Жанр: Драма
Гений места
...пил Гашек,
вообще
всю жизнь пивший очень много, от чего и умер, не дожив до сорока. Вскрытие
показало
паралич сердца, плюс все внутренние недуги, происходящие от пьянства.
Из трактира он переехал на пятьдесят метров к северу, за три месяца до
смерти впервые
обзаведясь собственным жильем, законным постоянным адресом. Из окон дома,
прилепленного
к горе с полуразрушенным замком, видны просторы Высочины - Чешско-Моравской
возвышенности.
Там Гашек диктовал книгу, там умер 3 января 1923 года, там на старом
кладбище в
дальнем углу похоронен. И после смерти он отрицал империю - на надгробье в виде
раскрытой книги была цитата из его стихотворения: "Ты, Австрия, наверно, никогда
к паденью
не была так близко и никогда еще не вызывала такого гнева и таких проклятий".
Странная
надмогильная публицистика была позже стерта, сейчас на липницкой каменной книге
только
даты и два имени - Гашека и Швейка.
В одном месте завершился центробежный путь Ярослава Гашека и началась
центростремительная дорога Густава Малера: в Липнице-на-Сазаве родился его отец.
Отсюда
до Калиште, где появился на свет сам Малер - через речку с запрудой, мимо лугов,
перелесков, картофельных полей - два часа неторопливым швейковским маршем.
ИЗ ЖИЗНИ ГОРОЖАН
НЬЮ-ОРЛЕАН - Т.УИЛЬЯМС, НЬЮ-ЙОРК - О.ГЕНРИ
СЛАБЫЕ ЛЮДИ
Представьте себе роман о Чикаго, или Буффало, или, скажем, о Нэшвиле, штат
Теннесси!
В Соединенных Штатах есть только три больших города, достойных описания, -
конечно,
Нью-Йорк, Нью-Орлеан и, лучший из всех, Сан-Франциско". Эти слова Фрэнка Норриса
поставил О.Генри эпиграфом к своему рассказу "Муниципальный отчет" (в
хрестоматийном
русском переводе "Город без происшествий" - удивительная все-таки
бесцеремонность).
Полвека спустя Теннесси Уильямс почти повторил комплект: "В Америке есть
только два
города, пронизанных романтическим духом, тоже, впрочем, исчезающим, - и это,
конечно,
Нью-Орлеан и Сан-Франциско".
Исключение Нью-Йорка здесь понятно: речь идет о романтике. Что до двух
других, то и
через полвека после Уильямса выбор верен, как верны и его слова о духе
исчезающем. На
Сан-Франциско работают координаты и ландшафт: холмы над океаном - козырь небитый
и
вечный. Но привлекательный, будоражащий, пусть романтический Нью-Орлеан
сжимается до
музейных размеров. Та его часть, которую имели в виду Норрис, Уильямс и все
прочие
очарованные городом - а это хорошая компания: назвать лишь Уитмена, Твена,
Фолкнера, Дос
Пассоса, - малозаметна на карте большого Нью-Орлеана. Пятнадцать улиц с северозапада
на
юго-восток от парка Луи Армстронга к Миссисипи, а под прямым углом к ним - семь
улиц с
юго-запада на северо-восток вдоль реки. Восемьдесят четыре прямоугольника - вот
и весь
Vieux Carre, French Quarter, Французский квартал.
С другой стороны - Вуди Аллен четверть века снимает примерно то же
количество
манхэттенских перекрестков. Сколько их вообще нужно? Велик ли был
Скотопригоньевск, где
привольно разместились два тома о семье Карамазовых? С острие иглы был
городишко, в
котором устроилось столько достоевских бесов! Длиннофокусность ценнее
широкоугольности.
А главное - наводка на резкость.
Это непросто сделать в Нью-Орлеане - сфокусировать внимание. 84-квартальный
Французский квартал оказывается большим и не то что богатым, но - разнообразным.
Он
поражает все чувства разом: мельканием огней, грохотом джаза, вкусом острой
каджунской и
пряной креольской кухонь, сладким ароматом подгнивающих за день на прилавках
спелых
фруктов, влажной волной горячего воздуха с Мексиканского залива. Все это
круглосуточно,
круглогодично. Круглолицые тетки на каждом углу предлагают цветы, бормоча что-то
не
по-английски, как в предпредпоследней сцене "Трамвая "Желание". Начитавшись,
слышишь в
бормотании цитату: "Flores. Flores para los muertos", хотя ясно, что цветы - для
живых, а не
для мертвых. Любой пышный южный город неизбежно напоминает о стремительной
краткости
жизни, что значит - о смерти. В Нью-Орлеане к южному местоположению и
французско-испанскому происхождению прибавляется американский темп, и возникает
нелепое ощущение наглядности жизненного цикла: так примечательны и многочисленны
здесь
бордели, кабаки и кладбища. Дух распада - не достойный венецианский, а
разгульный свой: от
истерического веселья до жестокой меланхолии.
Никто не ощутил и не описал эти перепады с таким пониманием, как Теннесси
Уильямс.
То есть карнавальное безумие, даже вне самого карнавала Марди-Гра, уловить проще
простого.
Труднее осознать терапевтические качества Нью-Орлеана: "Лунная атмосфера этого
города
возвращала мне силы всякий раз, когда энергия, с которой я скитался по более
шумным
городам, иссякала и появлялась потребность в отдыхе и уединении. Понеся потерю,
потерпев
неудачу, я возвращался в этот город. В такие дни мне казалось, что я принадлежу
только ему и
никому больше в этой стране".
"Скитался по городам" - не было в американской, а может, и в мировой
литературе
такого непоседливого писателя. Видимо, подсчитать места жительства Теннесси
Уильямса
невозможно. Были годы (!), когда он не жил больше месяца подряд на одном месте.
При полном
равнодушии к туристскому времяпрепровождению, вообще к истории и культуре ("Он
редко
читал книги, и единственная история, которую он знал, была его собственная" -
Гор Видал),
много ездил за границу. Больше всего любил Сицилию, особенно Таормину, -
благодаря
своему многолетнему любовнику Фрэнку Мерло, чьи предки были сицилийцами. На
карте же
Штатов не осталось бы живого места, если б нанести уильямсовские маршруты.
Выделим в
первую очередь Нью-Йорк, где началась его подлинная слава и где она стала
мировой. В
Нью-Йорке - десятки адресов, не уследить. Но всего два дома были собственностью
разбогатевшего Уильямса - на Ки-Уэсте, по соседству с Хемингуэем, и в НьюОрлеане.
"Сейчас я немного устал и иду спать сюда, на Дюмейн-стрит, во Французском
квартале
Нью-Орлеана. Я сражаюсь со временем и не скрываю этого. Я хочу сказать, что
нельзя не
говорить о времени, которое так быстро утекает. Когда придет тот день, я хотел
бы умереть во
сне и надеюсь, это случится на прекрасной большой железной кровати в моем ньюорлеанском
доме".
Не случилось и случиться не могло: дом на Дюмейн-стрит, 1014, Уильямс
продал в свой
последний приезд в Нью-Орлеан за месяц до смерти. Умер он в нью-йоркском отеле с
французским, нью-орлеанским именем "Elysee" - Элизиум, Елисейские поля. Все
рифмуется в
жизни выдающегося человека: дом Стенли и Стеллы Ковальских из "Трамвая "Желание"
автор
поместил на нью-орлеанской улице, которая называется Елисейские поля.
Утром 25 февраля 1983 года у его кровати обнаружили десятки лекарств и
наркотиков, не
говоря о бутылках вина. В свою последнюю ночь семидесятидвухлетний Уильямс
принимал
привычные за тридцать лет барбитураты и амфетамины плюс кокаин, но сама смерть
наступила
от удушья: крышка от пузырька, застряв в горле, возвратила Теннесси Уильямса на
Елисейские
поля молодости.
"Мои счастливейшие годы прошли там. Я был невероятно беден, заложил все,
кроме
пишущей машинки, но у меня была хорошая квартира за пять долларов в неделю. НьюОрлеан
- мой самый любимый город в Америке и, откровенно говоря, во всем мире".
Можно догадываться о причинах такой любви. Самой заметной чертой молодого
Уильямса была болезненная застенчивость, преодоленная именно в Нью-Орлеане, где
он
впервые оказался в 1938 году. Можно смело сказать, что здесь он стал взрослым,
пережив шок
столкновения разгульного города с пуританским воспитанием. Уильямс всю жизнь
подчеркивал строгость нравов своей юности, спекулируя: "Я не несу
ответственности за
беспорядочность связей, поскольку это реакция на репрессии моего детства".
Вплоть до 60-х Нью-Орлеан был столицей геев, как потом Сан-Франциско на
западе и
Провинстаун на востоке. Здесь Теннесси Уильямс пережил первый гомосексуальный
опыт - в
новогоднюю ночь. Вступил, таким образом, в 1939-й не столько новым, сколько
осознавшим
себя - по крайней мере, в этом отношении - человеком.
Открыто говорить об интимной стороне своей жизни он начал лишь в начале 70х
- и уж
охотно и взахлеб. Возможно, оттого, что его пьесы больше не потрясали так
воображение
публики, Уильямс принялся поражать воображение жизненными обстоятельствами. А
возможно - и скорее всего - речь идет об алкогольно-наркотическо-старческом
бесстыдстве,
с которым он расписывал подробности. Я увидел его на экране ТВ, приехав в НьюЙорк
в 1978:
гладкий, румяный, хохочущий до самозабвения так, что глаза делались щелочками,
рот широко
раскрывался и запрокидывалась голова. От него веяло морским здоровьем - не
Нью-Орлеаном, а Ки-Уэстом. Так должен был бы выглядеть Хемингуэй, но Хемингуэй
до таких
лет не дожил. Помню странное ощущение: писатель из разряда классиков был весел,
молод и
очень несолиден.
Немногие оставшиеся друзья (он сделался подозрителен, был уверен, что на
нем
наживаются, и прогонял от себя людей) отмечали бешеную активность Уильямса в
последние
годы. Попытка догнать уходящее время, о чем он печально писал: уже не сочинение,
а
постоянная переделка пьес, внесение мелких изменений; похожие на мельтешение
беспрестанные путешествия взад-вперед; более частая даже, чем обычно, смена
любовников.
Хотя вся его любовная жизнь - отчаянный промискуитет. Похоже, он не верил в
искренность партнеров, как всякий слабый человек, не верил, что к нему можно
привязаться
по-настоящему. Всю жизнь он вел себя, как Бланш Дюбуа в отеле "Фламинго",
приникая к
первым встречным, полагаясь на "доброту незнакомцев" - как сформулировано в
"Трамвае
"Желание". В последнее десятилетие Уильямс вообще не мог оставаться один. В
шестьдесят
лет сделав признание: "Промискуитет любого вида разрушает способность к любви",
- ничего
на деле не поменял. И ведь надо было дожить до шестидесяти.
В эту ночь я должен идти на поиски того неизвестного прежде, но узнаваемого
сразу, чье
прикосновение, корыстное или чудесное, посеет панику во мне и остановит мой бег.
Это четверостишие довольно точно описывает времяпрепровождение Теннесси
Уильямса.
Он убегал даже от тех, кого искренне любил, хоть ненадолго, но убегал. Даже от
главной
привязанности своей жизни - Фрэнка Мерло, с которым прожил четырнадцать лет и от
чьей
смерти в 63-м так толком и не оправился ("каменный век" - называл он годы после
кончины
Мерло). При Фрэнке Уильямс вел себя относительно сдержанно, но стоило тому
уехать на
несколько дней - начинался разгул, так возвышенно описанный в стихах.
Назовем этот стиль нью-орлеанским, по аналогии с нью-орлеанским джазом -
самой
эротической музыкой на свете. Не зря само слово jazz на креольском диалекте по
сей день и
означает половой акт. В русском "любовь как акт лишена глагола", в английском
этих глаголов
сколько угодно. Есть и такой - джаз.
История музыки называет несколько событий, благодаря которым африканские
ритмы,
рабочие песни, духовные гимны и блюзы слились в Нью-Орлеане в то, что называется
джазом.
Привлекательны своей внятностью причины материальные: в конце XIX века после
окончания
американо-испанской войны Нью-Орлеан оказался завален духовыми инструментами,
которые
распродавала разъезжающаяся по домам армия. В то же время местные власти решили
собрать
все публичные дома в один район и тем самым сплотили разрозненных музыкантов в
оркестры.
Но главное, как всегда - иррациональное, неуловимое, но очевидное: свобода.
Раскованный
дух пестрого города, до сих пор носящего прозвище "Big Easy" - "Великая
легкость",
"Большой расслабон", - в котором знаковый 1900 год с наглядной по-уильямсовски
символикой ознаменован рождением Луи Армстронга.
Ранний джаз еще не был импровизационным, но Уильямс попал в Нью-Орлеан в
эпоху
свинга, когда уже царила установка на личность того, кто в данный момент делает
шаг вперед
со своим соло. Как бы хаотично ни было свальное упоение ансамбля, из него
непременно
вырывается и самовольно звучит одинокий голос. Нет и не было в искусстве - любом
его виде
- более откровенного и непосредственного самовыражения.
Есть, конечно, респектабельный коллективистский диксиленд, - его играют
старики в
Preservation Hall - пусть будет "Консерватория", во всяком случае, нечто
консервное
ощущается. В большом амбаре на Сент-Питер-стрит дряхлые ветераны, опасно нависая
над
саксофонами, исполняют классику - "Вест-энд-блюз" или "Когда святые маршируют".
Публика переминается с ноги на ногу и глядит на улицу. Preservation Hall
обязателен, как был в
другом городе мавзолей, но на улице интереснее. Там джаз не великих
исполнительских
достоинств, но полон актуальности, поскольку гремит в унисон с воплями вывесок
массажных
заведений и ресторанов, возбуждая всякий аппетит. Три столетия основные
городские
профессии - повара, проститутки, музыканты: комплексное обслуживание жизненного
цикла
(особенно если вспомнить о знаменитой музыке нью-орлеанских похорон). Вместе с
новой
цветовой, звуковой, вкусовой, обонятельной и осязательной гаммой меняется
представление о
жизни: что в других местах изредка происходит во время карнавала, в Нью-Орлеане
- всегда.
Поскольку Французский квартал изменился мало - сужу по фотографиям и
фильмам, -
легко представить, что мог ощутить здесь молодой человек из пуританской
провинции, если и
теперь даже тертый нью-йоркский житель цепенеет и разнуздывается от наглого
эротического
напора этого города. Напора бесстыдного еще и потому, что уже натужного,
музейного,
консервированного, но все же полного мощной исторической инерции, которой хватит
надолго.
Позднее вызревание двадцатисемилетнего Уильямса произошло в самой живой
гуще:
первое жилье - 431 Ройал-стрит, центр French Quarter, в пяти кварталах от его
последнего
дома на Дюмейн. В пределах пешего хода друг от друга - все его многочисленные
нью-орлеанские адреса. Новая жизнь Теннесси Уильямса началась на сцене, где
фоном был
неслыханный джазовый ритм сдвинутого к ночи дня, задником - невиданный в
остальной
Америке городской пейзаж: опоясывающие дома средиземноморские балконы и веранды
с
узорчатыми коваными решетками, все эти французские вывески, испанские башенки.
Уильямс обновил все - даже рацион, часто обедая в "Баре Виктора" одними
устрицами,
которые стоили двадцать центов дюжина. С устрицами в Нью-Орлеане до сих пор
происходит
нечто невообразимое: как-то в ноябре я попал там в устричный рай. Урожай, видно,
оказался
таков, что цены рухнули: были места, где спрашивали доллар двадцать за дюжину, а
ведь с
баснословных довоенных времен прошло полвека - то есть выходило дешевле, чем для
Уильямса в 39-м. В забегаловке с позабытым именем я съел, запивая калифорнийским
шабли,
семь дюжин - дорвался до бесплатного, говорили мы в детстве. Нью-орлеанские
устрицы не
сравнить с бельгийскими или нормандскими, но цена искупает многое, и такой удачи
мне
больше не видать.
От обилия моллюсков в Нью-Орлеане придумали устрицы а 1а Rockefeller -
запеченные
в шпинатном пюре. Их подают в "Галатуаре", в самом начале главной улицы
Французского
квартала, Бурбон-стрит, - том самом "Галатуаре", куда Стелла водила обедать
Бланш: только
теперь там дорого, хотя вкусно.
В трех городах Америки можно поесть очень хорошо - разумеется, в Нью-Йорке,
в
Сан-Франциско и в Нью-Орлеане. Кулинарную базу на Миссисипи заложили французы,
основавшие город в 1714 году и почтившие названием тогдашнего регента Франции -
Филиппа Орлеанского, известного более всего как раз сластолюбием и чревоугодием.
Полвека
владели Нью-Орлеаном испанцы. Сюда переместились креолы с Карибских островов,
нормандские и бретонские выходцы из Канады. Вся эта мешанина с индейскими и
африканскими добавками и создала нью-орлеанскую кухню, даже две - креольскую и
каджунскую, - с такими шедеврами, как креветочный суп гамбо, морской плов
джамбалайя,
зачерненная красная рыба. Все это остро и ярко, как здешняя ослепительная
джазовая ночь.
Уильямс работал официантом в здешних закусочных. Для одной придумал
эффектный
рекламный лозунг: "Еда в Квартале за квотер (25 центов)", по-английски совсем
хорошо:
"Meals in the Quarter for a Quarter". В пансионах он регистрировался как
"Теннесси Уильямс,
писатель".
Нью-орлеанский культурный шок можно считать определяющим для его жизни и
его
литературы. "Зимой тридцать девятого года в Нью-Орлеане..." - зачин знаменитого
рассказа
"Однорукий". Город - в новеллах "Желание и чернокожий массажист", "Ангел в
алькове",
пьесах "Любовное письмо лорда Байрона", "Аутодафе", "Внезапно прошлым летом",
"Изувеченный". Последняя большая пьеса Уильямса - "Vieux Carre", "Старый
квартал". И
главное - "Трамвай "Желание".
Останься от Уильямса только эта пьеса, он был бы классиком. В ней
завораживает все,
начиная с названия - волнующего и непонятного. Непонятного даже тогда, когда
знаешь все
про этот трамвай, который в самом деле ходил по городу. В пьесе фигурируют
маршруты
"Желание" и "Кладбище" - как еще может быть в Нью-Орлеане, где желанием сочится
город,
а кладбища особенные. Заболоченная почва отвратила от похорон в земле, и местные
жители
стали строить высокие стены с глубокими нишами, превратив погосты в белые города
с
улицами и кварталами. Умершие просто меняют адреса, переселяясь в жилплощадь
потеснее,
отправляясь погостить. Похороны, сделавшиеся переездом на новую квартиру, обрели
должный
ритуал. Лихая и разухабистая нью-орлеанская джазовая классика часто происходит
из
похоронных мелодий, когда ритм нарастает по мере приближения к конечному пункту,
точке
нормального завершения жизненного пути. А раз нормального - значит, радость
уместна и
необходима. Собственно, в этом смысл любых поминок с застольем и пьянством,
просто
нью-орлеанцы пошли дальше всех более быстрой и развязной походкой - от "Желания"
к
"Кладбищу".
Сопряжение Эроса и Танатоса, так отчетливо обозначенное на всем протяжении
"Трамвая" (перед соитием Стенли с Бланш появляется мексиканка, продающая "цветы
для
мертвых"), возникает позже и в других вещах Уильямса. В пьесе "Орфей спускается
в ад"
героиня ездит с любовниками на кладбище: "Расстилаете одеяло среди надгробий на
Кипарисовом холме - там местный приют для покойничков..." И еще более резко:
"Садитесь
в мою машину и везите меня на Кипарисовый холм. Послушаем, о чем толкуют
покойнички". В
соответствии с ходом прогресса трамвай сменился автомобилем, маршрут остался
прежним.
Сейчас вагон с надписью "Желание" стоит в виде памятника у перекрестка
Барракс и
Декатур, в юго-восточном углу Французского квартала, возле реки. Пешая экскурсия
"Нью-Орлеан Теннесси Уильямса" делает тут привал для снимков на память. Занятно,
что
название трамвайного маршрута не имеет отношения к желанию, какому бы то ни
было.
Трамвай некогда ходил до улицы Дезире, названной так в честь некой Дезире
Монтре.
Французское имя Desiree превратилось в английское Desire - желание. Разгадка
скучна, как
любые разгадки.
С прямотой, отличающей все сочиненное Теннесси Уильямсом, он сразу ввел
откровенную символику, дав героине ее первую фразу: "Мне сказали сесть в трамвай
"Желание", потом сделать пересадку на тот, который называется "Кладбище",
проехать шесть
кварталов и выйти на Елисейских полях!" С первой фразы ясна обреченность Бланш
Дюбуа. Не
детектив с тайной, а полицейская драма с погоней. Не то что оторваться -
передохнуть нельзя.
Уильямс с дивной простотой объяснял: "Жизнь течет очень медленно, но на сцене с
восьми
сорока до одиннадцати пяти надо показать ее всю".
В "Трамвай "Желание" погружаешься, как в Нью-Орлеан, - полностью, с
головой.
Напряженный сюжет, который выстроен одной эмоцией, заявленной в заглавии, -
желанием
- сочетается с чеховской бессобытийностью. Точнее - с чеховским внутренним
напряжением. Героиня по ходу пьесы объясняет значение своего французского имени:
Бланш
Дюбуа - это "белый лес". "Вишневый сад"!
Тема красоты угрожаемой, красоты уничтожаемой, гибнущей - одна из
любимейших у
Теннесси Уильямса, чьей любимой пьесой была "Чайка". В 1981-м он даже написал
вольное ее
переложение - "Записки Тригорина". Под воздействием чеховской "Моей жизни"
сочинил
рассказ "Лоза". В возрасте тридцати пяти Уильямс решил, что умирает, и чуть не
умер, хотя
обнаружилось что-то неопасное желудочное. Он был ипохондриком всю жизнь, но тут
добавилась литературная аналогия: именно в тридцать пять Чехов осознал себя
неизлечимо
больным, через полвека едва не погубив тем самым американского коллегу.
Два портрета - Харта Крейна и Чехова - Уильямс неизменно возил с собой в
скитаниях.
Герой одной его малоизвестной пьесы, молодой нью-орлеанский писатель, в ответ на
просьбу
назвать свое имя кричит: "Чехов! Антон Павлович Чехов!"
Они действительно близки - Чехов и Уильямс - с поправкой даже не на время,
а на то,
что проще определить именем места: с поправкой на Нью-Орлеан.
Действие "Трамвая "Желание" - с мая по октябрь. Жарко. То и дело меняет
рубашку
Стенли, потеет Митч, полпьесы отмокает в ванне Бланш. Влажно, душно и жарко. Все
на
пределе, на спусковом крючке. Плюс - нью-орлеанская яркость, высвечивающая и
усугубляющая любую эмоцию: свет, непереносимый для мотылька Бланш. Ремарки
напоминают: все время звучит музыка за сценой - блюзовое фортепиано, джаз,
истома и
страсть. Весь этот фон - уже событие. В чеховской средней полосе выстрел
оглушает
внезапностью, в Нью-Орлеане ничего другого и не ждешь, как непременного взрыва.
"Бланш приходит в дом, где ее собираются убить", - комментировал автор
сценической
и экранной премьер "Трамвая "Желание" режиссер Элиа Казан. Не меняет сути, что
ее не
убивают, а увозят в психиатрическую лечебницу, как увезли некогда сестру
драматурга, о
которой он трогательно заботился десятки лет. Казан: "Я понимаю Бланш как
Уильямса,
противоречивую фигуру, которая тянется к жестокости и вульгарности, но в то же
время
страшится этого как смертельной угрозы". В общем, Эмма - это я. Бланш и была
любимым
персонажем Уильямса.
Мне приходилось видеть прекрасные пары Бланш - Стенли: Ута Хаген - Энтони
Куин,
Анн-Маргрет - Трит Уильямс, Фэй Даноуэй - Джон Войт. Никому из них не уйти от
экранного оригинала 1951 года: Вивьен Ли - Марлон Брандо. Англичанка -
великолепие, но
американец - революция.
То, что произносит Бланш, - важнее, но само появление Стенли меняет все без
слов. В
Стенли-Брандо - магнетическая притягательность, и надо понять, какую роль он
сыграл не
только для будущего кино, шоу-бизнеса и рекламы, но и шире: для расстановки
половых сил в
обществе. До балетного переворота Рудольфа Нуреева, когда мужчина перестал был
подставкой для женщины, а сделался равноправным солистом. До модельеров 80-х,
которые
вывели мужчину на подиум как субъект моды. До всего этого именно Марлон Брандо в
"Трамвае "Желание" Элиа Казана явился образцом вожделения - ничего особенно для
этого
не делая: просто двигаясь по комнате или снимая через голову майку. Мужское тело
на экране
- открытие Брандо. В первых кадрах их встречи Бланш нечаянно касается руки
Стенли, и ее
резко бьет током желания, а Стенли, сразу уловив разряд, пронзительно
взвизгивает, как
саксофон. Эротическое равенство мужчины с женщиной - вот что показал БрандоСтенли.
Он
не столько противник женщины, сколько соперник. Сгусток сексуальности. Предмет
любования.
Бланш проигрывает уже своей первой фразой о пересадке с "Желания" на
"Кладбище". И
Стенли не надо ее побеждать, да он и не может - он сам слабый: хвастливый,
недалекий,
дешеватый. Бланш вторгается в его простой первобытный мир, как Печорин - в мир
честных
контрабандистов "Тамани".
"Нет ничего хуже для слабого, чем связаться со слабым", - говорит персонаж
"Ночи
игуаны", другой пьесы Теннесси Уильямса. Он сам, Уильямс, был слаб, приникая к
бутылке,
шприцу и первым встречным, - оттого и полон сочувствия к слабым. Оттого вечна
его пьеса:
мы все такие.
Читая текст или смотря фильм, нельзя отделаться от впечатления: какие же
они русские!
Как знаком этот базар эмоций! Наш сосед по коммуналке капитан Пашин выбросил в
окно
радиолу - как Стенли швырнул на улицу приемник. Мы, младшее население квартиры,
бросились во двор, и уцелевшая пластинка досталась Сашке по прозвищу Варяга, а
ответственная квартиросъемщица Марья Павловна Пешехонова утешала на кухне
пашинскую
жену: "Ты его не ругай, ты жалей, его жалеть надо". Вечером капитан вернулся
пьяный, но с
канарейкой.
В рассказе "Однорукий" есть словосочетание "обаяние побежденных". В этом -
обаяние
Теннесси Уильямса.
Нельзя не отвлечься тут на идею американского Юга - побежденного и
униженного
Севером. "Обаяние побежденных" легко вычитывается у Фолкнера, у Фланнери
О'Коннор, у
Колдуэлла. У Теннесси Уильямса, который развернул все свои большие пьесы (кроме
"Стеклянного зверинца") на Юге. "Я писал из любви к Югу... Когда-то там
существовал образ
жизни, который я еще помню, - культура изящная, элегантная, вырождающаяся... Я
писал,
сожалея о том Юге". Они оба потерпевшие поражение южане - почти француженка
Бланш
Дюбуа и поляк Стенли Ковальский. Истерики, слабаки, неудачники. По сути,
провинциалы -
созданные для жизни в каких-то иных местах, но не в большом современном нервном
городе.
Единственная для них возможность напомнить себе и другим о своем
существовании -
сексуальность. Необходимо проехать хоть несколько остановок на трамвае "Желание"
- под
стук и звон. Бланш говорит: "Люди не замечают тебя - мужчины не замечают - даже
не
признают твоего существования, пока не ложатся с тобой". В те времена мало кто
употреблял
слово "секс". По все стороны океана господствовала социальность. Перед
бродвейской
премьерой 1947 года на пробный прогон в Нью-Хейвене пришел Торнтон Уайлдер,
который
после спектакля стал говорить о неправдоподобности союза Стеллы и Стенли:
девушка
подобного воспитания не связалась бы с таким плебеем. В наступившей тишине
Уильямс
произнес: "Этот человек никогда ни с кем как следует не переспал". На премьеру
Уайлдер не
пришел. А ведь мог бы вслушаться в текст пьесы - Уильямс лишь аранжировал слова
Стеллы:
"Есть вещи, которые про
...Закладка в соц.сетях
