыре тысячи населения!) представляет
собой
горы, покрытые редким лесом и еще более редкими овцами; цивилизованная - похожа
на
Брайтон-Бич в субботу: одна большая шумная торговая улица. На эту улицу
съезжаются
французы и испанцы за покупками: какие-то фокусы с пошлиной ведут к невероятной
дешевизне. Запомнились бесчисленные магазины электроники и - без доброго слова
все-таки
не обойтись - баснословно дешевый алкоголь. До сих пор стоит перед глазами
коньяк за
доллар.
Из такой эклектики, смеси древней патриархальности с самым современным
потребительством, попадаешь в нечто сотворенное будто раз и навсегда. Первое
впечатление
подтверждается через годы, на уже ином опыте. Этот город берет в захват,
втягивает, как
воронка, как вбирают человека объемы Гауди. Широкие улицы, округлые площади,
бульвары с
волнистыми домами невиданного облика - будто опустились на эту землю
одновременно, по
мановению одной руки. Собственно, так почти и есть.
Антонио Гауди оставил по себе восемнадцать сооружений. Все - в Испании,
четырнадцать из них - в Каталонии, из них двенадцать - в Барселоне. Он почти не
покидал
свой город и свою провинцию, за пределами страны бывал, кажется, лишь во Франции
и
Марокко, отказывался говорить по-испански, идя даже на то, чтобы объясняться с
рабочими
через переводчика. Кстати, ударение в его фамилии - на последнем слоге:
каталонский звучит
по-французски.
Двенадцать работ на большой город. Не много, но Гауди сфокусировал
стандарты, задал
уровень. Определил стиль. В данном случае речь даже не о стиле арт-нуво (или
модерн - в
России, или югендштиль - в Германии, или либерти - в Италии), выдающимся
мастером
которого был Гауди, а то, что он показал: дома, парки, церкви можно не строить,
а ваять.
Архитектура как скульптура, зодчество как ваяние - вот что такое Гауди.
Плавность, гладкость, обтекаемость, отсутствие прямых линий и острых углов,
яркие
цвета и аппликации - все, что характерно для архитектуры арт-нуво, - Гауди
словно
одухотворил: его дома не воспринимаются конструкциями.
Снаружи кажется, что жить там - как Гаврошу в слоне, но внутри вполне
уютно, я бывал.
Даже чересчур. В тесный лифт Каса Батло, надивившись на окна в виде человеческих
черепов
("Не влезай - убьет!"), помещаешься, как в скафандр. В интерьерах Гауди -
ощущение
собственной угловатости. Только лежать представляется естественным. Может быть,
лежать -
это вообще естественное состояние: растечься и заполнить округлости, особенно
если есть чему
растечься.
Сталактитами стекают - а не высятся - дома Гауди. Занятно, что единственную
премию
в жизни он получил за самое обычное из своих зданий - Каса Кальвет: мимо него,
во всяком
случае, можно пройти не ахнув. С другими не получается: так на Пассейг де
Грасиа, напротив
Каса Мила, вечно стоит, разинув рот, толпа.
Иначе и не взглянешь на эту семиэтажную жилую скалу, будто изъеденную
ветрами и
временем, волнами растущую вдоль бульвара и поперечной Карьер де Провенса. Ни
одной
прямой линии!
Пока рот раскрыт, торопливо ищешь сравнения: этот дом надо срочно куда-то
занести,
классифицировать, найти клеточку в картине мира, иначе поедет крыша. Крыша Каса
Мила -
отдельный аттракцион: трубы, вентиляторы, лестничные выходы - все даже не
биоморфное, а
антропоморфное. Не то средневековые рыцари, не то арабские женщины в чадрах, не
то
звездные воины из фильмов Лукаса, не то все-таки монахи в капюшонах - что ближе
к образу
неистово набожного Гауди. Веет триллером.
Прообраз общего облика Каса Мила обнаруживается: Гауди если не копировал
Монсерратские горы, то сочинял фантазию на их тему. В Монсеррат из Барселоны
выезжаешь
ранним утром, неуклонно забираясь все выше. Приезжаешь, когда все еще в дымке, и
перед
тобой монастырь как монастырь, где возле торгуют вкусным творогом и всегда
вкусным
монастырским медом, а внутри чудотворная "Черная Мадонна". Но выходишь в
совершенно
другое место: будто перемещаешься в иконный фон. Туман сошел, и вокруг
оказываются
огромные, причудливо закругленные горы, похожие на толпу сидящих, стоящих,
лежащих
вповалку голых - высоких и толстых - людей. Торчат их колени, плечи, головы,
пальцы.
Толстяки-нудисты взяли в кольцо монастырские здания, всего час назад казавшиеся
большими,
а теперь - избушками в горах.
В двух кварталах от Каса Мила, на углу Карьер Валенсия - цепочка совсем
иных
ассоциаций. В отеле "Мажестик" в начале гражданской войны была штаб-квартира
Антонова-Овсеенко, сюда шли приказы из Москвы.
Участие СССР в схватке Республики и Франко, барселонская расправа
коммунистов с
анархистами, да и вся эта война в целом - требуют объективного описания, на
которое чем
дальше, тем труднее надеяться. Несомненно правдивая, но написанная по горячим
впечатлениям, оруэлловская книга "Памяти Каталонии" - на удивление хаотична и
даже
бестолкова, точность и прозрачность стиля Оруэлла-эссеиста куда-то исчезают.
Понятно куда
- в растерянность и отчаяние. Череда предательств и преступлений сбивает с толку
очевидца.
А нынешнему историку не перешагнуть через табу. Есть такие неприкасаемые темы в
новейшей истории: запретная из-за болезненного чувства патриотизма и памяти о
миллионах
жертв правда о советских партизанах; священная для европейской интеллигенции,
овеянная
образом интербригад (последний раз призыв "возьмемся за руки, друзья" сработал)
испанская
трагедия.
Когда в 88-м на окраине Барселоны открывали статую "Давид и Голиаф" - в
память
интербригад - мэр поехал на церемонию только после долгих уговоров, а журналисты
были
разные, но не местные. Об этом говорить не принято. У города полно других забот,
но никуда
не деться от того, что боевое прошлое имеет прямое отношение к нынешнему облику
Барселоны.
Придавленность каталонцев кастильской властью искала и находила выход.
Впервые
ученики Бакунина появились здесь еще при его жизни, а в начале следующего века в
полусотнях специальных школ Барселоны тысячам слушателей, среди которых был
Сальвадор
Дали, преподавались принципы анархизма. В жуткой жажде первенства (лучше всех,
хуже всех,
не важно, лишь бы "мы - всех") Россия помнит своих бомбистов, но Питеру и Москве
далеко
до Каталонии. В 1919-1923 годах здесь было 700 политических терактов - то есть
практически
каждый второй день в течение четырех лет. Анархисты любили это делать в театрах,
лучше в
оперных - и тут форма исчерпывает содержание.
Радикальность барселонцев проявилась в анархизме низов так же, как в
модернизме
верхов. И те и другие перекраивали мир, стремясь к прекрасному и новому - одни
за деньги,
другие за так. Ломать не строить, но все же деньги - как вообще в истории -
победили.
Революции остались в учебниках, здания - на улицах.
В те же годы, когда в Барселоне бакунинские кружки объясняли порочность
государства,
местные богачи - новые каталонские - утирали нос государству (читай - Кастилии),
перестраивая город с невиданным размахом. Двести километров новых улиц, стройно
размеченных на кварталы по сто тринадцать метров в длину. Названия главных
магистралей
пришли с чертежа: Авенида Параллель, Авенида Диагональ. Должно быть,
барселонские
школьники успевают по геометрии.
Кварталы этой Барселоны - со срезанными углами. Сначала кажется, что таково
остроумное изобретение для удобства парковки, но это придумано за полвека до
века
автомобильного. Барселонская тяга к отсеканию углов оказалась провидческой:
перекресток
вмещает на треть больше машин, чем в других городах.
В новых кварталах заурядные дома чередуются со зданиями, украшенными
цветным
стеклом, пестрой плиткой, гнутым железом, орнаментом из ландышей и нимф. Тут
развернулись предшественники, современники, последователи Гауди.
Около тысячи зданий арт-нуво и его извивов в Барселоне, полтораста из них -
экскурсионных. В сотнях лавок - интерьеры арт-нуво, в которых замечательно
выглядят
платья, книги, свисающие окорока. Сам термин, кстати, не искусствоведческий, а
торговый -
от названия магазина Maison de l'art nouveau.
Арт-нуво - нуво-риши. Каталония была богата на стыке веков, и меценатство
здесь
считалось патриотичным. Морозов и Щукин скупали Матисса, а патрон Гауди,
разбогатевший в
Америке, ставший бароном, потом графом, обожатель Вагнера, Эусебио Гуэль давал
заработать
своим. Гуэлей помельче было множество, и огромные деньги уходили на диковинные
замыслы
художников (чем в Испании после церковных заказов Эль Греко вряд ли удивишь).
Взрывы, газы, трупы Первой мировой поставили под сомнение гармоничную
плавность
арт-нуво. В 20-е можно говорить о его полном упадке, и парадоксалист Дали
защищал стиль
как "исключительно творческий дурной вкус" - как раз в это время они с Бунюэлем
изысканно резали бритвой глаз в фильме "Андалусский пес". А Бунюэль в мемуарах
пишет об
отцовском доме, обставленном и украшенном "в стиле эпохи, который сегодня
именуется
"дурным вкусом" в истории искусства и самым известным представителем которого в
Испании
был каталонец Гауди".
Возрождение арт-нуво началось в 60-е - как реакция на функциональную
прямоугольность 50-х (которая в нашем отечестве появилась на десятилетие позже:
как и все в
СССР, перемены в архитектуре соотносились с фактами биографии Сталина). К тому
же
психоделика контркультуры, по определению биоморфная, вписалась в изгибы артнуво,
"дети
цветов" - в цветочный орнамент.
Барселона пришла к этой моде полностью готовой. Ее облик сложился к началу
века и
теперь уже неизменен. То есть что-то произошло: например, главная улица -
очаровательный
променад Рамблас, где торгуют цветами, картинами и певчими птицами, - упирается
в Пласа
Каталунья, уставленную уродливыми коробками банков. Но ничего кардинального не
случилось: Барселона успела обновиться до вмешательства XX века. Я видел план
перестройки
города по проекту Корбюзье. Ему, к счастью, не дали изуродовать Париж в 20-е;
Барселону в
30-е выручила гражданская война - вот, наверное, ее единственный плюс; но до
Марселя он
все-таки в 50-е добрался. "У Корбюзье то общее с Люфтваффе, / что оба
потрудились от души /
над переменой облика Европы. / Что позабудут в ярости циклопы, / то трезво
завершат
карандаши" (Бродский).
Другой конец Рамблас подходит к морю, увенчиваясь 50-метровой статуей
Колумба, -
вечная ирония: именно с открытием Америки Барселона стала терять свой портовый
статус,
уступив заморскую торговлю Севилье и Кадису.
Зато историческая справедливость в том, что море здесь не вписано в город -
как обычно
не вписаны реки в англоязычные города. Этому стоило бы посвятить отдельное эссе,
а еще
лучше, чтобы кто-то другой занялся исследованием - как сосуществуют города с
реками, на
которых стоят. Окажется, что Вислу можно никогда не увидать в Варшаве, а Прага
немыслима
без Влтавы. Сена органично вплетена в Париж, Арно - во Флоренцию, Тибр - в Рим,
но
Темза в Лондоне, или Гудзон в Нью-Йорке, или Миссисипи в Новом Орлеане - живут
сами по
себе.
Барселона все более отчуждается от моря. Впервые приехав сюда, я сразу
попал в
Барселонету - припортовый район, который сейчас сильно преобразился. Тогда прямо
у
козловых кранов начинался пляж, а на нем - десятки кабачков, где к концу обеда
кресло под
тобой уходило в песок, где я узнал, что такое сарсуэла и паэлья марискада, и
выучил первые
каталонские слова: названия морских тварей, входящих в эти блюда. Сейчас здесь
нечто
помпезное, дорогое, невкусное, урбанистическое.
Прелесть Барселоны - как раз в том, что ее дома притворяются не-городом. "В
природе
нет прямых линий", "природа не бывает одноцветной", - любил повторять Гауди.
Оттого у
него все так плавно и пестро - весенний ландшафт, что ли, в котором лишь
угадывается
жесткая готическая основа.
В Барселоне, переживавшей тяжелый упадок с XV по XIX век, не играли важной
роли ни
ренессанс, ни барокко, и каталонские архитекторы естественным путем обратились к
готике.
Двадцатишестилетний Гауди ездил за Пиренеи смотреть, как французы
восстанавливают
Каркасон. Но там - именно реставрация: по Каркасону ходишь, будто попал под
обложку
Шарля Перро. Там и магазины под стать - сплошь сувениры и баловство, за штанами
или
телевизором надо ехать в новые районы на автобусе, и даже странно, что в этом
кукольном
городе подают настоящую еду. Деньги берут точно настоящие.
Не оттуда ли вынес Гауди непреходящее до глубокой старости ребячество,
которое
радует, но и пугает и настораживает. Как младенческие коллажи дадаистов, как
детские стихи
Хармса, как веселенькие рисунки Дюбуффе. Плавность форм и яркость красок - в
этом
перекликаются сюрреалисты с Гауди.
Такова крыша Дворца Гуэль - игровая площадка: радостная майолика и печные
трубы,
как дымковская игрушка. Во дворце сейчас школа драматического искусства, можно
себе
представить, какие драмы разыгрываются в таких декорациях.
Одна из главных достопримечательностей Барселоны - созданный Гауди на
деньги все
того же патрона - Парк Гуэль. Павильоны в виде холмов, гроты и пещеры, фигуры
диковинных нестрашных монстров, каменные пальмы. Целый лес колонн, где бетонные
деревья
стоят, как пьяная компания, и начинает кружиться голова, а выпивши, точно
заблудишься -
нарушается вся идея детского садика, где так хорошо было вечерами разливать в
беседках и
песочницах. Длинная волна одной вьющейся на сотни метров скамьи с мозаикой из
разноцветного битого стекла, абсолютно разная в разное время дня и при смене
погоды.
"Архитектура, - говорил Гауди, - есть распределение света". Тезис, с одной
стороны,
чисто профессиональный и потому парадоксальный для профана (как дефиниция моста
-
"сооружение для пропуска воды"). С другой стороны - совершенно религиозная мысль
о том,
что человеку дано лишь выносить плоскости и объемы на божий свет.
Все, что делал Гауди, так или иначе окрашено его глубокой набожностью. Даже
экологический принцип использования отходов - на украшение шли битые бутылки,
каменная
крошка, осколки керамики: в природе лишнего не бывает.
Образ жизни - аскет, едва ли не оборванец, вегетарианец, постник. Правда,
отказ от мяса
и долгие одинокие прогулки ему прописали врачи еще в ранней юности. (Так - и так
тоже -
рациональная наука подталкивает ко всяческой трансцендентности.) Был короткий
период
общепринятой респектабельности - когда в тридцать один год Гауди возглавил
строительство
собора Саграда Фамилия, Святого Семейства: стал прилично одеваться, сидеть в
кафе, ходить в
театр. Но недолго. К концу Великого поста он почти совершенно отказывался от еды
и в эти
дни не мог даже ходить на работу. Как-то к нему пришли и застали короля арт-нуво
прикрытым
старым пальто под свисающими со стен обоями.
О странностях его - множество свидетельств. Известно, что Гауди не любил
людей в
очках. Что это? Неприязнь к наглядному наглому исправлению Божьего промысла о
человеке?
В 1906-м Гауди поселился в павильоне Парка Гуэль. Кельи, уставленные
диковинной
мебелью его собственной конструкции, - жилье не просто отшельника, но
отшельника-эстета.
Отсюда этому женоненавистнику легко было спугивать парочки в своем Парке Гуэль.
Может,
поэтому он и устроил там гигантскую - но одну! - скамейку. На такой уж точно -
какие
вздохи.
Возле Парка Гуэль - психиатрическая больница, на здешнем жаргоне -
Cottolenge,
что-то вроде дурдома. Дурдом предельно рационален, с прямыми линиями и углами,
что
создает чудный фон для закругленного безумия Гауди.
Барселона пустила в свет еще одного художника-смельчака. В этом городе Миро
выглядит комментарием к Гауди: следующий шаг от жизнеподобных форм к пятнам с
намеком
на жизнь. Миро сделал постер футбольной команды "Барселона", а главное - рекламу
банков.
Миро повсюду. И это - триумф элитарного искусства, заставившего признать себя
массовым.
Так разошелся по обоям Матисс, а Вивальди - по приемным дантистов. Миро
перебрался на
шарфы и кружки - и сделался своим. Гауди остался штучным - и странным. Или -
детским.
Его здания беспокоят - восхищая или раздражая. Особенно - одно из самых
загадочных
сооружений в мире: собор Саграда Фамилия, над которым Гауди работал 43 года.
Фирменный
знак Барселоны. Загадка этого шедевра - в незавершенности.
Мало того, что Гауди начал его строить в 1883 году и не закончил к своей
смерти в 1926,
но он не достроен и сейчас. Между первым и последним моими посещениями Барселоны
прошло полтора десятка лет. Внутри Святого Семейства возник музейчик, добавился
еще один
сувенирный ларек, воздвигся нарядный алый механизм строительного назначения,
разрослись
канареечные леса, в соседнем сквере раскинулся луна-парк. Люди в нарядных касках
все время
стучат, рядом со шпилями торчат стрелы кранов, на голову вдруг сыплется
известка. Никаких
архитектурных изменений я не заметил.
Все правильно: полное название церкви - Искупительный храм Святого
Семейства. В
самой идее - незаконченность; так жизнь - нескончаемое паломничество. Финиш -
смерть.
Пока строится храм, Барселона искупает грехи.
Конечно, Фрейд в два счета объяснил бы нежелание своего обходившегося без
женщин
ровесника заканчивать каменные фаллосы: как объясняется фрейдистской доктриной
монашеское погружение в молитву, ведущую - но в принципе не приводящую! - к
совершенству.
По замыслу Саграда Фамилия должна быть вдвое больше Сан-Марко, на двадцать
метров
выше Святого Петра. Может, и будет. Кажется, для Гауди это в самом деле было не
важно.
Если хоть как-то верна банальность "архитектура - застывшая музыка", то его
собор -
застывший джаз. Аранжировка, обыгрыш, развитие мелодии, фантазия на тему готики.
Он
строил не по чертежам, а по эскизам и макетам, которые наскоро делал тут же,
импровизируя
прямо на строительной площадке.
Поэтому, когда в 36-м анархисты, расстрелявшие тем летом в Каталонии
десятки
священников и разгромившие десятки церквей, сожгли мастерские Гауди, - это
остановило
строительство на двадцать лет. Складывались по кусочкам наброски, оставшиеся у
помощников, разыскивались фотографии макетов.
Из двенадцати задуманных башен со шпилями в виде разноцветных епископских
митр
при жизни архитектора воздвиглись только три. Один епископ спросил Гауди, почему
он так
беспокоится об отделке шпилей, ведь никто не увидит их. "Монсеньор, - ответил
Гауди, - их
будут разглядывать ангелы".
Его ангелы - особые: без крыльев. Неожиданное рацио истового католика:
Гауди считал,
что на канонических ангельских крыльях не взлететь.
Есть в теологии раздел "аэродинамика"?
Саграда Фамилия густо населена: прирожденный скульптор, Гауди разместил на
порталах
и стенах множество фигур. Для них позировали непрофессиональные натурщики:
Христа Гауди
лепил с 33-летнего рабочего, смотритель стал Иудой, пастух - Пилатом, внук
знакомого -
Младенцем Иисусом, уличный бродяга - царем Соломоном, римским солдатом - бармен
из
Таррагоны с шестью пальцами на ноге, в чем любой турист может убедиться. Полно
животных:
зверей, птиц, насекомых. Улитки - в точности как в ресторане "Лос Караколес" на
Карьер
Эскудельерос (уже музыка), где водная нечисть представлена в полном великолепии.
Караколес
- это и есть морские улитки в чесночно-петрушечном соусе. Впрочем, Гауди этого
отступления не понял бы.
В последние годы он жил на стройке Саграда Фамилия. Тут же съедал что
попало, до
шести-семи работал, потом шел пешком по заведенному пути (я прошел: это добрый
час для
старика) - пересекая Диагональ, по Пассейг де Сант-Жоан, сворачивая в Баррио
Готико.
Минуя кафедрал - в маленькую церковь Сант-Фелип Нери, на вечернюю службу.
Маршрут был нарушен лишь однажды: 7 июня 1926 года 74-летнего Гауди сбил
трамвай
на углу Карьер Байлен и Гран-Виа-де-лес-Кортс-Каталанес (топография - уже
эпитафия). Он
бы выжил, но таксисты долго отказывались подбирать дурно одетого бродягу. Гауди
не любил
фотографироваться, а телевидение еще не изобрели. Были в
...Закладка в соц.сетях
