Жанр: Драма
Гений места
Петр Вайль
Гений места
"Гений места": КоЛибри; 2006
ISBN 5-98720-017-2
Аннотация
Связь человека с местом его обитания загадочна, но очевидна. Ведает ею
известный
древним genius loci, гений места, связывающий интеллектуальные, духовные,
эмоциональные
явления с их материальной средой. На линиях органического пересечения художника
с местом
его жизни и творчества возникает новая, неведомая прежде реальность, которая не
проходит ни по ведомству искусства, ни по ведомству географии. В попытке эту
реальность
уловить и появляется странный жанр - своевольный гибрид путевых заметок,
литературно-художественного эссе, мемуара: результат путешествий по миру в
сопровождении великих гидов.
Петр Вайль
Гений места
Эле - неизменной спутнице, первой читательнице
ОТ АВТОРА
Связь человека с местом его обитания - загадочна, но очевидна. Или так:
несомненна, но
таинственна. Ведает ею известный древним genius loci, гений места, связывающий
интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления с их материальной средой. Для
человека
нового времени главные точки приложения и проявления культурных сил - города. Их
облик
определяется гением места, и представление об этом - сугубо субъективно.
Субъективность
многослойная: скажем, Нью-Йорк Драйзера и Нью-Йорк О.Генри - города хоть и одной
эпохи,
однако не только разные, но и для каждого - особые.
Любопытно отнестись к своим путешествиям как к некоему единому процессу. В
ходе его
неизбежны сравнения - главный инструмент анализа. Идея любой главы этой книги и
состоит
в двойном со- или противопоставлении: каждый город, воспринятый через творческую
личность, параллелен другой паре "гений-место". Руан не просто становится
понятнее
благодаря Флоберу, а Флобер - благодаря Руану, но и соседняя пара - Париж-Дюма -
дает
дополнительный ракурс.
Понятно, что "гений" имеет к "месту" непосредственное биографическое
отношение.
Лишь в случае Вероны использован взгляд чужака, никогда в городе не бывавшего,
но этот
чужак - Шекспир.
Еще: хотелось отклониться от российской традиции литературоцентризма,
обращаясь не
только к писателям, но и к живописцам, архитекторам, композиторам,
кинематографистам.
Выбор имен, стоит еще раз повторить, определен лишь пристрастиями автора.
На линиях органического пересечения художника с местом его жизни и
творчества
возникает новая, неведомая прежде, реальность, которая не проходит ни по
ведомству
искусства, ни по ведомству географии. В попытке эту реальность уловить и
появляется
странный жанр - своевольный гибрид путевых заметок, литературно-художественного
эссе,
мемуара: результат путешествий по миру в сопровождении великих гидов.
Журнальные варианты почти всех глав публиковались в "Иностранной
литературе"
(1995-1998). Приношу искреннюю благодарность всей редакции и особо светлой
памяти
Н.Казарцевой.
ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА
ЛОС-АНДЖЕЛЕС - Ч.ЧАПЛИН, САН-ФРАНЦИСКО - Д.ЛОНДОН
К ЗАПАДУ ОТ РАЯ
Мысль о существовании антиподов не так уж нелепа. Песьи головы встречаются
сравнительно редко, но вот в России Японию уверенно относят к "западу" (сходным
образом
понимал ситуацию Колумб). В Штатах все наоборот, хотя отсюда лететь в Токио надо
именно в
западном направлении. Неслыханные виды транспорта и связи - телевидение,
реактивные
самолеты, факс - внесли хаос в географию, даже физическую, не говоря уж о
политической,
нарушили представление о расстояниях, временных поясах, сторонах света, а
экологическое
мышление скоро возвратит нас к системе природных ориентиров: от забора до обеда.
Самодостаточные американцы поняли это давно, приравняв свою территорию к
планете, и в
Штатах слово "запад" может означать лишь одно - часть страны вдоль Тихого
океана.
В итоге эта доморощенная география восторжествовала во всем мире. Америка -
квинтэссенция запада. Калифорния - квинтэссенция Америки. Дальше нет ничего.
Закат.
Ночь. Сон. Мечта.
Во все времена в Америку ехали и едут за свободой и богатством, еще вернее
- за
свободой богатства, за беспредельными возможностями на земле, расстилающейся
вдаль и
вширь чистым листом, куда следует вписать свое имя и ряд цифр с нулями.
Европейские
протестанты бежали сюда от преследований, но и за преуспеянием, которое понимали
как
справедливую награду за труд, в свою очередь понимаемый как долг перед Богом.
Эти
пуритане и основали первые - восточные - штаты, где даже в главном мировом
вертепе,
Нью-Йорке, по сей день в воскресенье закрыты винные магазины, а по субботам и
пиво нельзя
купить до полудня, пока не кончатся службы в церквах. Но еще в конце XVIII века
об
американце было написано: "Здесь труд его основан на природном побуждении - на
заботе о
личной выгоде, а можно ли желать обольщения более могучего?" Слова в "Письмах
американского фермера" Сент-Джона де Кревекера расставлены точно - ставка на
"природное
побуждение" и "могучее обольщение" привела к появлению особой людской породы:
"Американец есть новый человек, руководствующийся новыми принципами; посему у
него
должны возникать новые мысли и новые мнения". Ясно, что мнения, сориентированные
лишь
на личные понятия о добре и зле, могут отличаться от общих норм: "Вдали от силы
примера и
смирительной узды стыдливости многие люди являют собой позор нашего общества. Их
можно
назвать передовым отрядом отчаянных смельчаков, посланным на верную гибель".
Они и гибли. Но примечателен комментарий здравого смысла, практической
сметки
хозяина, у которого все идет в дело, а навоз - прежде всего удобрение: "Одних
пообтешет
преуспеяние, а других погонят прочь порок иль закон, и они, вновь соединившись с
себе
подобными негодяями, двинутся еще дальше на запад, освобождая место для людей
более
трудолюбивых, которые превратят сей варварский край в землю плодоносную и
отменно
устроенную".
Именно такой землей стала основанная "негодяями" Калифорния. Поворотный
момент
зафиксирован точно: 24 января 1848 года, когда столяр и плотник Джеймс Маршалл,
работавший на лесопилке Джона Саттера, нашел самородок в мелководье Американской
реки
(название словно подобрано для калифорнийской мифологии!) у западных склонов
Сьерра-Невады. В следующем году хлынул поток за Американским Богатством -
большим и
быстрым. В историю Штатов вошло "поколение 49-го года" - люди отважные,
решительные,
предприимчивые, жестокие: пионеры.
Запад для американца был нашей Сибирью. Сходство теряется за звоном золота
и видом
пальм, но в горах и пустынях Сьерра-Невады замерзали так же насмерть, как в
тайге. В
преодолении - стихий, индейцев, конкурентов - рождался кодекс одиночекпервопроходцев,
словно выдавших себе индульгенцию за перенесенные лишения и отторженность: "Во
всех
обществах есть свои отверженцы; здесь же изгои служат нам предтечами, или
пионерами".
Пуритане не добирались сюда либо переставали быть пуританами, и в Калифорнии
винные
магазины не закрываются вовсе.
Конечно, среди тех, кто отправился на запад, были и изгои профессиональные
- бандиты.
(Кстати, английское "outlaw" - буквально "вне закона" - терминологичнее и уже,
чем
широкое и неопределенное русское "преступник": преступивший нечто.) Но
подавляющее
большинство уходило добровольно, создавая особое племя - калифорнийцев,
американцев в
квадрате.
Удача здесь не вязалась с неторопливыми добродетелями крестьянина или
чиновника,
ожидающих урожая или повышения. Тыква на западе вырастала в три обхвата, краб не
помещался в кастрюлю, девять апельсинов составляли дюжину. Размеры землевладения
определялись взглядом, как у Ноздрева: "Весь этот лес, который вон синеет, и
все, что за лесом,
все мое". Чем безлюднее, тем надежнее. Сан-Франциско и Лос-Анджелес выросли
буквально
среди чистого поля.
Но главное, сюда шли, чтобы ударить киркой - и уже назавтра поить редерером
лошадей. Не достаток в будущем, а огромное богатство к вечеру. Эта философия
породила и
нарядные образы золотоискателей у Брет Гарта и Джека Лондона, и менее
привлекательных
персонажей, вроде гангстеров времен "сухого закона" или сегодняшнего БрайтонБич.
Голливуд же материализовал идею колоссального успеха из ничего, создал наглядное
воплощение большой и стремительной удачи.
Тихий океан простирался естественным пределом человеческой
предприимчивости.
Крайний запад. Дальше, за закатом - ночь. Сон. Мечта. Мираж, у которого было два
облика и
два имени - Лос-Анджелес и Сан-Франциско.
КАЛИФОРНИЙСКОЕ КИНО
Когда различие между американским и европейским кино определяют как
различие
между кино актерским и режиссерским, это верно, но недостаточно - так можно
объяснять
дождь тем, что с неба льется вода. Актер стал в Штатах главным потому, что здесь
первыми
поняли: кино - это огромные деньги. К кино следует отнестись серьезно,
выкладывая козыри и
срывая банки. А публика и в театре, будь он римский, елизаветинский или
бродвейский, всегда
шла на звезд. Закономерно и примечательно, что в самом начале на вершинах
голливудских
холмов оказались выдающиеся актеры с талантом выдающихся бизнесменов: такие, как
Мэри
Пикфорд и Дуглас Фербенкс. И величайший из всех - Чарли Чаплин.
Он появился в Лос-Анджелесе в декабре 1913 года, переночевал в "Большом
северном
отеле" и поехал трамваем на студию "Кистоун".
Следующие годы - стремительный подъем. Уже через четыре года Чаплин смог
купить
большой участок земли на бульваре Сансет. Бульвар Заходящего солнца - по-русски
звучит
куда элегичнее и красивее, чем короткое Сансет, - оттого и еще обманчивее. По
этому
бульвару не прогуляешься: Лос-Анджелес - самый автомобильный город в мире.
Пешеход на
бульварах с романтическими именами - либо деклассант, либо чудак, либо случилась
авария.
Разумеется, в Беверли-Хиллс есть места, где люди передвигаются патриархально:
например, на
Родео-драйв от магазина к магазину, но обычно параллельно их курсу движется
автомобиль с
шофером. Для прочих первая в мире по дороговизне Родео-драйв - не торговая, а
музейная
улица.
Так или иначе, участок земли на бульваре Заходящего солнца всегда успех - и
в наши, и
в чаплинские времена. Очевидец тех лет пишет: "На бульваре Сансет роскошные
автомобили
развозили по домам звезд первой величины... Большинство мужчин и женщин были в
гриме, а
некоторые еще в костюмах". Теперь такого не увидишь, как ни уговаривают тебя
самозванные
гиды, обещая показать особняки богатых и знаменитых. Предлагается даже -
недорого -
карта проживания лос-анджелесских звезд, но это неправда: нынешние звезды в
городе лишь
мерцают, живут же в недоступных пригородных галактиках.
Чаплин осваивал Лос-Анджелес, оставляя в городе свои следы: ходил на бокс в
Верноне, в
варьете "Орфеум", в театр "Мороско" (русская сказка?). Селился то на берегу
океана в
Санта-Монике, то на севере, то в Бичвуддрайв, пока не осел в Беверли-Хиллс, где
в 1922 году
построил дом в сорок комнат с кинозалом и органом, с колонным портиком и круглой
башней
- эклектичный и безвкусный.
Список лос-анджелесских адресов Чаплина внушителен. Однако попытка пройти
по его
адресам почти безуспешна: на месте лишь старая студия на авеню Ла Бреа, где
сейчас снимают
рекламу. Есть кинотеатр на Фейрфакс авеню, в котором идут только чаплинские
фильмы. В
тротуар на Голливудском бульваре вделана звезда с именем Чаплина - среди двух
тысяч
прочих звезд. Вот и все. Да и в самом географическом Голливуде из больших студий
осталась
лишь компания "Парамаунт", остальные перебрались кто куда, большинство за горы,
в долину
Сан-Фернандо.
Этот диковинный город меняется с кинобыстротой - больше, чем любой другой
на
земле. Еще в середине наших 80-х Лос-Анджелес дразнили: тридцать пригородов в
поисках
центра. Но шутка устарела уже к середине 90-х: нынешний небоскребный центр
эффектнее
большинства даунтаунов Америки. Другое дело, что это все равно не город, а чтото
вроде
страны с населением Голландии; город, где народу больше, чем в любом штате США,
кроме
самой Калифорнии, Нью-Йорка и Техаса. Понятно, почему нормальный тамошний
обитатель не
скажет, что живет в Лос-Анджелесе, а назовет свой район-городок: Санта-Монику,
Шерман-Оукс, Лонг-Бич, Голливуд.
Мелькание кадров мешает цельному впечатлению от этого пригорода размером с
государство - не исключено, что такое и невозможно. Возможно, поэтому ЛосАнджелес
то
место на земле, от которого у меня больше слуховых ощущений, чем зрительных.
Каково же
тут было до радио, грамзаписей и звукового кино?
В 1913-м Голливуд считался дальним предместьем, и все должно было выглядеть
глубоко
провинциальным для лондонца Чаплина, успевшего побывать в Нью-Йорке и СанФранциско.
Из двух больших калифорнийских городов он решительно предпочитал северный:
"Жаркий и
душный Лос-Анджелес показался мне тогда безобразным, жители выглядели бледными и
анемичными. Климат здесь гораздо теплее, но в нем не было свежести СанФранциско".
И
главное: "В Сан-Франциско человек начинает чувствовать целебную силу оптимизма,
соединенного с предприимчивостью". Как скоро поменялись характеристики! За два
года до
этих чаплинских слов произошло важнейшее для судьбы Калифорнии и Америки
событие: в
Лос-Анджелесе основали первую киностудию, и южный сосед стремительно затмил
северного.
2 января 1914 года был зарегистрирован первый контракт Чарли Чаплина.
"Кистоун" положил ему сто пятьдесят долларов в неделю, что вроде бы
немного:
дрессированной слонихе Эдне Мейм платили сто двадцать. Но сто пятьдесят
эквивалентны
примерно трем тысячам в конце века - зарплата министра. Через год Чаплин получал
уже
тысячу двести пятьдесят. Через два, по контракту с "Мьючуэл" - тринадцать тысяч
в неделю,
то есть нынешних тринадцать миллионов в год. Заработок Джека Николсона или
Роберта де
Ниро, а ведь теперь деньги другие, да и Чаплин лишь начинал. При этом он вовсе
не был
исключением - ничуть не меньше зарабатывали Бастер Китон или Гарольд Ллойд.
Немудрено,
что фильм тогда обходился в сто тысяч долларов - два миллиона сейчас, - а то
были
двухчастевки, двадцатиминутки.
В арифметику стоит погрузиться, чтобы осознать: Голливуд не столько рос с
годами как
бизнес, сколько всеми силами старался удержаться на уровне, заданном с самого
начала. То же
самое - с народной любовью.
Мы вряд ли можем вообразить масштабы славы Чарли Чаплина в 1916-1917 годах
-
прежде всего потому, что совсем по-иному относимся к кино. Главное: для нас оно
не чудо, оно
перестало быть чудом с появлением телевидения, с перемещением из сияющих
чертогов
"палладиумов", "эксцельсиоров" и "сплендид паласов" в гостиные и спальни.
Был еще и у ТВ золотой если не век, то десятилетие, когда на окнах
раскручивали рулоны
черной бумаги и рассаживали соседей. Мне было шесть лет, когда я получил
церемонное
приглашение к богатому Вовке Карманову на КВН с водяной линзой: ничего не
осталось в
памяти от передачи, только черная бумага и серебряный свет. Но могущественный
волшебник,
поселившийся в квартире, превращается в бестолкового и назойливого старика
Хоттабыча.
Трон в частном жилище сохраняет то же название, что и во дворце, но означает
совсем иное.
В начале века кино стало зримой демонстрацией человеческого гения, на пике
надежд,
которые возлагались не просто на человека, вооруженного передовым мышлением, а
на
"социальное животное", на сознательную толпу. Было это до российских и
германских толп, до
разрушения принципа патриархальности и резкого омоложения общества, до феномена
массовой культуры и широчайших свобод. Дитя технического прогресса, кино с
самого начала
льстило людям, ощущавшим себя способными на все. Как рассказывают, Герберт
Уэллс,
попавший в начале века в кинотеатр, никак не мог понять - о чем его спрашивают
после, о
каком качестве и эстетическом переживании: конечно, он потрясен - ведь на экране
двигаются! Вот такой коллективный разум, создавший подобное чудо, и способен
победить
марсиан - других врагов в обозримом будущем не предвиделось.
Кино в мирном, досужем варианте убедительно воспроизводило и
эксплуатировало
"чувство локтя" и "окопное братство". Коллектив упивался новой соборностью в
мистической
темноте кинозала, где возникало особое, высокого качества, духовно-эмоциональное
единство.
(Такое знакомо любому из нас: "Назад, в "Спартак", в чьей плюшевой утробе
уютнее, чем
вечером в Европе" - Бродский.) Неудивительно, что отправление этого культа
требовало
подходящего оформления, о чем можно судить по реплике оказавшегося в Венеции
простого
американца у Хемингуэя: "А площадь Святого Марка - это там, где много голубей и
где стоит
такой громадный собор, вроде шикарного кинотеатра?" Неудивительно, каким
почитанием
окружались жрецы.
Можно ли сегодня представить актера, о котором напишут, что он не менее
славен, чем
Шекспир? Такое заявил о Чаплине в начале 20-х серьезный искусствовед Эли Фор.
Другой, Луи
Деллюк, писал в те годы: "Нет в истории фигуры, равной ему по славе, - он
затмевает славу
Жанны д'Арк, Людовика XIV и Клемансо. Я не вижу, кто еще мог бы соперничать с
ним в
известности, кроме Христа и Наполеона".
Ориентиры точны: Наполеон как покоритель мира и Христос как искупитель,
расплачивающийся страданиями у всех на виду за общие грехи. Сходна трактовка
Ивана Голля
в "Чаплиниаде". Авангардисты (Маяковский: "Мятый человечишко из Лос-Анжелоса
через
океаны раскатывает ролик"; замысел Лисицкого "Пробег Чарли Чаплина и дитютки
вокруг
суши, воды и воздуха") вообще любили Чаплина. Но именно от Голля, как пишет М.
Ямпольский в статье о мультфильме Леже "Чарли-кубист", "идет весьма богатая
европейская
традиция интерпретации Чарли в сентиментально-христианском ключе".
Все кино в целом воспринималось как ритуал новой разумной религии - и
любопытно,
что сейчас в Штатах бывшие кинохрамы, заброшенные прокатом за нерентабельностью,
часто
используются именно как молельные дома разных протестантских конгрегаций. В
тяжелых
бронзовых рамах для афиш - расписание богослужений. Современные "мультиплексы" с
дюжинами кинозалов функциональны и удобны, но неказисты, не говоря уж о том, что
иногда
помещаются просто под землей. Прежде снизу вверх смотрели не только на экран, но
и на
кинотеатр. Те соборы сейчас словно стоят на приколе, как легендарная "Куин Мэри"
в
Лонг-Бич, поражая размерами, роскошью витражей и зеркал, богатством орнаментов в
стиле
арт-деко, блеском меди и позолоты, - только над входом не красавец в цилиндре, а
надпись
"Господи спаси!"
Чаплин знал размеры своей славы: в 21-м, приехав в Лондон, он за три дня
получил
семьдесят три тысячи писем. В том же году после показа "Малыша" в Нью-Йорке с
него
сорвали костюм, разодрав на клочки-сувениры. Характер славы тоже был ясен
Чаплину: "Меня
давно влечет история другого персонажа - Христа. Мне хочется сыграть главную
роль
самому. Конечно, я не намереваюсь трактовать Христа как традиционную бесплотную
фигуру
богочеловека. Он - яркий тип, обладающий всеми человеческими качествами". За
атеистическими клише просматривается ревность соперника. Архетипом, во всяком
случае,
Чаплин себя ощущал: среди его замыслов, помимо Христа, - Гамлет, Швейк,
Наполеон. Вкус
или обстоятельства побудили его осуществить лишь травестию величия - Гитлера в
"Великом
диктаторе".
Что до героя-одиночки, то им, не возносясь на исторические высоты, Чаплин
был всегда.
И тут он лишь продолжил традицию, существовавшую и прежде. Он вообще не был
революционером, всей своей жизнью утверждая ценность ремесла, убеждая, что гений
- не
только первооткрыватель, гений - и тот, кто все делает лучше всех.
Чаплин лучше всех падал и давал оплеухи. Уже в феврале 1914 он нашел свой
визуальный
образ - в фильме "Детские автогонки в Венисе". Сейчас Венис - самый оживленный
пляж не
только в Лос-Анджелесе, но и во всей Америке, и непременно по настилу вдоль
океана семенит
очередной любитель в котелке с тросточкой. Костюм Чаплин не менял три
десятилетия, и, по
сути дела, не менялся образ.
Тут следует сказать важное: кино - это Калифорния, американский запад.
Если б волею судеб кинематограф обосновался в Новой Англии, он оказался бы
совершенно иным. Но, видимо, такое и не могло произойти - пуритане не уважали
актерства,
и это на востоке придумали законы, в силу которых американское телевидение и
пресса по сей
день самые целомудренные во всем западном мире, про Россию и говорить нечего.
Так или иначе, дух Калифорнии, дух запада определил господствующий - нет,
не жанр, а
способ мышления кино, его мировоззрение, потому что вестерн - это позиция. В
центре
вестерна - личность, берущая игру на себя: не оттого, что другого выхода нет, а
оттого, что
искать его не приходит в голову. Такой человек всегда экзистенциально одинок.
Герой вестерна
асоциален, даже если преследует общественно-полезные цели.
То-то произвела ошеломляющее впечатление на советских людей "Великолепная
семерка", в которой семь одиночек освобождали мексиканскую деревню от бандитов.
Это был
первый настоящий вестерн, показанный нашему поколению (сразу после войны в числе
трофейных фильмов был и выдающийся "Дилижанс", и другие представители жанра).
Это был
второй в моей жизни фильм "Детям до 16 лет воспрещается...", на который я прошел
самостоятельно в свои тринадцать (первый - "Рокко и его братья" Висконти,
неплохое
начало). В памяти все запечатлелось до мельчайших деталей, и сейчас можно
оценить, как нам
повезло с "Семеркой": советский прокат выбрал образец из самых лучших. Какое
созвездие:
Юл Бриннер, Стив Мак-Куин, Чарлз Бронсон, Джеймс Кобурн, Эли Уоллак! Какая
походка!
Какие синие рубахи! Какая сверкающая лысина под черной шляпой Криса! Какие
слова: "Ты
никогда не устаешь, оттого что слышишь свой голос?"
На юрмальской станции Меллужи мы истыкали ножами все сосны в дюнах и
надолго
забросили безнадежно коллективистский футбол. Валерку Пелича, худого
длиннолицего
полухорвата, прозвали Бриттом: он переламывался при ходьбе, как Кобурн, и так же
кривил
рот. Имя забыли: обе жены и обе дочки звали его Бриттом. Прозвище оказалось
судьбой: Бритт
обязан был соответствовать образу и соответствовал, насколько возможно в том
месте в то
время. Он не дожил до тридцати, его зарезали где-то под Красноярском, и тело
нашли через три
месяца, когда сошел снег, жены ездили на опознание. Бритт доиграл роль, не
обладая
мастерством своего киношного тезки.
Вестерн - мировоззрение. Что до экрана, то поэтика вестерна универсальна
для
американского кино любого жанра, потому что органична для человека, пришедшего
на запад
за быстрым и большим успехом, - так, как это произошло с самим Чарли Чаплином.
Он-то и есть самый влиятельный представитель Дальнего Запада -
стремительный,
безжалостный, неунывающий. Подходя к его герою с презумпцией симпатии, не сразу
замечаешь, что он лупит вовсе не только хамов и богачей. Нет видимых причин, по
которым он
раздает пинки чистильщику сапог и уборщику в "Банке", терроризирует целую
киностудию в
"Его новой работе", колет вилами приютившего его фермера в "Бродяге", подло
кладет
подкову в боксерскую перчатку в "Чемпионе", бьет по больной ноге потенциального
(!)
соперника в "Лечении".
Когда же Чарли борется за человеческое достоинство, хруст костей слышен
даже в немых
фильмах. И чувство достоинства так обострено, что он непременно бьет первым.
Он агрессивен и свиреп даже в своем "чистом искусстве" - может быть,
лучшем, что
есть у раннего Чаплина, - фильмах-балетах, как это сразу назвали критики,
сравнивая Чарли с
Нижинским. Но и в образцовой балетной сюите "У моря" - избиение случайного
прохожего,
которое сейчас назвали бы немотивированным. Мотив один - удаль, лихость,
самоутверждение. И может, источник жестокости на экране, с которой так борются в
конце
столетия, - всеобщий любимец, маленький человечек в котелке, злой, как мышиный
король.
Когда читаешь о его возбужденном интересе к советской девушке-снайперу
Людмиле
Павличенко, убившей 309 немцев, не оставляет мысль, что вряд ли столь сильную
тягу можно
объяснить антифашизмом: "Он - на виду у всех - бережно усадил меня на диван и
принялся
целовать мне пальцы. "Просто невероятно, - приговаривал он, - что эта ручка
убивала
нацистов, косила их сотнями, била без промаха, в упор".
В "Тихой улице" Чарли легко превращается из бродяги в полицейского, наводя
ужас на
обывателей и переворачивая все принятые представления о милости к падшим. Вообще
традиционная (русская?) трактовка маленького человека у Чаплина вызывает большие
сомнения: "Я не нахожу у Эдгара По, моего любимого писателя, ни намека на любовь
к
обездоленным. А Шекспир с его вечным невыносимым высмеиванием простого
человека!"
"Жестокость - неотъемлемая часть комедии", - формулировал сам Чаплин,
настаивая
на том, что "цель кино - вызывать смех". Оттого он не любил психологизма,
избегая крупных
планов, оттого восстал так против появления звука: "На экране важнее всего
пластическая
красота... Мой герой - не реальный человек, а юмористическая идея, комическая
абстракция".
В таком понимании своего дела нет места "Шинели" и "Бедным людям", и именно за
русскими
Чаплин знал способность находить глубокую гуманистическую идею под любым
мордобоем:
"Их менее всего притягивает ко мне забавное". Сентиментальность же лишь оттеняет
смех,
делая его более искренним, - вот роль жалости у Чаплина. Он говорил о своих
комедиях: "Они
элементарны, как сама жизнь, и порождены житейской необходимостью".
Элементарная история, рассказанная внятно от начала до конца, - фирменный
знак
Голливуда, его величайшее достижение в искусстве. Особенно в искусстве XX века,
с самого
начала подмятом мощью Джойса, Малевича, Шенберга.
Голливуд находился в Лос-Анджелесе, Лос-Анджелес в Калифорнии, Калифорния
на
западе, а на запад ехали за деньгами. Обруганный и опозоренный интеллектуалами,
Голливуд
пронес повествовательность и простоту через все искушения модернизма и
авангарда, твердо
зная: кино - это бизнес, а деньги платят за безыскусные истории, заставляющие
плакать и
смеяться.
В Европе кино было на переднем крае. Маяковский: "Кино - новатор литератур.
Кино -
разрушитель эстетики". Оттого европейских новаторов оскорбляла прос
...Закладка в соц.сетях
