Жанр: Драма
Гений места
... ошибку на всю жизнь и, может быть, даже на всю вечность".
Потрясенный
приятель говорит: "Ты страшный человек, Стиви, ты всегда один". Он не один,
конечно, он
один на один с призванием, ради чего и брошено все остальное. И важно то, что, в
отличие от
романтических кавказских декораций печоринской драмы, экзистенциальные жесты
Стивена
предельно прозаичны. Его путь к творчеству, как и путь самого Джойса - само
собой,
метафизический, но и конкретный: по улицам Дублина.
Почти словами своего героя он пишет Норе: "Мой разум отрицает весь
существующий
порядок... Как мне может нравиться идея дома?"
Главное для него - текущий по улицам город.
Одна из пронзительнейших в литературе сцен разыгрывается в "Портрете
художника в
юности" на ступенях Бельведерского колледжа. Мы стояли на крыльце этой
действующей и
сегодня школы с Хелен Монахан, и она, в ответ на мой вопрос, показала: "Вон
туда, они шли
туда".
"Они" - это четверо шагающих под музыку молодых людей, которых замечает
вышедший со священником на крыльцо Стивен. Только что у него была беседа о
выборе
духовной карьеры, он почти согласился, и пастырь вывел юношу на улицу, подав
руку, как
равному. Мы с Хелен смотрели на церковь Финдлейтера, в сторону которой век назад
шагали
молодые люди, и она прочла на память: "Улыбаясь банальной мелодии, он поднял
глаза к лицу
священника и, увидев на нем безрадостный отсвет меркнувшего дня, медленно
высвободил
руку..."
Город, само биение его жизни, оказывается союзником Стивена в борьбе за
свободу и
одиночество. Но именно от города следовало освободиться, чтобы быть
последовательным, -
ибо Дублин и был средоточием всех привязанностей, мешающих призванию. Как же
было
Джойсу не ненавидеть и не любить Дублин столь страстно?
Переместившись в среду, абсолютно свободную от всего прежнего, в полную,
декларативную бездомность, Джойс в своем европейском изгнании, ставшем образом
жизни и
принципом письма, сводил счеты любви-ненависти.
Совсем не случайно единственный в "Дублинцах" с любовью описанный дом
помещен в
рассказ, названный "Мертвые". Сейчас этот дом на набережной Ашерс-айленд мертв
окончательно: пустой, грязно-серый, с треснувшими стеклами, и для пошлой детали
- с крыши
свисает неизвестно как выросшая там зеленая ветка, всюду жизнь. Совсем не
случайно
единственный, по сути, надежный и крепкий дом в "Улиссе" - это могила Падди
Дигнама на
кладбище Гласневин, куда Блум отправляется с похоронным кортежем от дома
покойного в
Сэндимаунте.
Снова мы возвращаемся в Сэндимаунт, чтоб двинуться с юго-востока на северозапад,
по
пути джойсовских утрат. Ведь все рушится и исчезает: на всякую уцелевшую аптеку
Свени, где
я в подражание Блуму купил лимонное мыло, приходится концертный зал Энтьент, где
еще в
конце 80-х был хотя бы кинотеатр "Академия", а теперь ничего. А жаль: тут
выступали не
только персонажи Джойса, но и он сам, обладавший прекрасным тенором и принесший
ради
литературы даже больше жертв, чем Стивен, а именно - еще и артистическую
карьеру.
Послушав полтора десятка любимых романсов и арий Джойса, приходишь к выводу: они
просты, чтоб не сказать - банальны. В них звучит та внятная жизнь, которую
услышал юноша,
сделавший выбор на крыльце Бельведерского колледжа.
Похоронный путь из Сэндимаунта на кладбище Гласневин пролегает через новый
город, в
котором целых два небоскреба - аж в одиннадцать и семнадцать этажей: Дублин
остался
приземистым. Дорога идет мимо кабаков, магазинов и памятников, вокруг "Ротонды"
с
ампирным фризом по кругу. Это образцовый пример обхождения Джойса с городом. В
рассказе
"Два рыцаря" о персонаже сказано: "Фигура его приобретала округлость" - таков
русский
перевод. В оригинале же стоит rotundity: по топографии движения героев ясно, что
в этот миг
они проходят мимо не названной в тексте "Ротонды", оттого полнота и названа
"ротондоватостью". Движемся через площади, перекрестки, речки и каналы, до
самого Стикса.
Джойс с самого начала, с "Дублинцев", принялся мифологизировать город, и в
"Улиссе"
символический смысл носит все - вода тоже, водяные улицы. Женщина была для
Джойса
рекой, что слышно по текучему монологу Молли Блум, а река - женщиной. Скромную
Лиффи,
делящую Дублин на север и юг, он высокопарно нарек - Анна Ливия, и такой реке
теперь
поставлен монумент, которого она вряд ли дождалась бы под своим девичьим именем.
Стиксом же в "Улиссе" назван Королевский канал, и оба имени слишком шикарны
для
неширокой канавы, бурно заросшей травой. "Странно, из каких грязных луж ангелы
вызывают
дух красоты", - это Джойс Норе. Когда б вы знали, из какого сора. Такой сор
метет по улицам
Дублина.
ИМПЕРСКИЙ УЮТ
Не доходя до Стикса, там, где вслед за похоронными дрогами повернул с
Северной
окружной дороги к кладбищу Леопольд Блум, стоит большой паб с необычно
размашистой
длинной вывеской: "Сэр Артур Конан Дойл".
Мало ли кто попадается на пути Блума и других героев. Одних писателей
длинный
перечень, и автора Шерлока Холмса в нем нет. Но есть в рассказе "После гонок"
Дойл,
учившийся "в Англии, в большом католическом колледже", который джойсоведы давно
определили как Стоунихерст в Ланкашире. Именно в этом иезуитском заведении
провел девять
лет ирландец по происхождению Артур Конан Дойл, собиравшийся даже сделать
духовную
карьеру, как собирались Стивен Дедал и сам Джеймс Джойс. Совпадение случайно,
хотя
Джойс, конечно, читал Дойла - да и не мог не читать.
С викторианскими писателями произошло то, что обычно случается с
классиками. Даже
величайший из них, Диккенс, по словам Оруэлла - "один из тех, кого люди всегда
"собираются прочитать" и о ком, как о Библии, имеют некоторое представление".
Тем более к
началу XX века отступили в хрестоматию властители дум века девятнадцатого -
Мередит,
Джордж Элиот, Троллоп, Гиссинг. Читались и читаются младшие, поздние
викторианцы:
сатира Уайльда и Шоу, юмор Джерома, экзотика Киплинга, приключения Стивенсона и
Хаггарда, фантастика Уэллса. И более всех - Артур Конан Дойл, создавший героя,
"который
прочно вошел в жизнь и язык народа, став кем-то вроде Джона Булля или Санта
Клауса"
(Честертон).
Баснословная популярность Дойла и Холмса началась с первого появления
"Этюда в
багровых тонах" в 1887 году и длится по сей день. В одной Америке - пятьдесят
холмсианских обществ (членами Нью-Йоркского были Рузвельт и Трумэн), а как-то
мне
прислали бандероль из Екатеринбургского общества, издающего отличный альманах.
Последнее мое место жительства в Лондоне размещалось на Пикадилли-серкус, у
Criterion
Ваг'а: здесь Уотсон познакомился с тем, кто познакомил его с Холмсом, - и это
тоже святыня.
По шерлок-холмсовскому Лондону есть путеводители и экскурсии, как по Петербургу
Достоевского, тоже детективного мастера не из худших. Экскурсия движется от
Скотленд-Ярда
к вокзалу Черинг-кросс, откуда герои так часто уезжали на дела; к театру
"Лицеум", возле
третьей колонны которого назначена встреча в "Знаке четырех"; к ресторану
"Симпсон", где
несколько раз пообедал Холмс и однажды довольно невкусно я, и дальше, дальше.
Такой организованной любви еще не было в мой первый приезд в Лондон в 1981м.
Весь в
цветах паб "Шерлок Холмс" у Трафальгарской площади, стоял, конечно, но на
Бейкер-стрит
находился банк, где в ответ на расспросы предложили купить сувенирный кирпич в
обертке.
Что-то они должны были предлагать: ведь и тогда, как сейчас, по адресу Бейкерстрит,
221b, на
имя Холмса, приходило по полсотни писем в неделю.
Банк стоит, но в здании рядом, нарушив законы нумерации улиц, благо они в
Англии
произвольны - в 1990-м открыли квартиру Шерлока Холмса. А в соседнем доме -
ресторан
миссис Хадсон, его домохозяйки, с недурным викторианским меню: суп-пюре из
кресс-салата и
свинина с абрикосами в сидре - не чета дорогому "Симпсону". Уже станция метро
"Бейкер-стрит" выложена плитками с профилем великого детектива, чтобы заранее
забиться в
предвкушении. В квартире все "как было", а в книге посетителей полно записей порусски.
Лондон, как и Европа в целом, постепенно становится ближе к России. В
Вестминстерском
аббатстве лежат буклеты: "Теперь смотрите вверх и к западу на великолепную
сводчатую
крышу... Каждый час проводится небольшое моление за мир и его нужды". Наше
творческое
присутствие ширится. В библиотеке Джойсовского центра в Дублине из "Иностранной
литературы" выдрана середина "Портрета художника в юности".
"Бейкер-стрит была раскалена, как печь, и ослепительный блеск солнца на
желтом
кирпиче дома напротив резал глаза". Это из "Картонной коробки"; все так, только
в
действительности дом напротив - красного кирпича, излюбленной викторианской
кладки.
Дойл - не Джойс. Для него топографическая точность - роскошь. Наименования
мелькают, но для сути не важно, где что. "Мы гуляли часа три по Флит-стрит и
Стрэнду,
наблюдая за калейдоскопом уличных сценок". За три часа - два названия: ничего
общего с
джойсовской топографией души.
При этом сам Шерлок Холмс - суперлондонец, и знает город, как Блум свой
Дублин.
Когда его везут в темноте с бешеной скоростью в кебе, он безошибочно называет
все улицы,
площади и мосты вслепую.
Потому-то и резонно выбрать Холмса гидом по Лондону. И потому так поражает
встреча
с сэром Артуром Конан Дойлом на пути Леопольда Блума. Стоит только начать, как
вырисовывается параллель между парами Стивен-Блум и Холмс-Уотсон: интеллект и
эмоция,
артистизм и здравый смысл, полет и приземленность. Но еще важнее: с такого,
across the water,
угла видишь сходство этого парного кружения по двум крупнейшим городам
Британской
империи.
Увлекательность джойсовских блужданий по Дублину-детективная. Этот
перенасыщенный культурными аллюзиями, сверхинтеллектуальный текст захватывает
простым
соучастием: где и как разойдутся и встретятся Стивен с Блумом, застукает ли
Леопольд жену,
на чем проколется изменница Молли?
Ни эрудиция, ни тем более оригинальность, ни даже психологизм не сделали бы
Джойса
культовым писателем, если б под ними не таилась конкретная динамика сюжета.
И не стал бы всемирным кумиром Шерлок Холмс, будь он только разгадывателем
криминальных тайн. Из Конан Дойла мы изъяли самое лакомое - сюжет - еще в
детстве, но
по детскому неразумению оставили самое питательное: ради сюжета книги не
перечитывают,
особенно детективы. В конан-дойловских историях - солидное обаяние эпохи, когда
девушки
были невинны, бандиты небриты, шторы задернуты. Это уже в наши дни пошли книги,
разоблачающие лицемерие викторианства. Их интересно читать ради забавных
сведений и
деталей, но не стоит слишком обращать внимание на сверхзадачу: добродетель и
порок
распределяются по всем временам примерно поровну, это этикет и свобода слова
меняются.
Викторианский очаг существовал на самом деле - не метафорой, а жаркой
реальностью в
сырой стране, где на обогрев большого дома уходило до тонны угля в день.
Холмс и Уотсон утверждают и защищают главное в британской иерархии
ценностей -
то, что так усердно разрушал Джойс. Дом.
Они последовательно и серьезно трудятся над этой задачей, и напрасно
Честертон упрекал
Конан Дойла в отсутствии иронии: она нарушила бы внятность образа.
"- Трудно вообразить себе ситуацию более странную и необъяснимую... - Холмс
потер
руки, и глаза у него заблестели". Зачины всех историй одинаковы, как в сказке.
Так гуляешь по
знакомому городу - знаешь, что тебя ждет, и с нетерпением ждешь этого.
Будет преступление, его разгадка, а между - гон. У Конан Дойла, боксера и
крикетиста,
постоянны отсылки к спортсменству, охоте (Холмс не раз сравнивается с гончей),
азарту -
сути викторианского джентльмена. Сто лет без войны ("Ни одна из великих стран
никогда не
была столь крайне штатской по своим мыслям и практике, как викторианская Англия"
-
Дж.Тревельян) побудили к сублимации, что принесло миру популярнейшие поныне виды
мирного противоборства: футбол, хоккей, теннис, бокс.
Страсть к охоте и спорту - занятиям загородным - во многом определила
любовь к
природе: в живописи господствовал пейзаж, в поэзии - Теннисон. На таком фоне
выглядит
еще большим эксцентриком, чем кажется нашей городской цивилизации, Шерлок Холмс,
убежденный урбанист: "Ни сельская местность, ни море никак не привлекали его...
Любви к
природе не нашлось места среди множества его достоинств".
Апология большого города - кредо самого Конан Дойла, написавшего тогда же,
когда и
первую холмсовскую историю, статью "Географическое распределение британского
интеллекта", где он доказывал, что в Лондоне выдающиеся люди рождаются в
пропорции один
на шестнадцать тысяч, а в провинции один на тридцать четыре тысячи.
Город богаче и интереснее, а не страшнее - важнейший парадоксальный пафос
городских сочинений Конан Дойла о преступлениях.
Холмс городом пользуется, а не только работает в нем. Не зря после дела он
все хочет
поспеть в оперу, раздражая нормального читателя пародийным эстетством а 1а Оскар
Уайльд,
со своей монографией "Полифонические мотеты Лассуса", что оттеняет простой
малый,
афганец (служил в Кандагаре, лежал в Пешаварском госпитале) Уотсон. "Как мотив
этой
шопеновской вещицы? Тра-ля-ля, лира-ля!.. - Откинувшись на спинку сиденья, этот
сыщик-любитель распевал как жаворонок, а я думал о том, как разносторонен
человеческий
ум".
Пассаж - характерный для Конан Дойла. В нем две основополагающие идеи:
неизбежность морализаторского комментария и утверждение принципа любительства -
Холмс
не служит. Эпоха профессионализма еще не наступила, и инспектор полиции -
существо
низшего сорта, даже вполне достойный, вроде Грегсона или Лестрейда. Холмс -
артист,
искусство ради искусства. А еще ближе - фрезеровщик из драмкружка, Юрий Власов,
забывший у штанги томик Вознесенского.
У этого физика и лирика в одном лице, мечущегося от скрипки к пробирке, -
гротескные
отношения с наукой: Холмс печатается в химических журналах, но не знает, что
Земля
вращается вокруг Солнца. Он верит не в науку как систему знаний, а в конкретное
практическое знание. В основе этого - веяния эпохи, придававшей науке
общественно-полезный уклон, так что открытия Пастера порождали аналогию
порочного
человека с вредным микробом: паршивая овца могла испортить стадо. Тут-то и нужен
был
вооруженный передовым мышлением страж порядка.
Оттого и наукообразен Холмс, хотя к научно-техническим новинкам он почти не
прибегает - разве что все время шлет телеграммы. Телеграф и почта работают
великолепно:
это для современного читателя едва ли не самое поразительное в дойловских
криминальных
историях. И это тоже знак британского имперского времени: можно управлять миром,
не
покидая дома.
Идея дома не исчезает и в передвижении. Английский поезд дублирует
английскую
улицу, где у каждого свой подъезд. У всех купе отдельный вход - не изнутри, а
снаружи, так
что по рельсам перемещается цепочка домиков.
Что до города, то по нему Холмс и Уотсон ездят в кебе - движущемся
монументе
частной жизни, который Дизраэли назвал "гондолой Лондона".
К тому времени в английских городах было полно омнибусов. В галерее Тейт
можно
рассмотреть картину Джорджа У. Джоя 1895 года: рядом сидят джентльмен в
цилиндре,
элегантная дама с букетом, сестра милосердия и нищенка с детьми - об уюте и
уединении
говорить нечего. Не то кеб. Холмсовские истории - единый гимн этому дому на
колесах.
Возница помещался сзади, на скамеечке, вознесенной на верхотуру, и правил
лошадьми
через крышу. Прайвеси двух седоков оказывалось абсолютным: ни подсмотреть, ни
подслушать, не чета такси. Особенно если учесть безумный шум в городах конца XIX
века:
прежде всего от пронзительного скрипа стальных колесных ободов по булыжнику.
От такого города хотелось укрыться, и Конан Дойл проводит эту линию:
противопоставление улицы и дома. Внутри очаг, а снаружи: "Полосы слабого,
неверного
сияния, в котором, как белые облака, клубился туман. В бесконечной процессии
лиц,
проплывавших сквозь узкие коридоры света... мне почудилось что-то жуткое, будто
двигалась
толпа привидений. Как весь род человеческий, они возникали из мрака и снова
погружались во
мрак".
Почти библейский парафраз - Екклесиаст. Мифологема преступного Лондона-ада:
всегда тьма, туман, сырость - будто в Сицилии не убивают.
Хотя, похоже, и впрямь было неуютно. Холмсов цвет - серый, Холмсов свет -
газовый,
и освещались только главные улицы. Газеты регулярно сообщали, как в тумане
прохожие
падают в Темзу. С утра уже небо темнело от дыма. Дамы шли в оперу в белых шалях,
возвращались в грязных. Зонтики бывали только черные. Ежедневно на улицах
оставлялось сто
тонн навоза.
Викторианство было - внутри. Туману противостоял камин - и в рассказах
Конан
Дойла о преступлениях никогда нет погружения в ужас и тоску от несовершенства
мира и
человека. В этом - основа его позитивистского мышления, его позитивного стиля,
суть его
успеха. И еще: Холмс и Дойл далеки от сухости правового сознания, они борются не
за букву
закона, а за дух добра.
Холмсовский канон - это пятьдесят шесть рассказов и четыре повести. В
четырнадцати
случаях из шестидесяти Холмс отпускает изоблеченного Преступника. Берет
правосудие в свои
руки, по-русски ставя правду выше права, стоя на страже нравственности общества
и
неприкосновенности очага. "Как умиротворяюще подействовал на меня спокойный уют
английского дома! Я даже забыл на секунду это ужасное, загадочное дело".
"Человек без дома - потенциальный преступник", - сказал Кант. А социология
по
образцу физиогномики ("лицо - зеркало души") видела в жилище отражение сути
человека.
Дом восстанавливал достоинство у социально ущемленных. Демократия давала право
на
прайвеси, рынок - материальные возможности (отдельное жилье, досуг).
Естественным по человеческой слабости образом желание охранить свое
сочеталось со
страстью проникновения в чужое. Видимо, тут и следует искать причины того, что
детектив
стал популярнейшей фигурой массовой литературы, которая возникла в последнюю
четверть
XIX века, когда появились книжные народные серии и желтая журналистика.
Ограждение своего - способ выживания в меняющемся мире. "Англичане живут в
старой, густо населенной стране, - писал Пристли. - Человек, живущий в такой
стране,
вынужден обособиться от других. Он молчит, потому что хочет побыть наедине с
собой". Такое
желание обострилось с мировой экспансией: в империи не заходило солнце, а в доме
задергивали занавеси.
Во времена имперских триумфов, когда центробежный Киплинг звал британцев в
Мандалай, Конан Дойл работал - центростремительно.
Имперский уют - этим оксюмороном в целом можно описать Лондон. Такое
словосочетание не встретится, пожалуй, более нигде (сравним: Москва - уют,
Петербург -
имперство, но не разом вместе).
Квартал за кварталом проходишь по викторианским оплотам в Южном Кенсингтоне
или
Мейфэре, поражаясь парадоксальному союзу величия и домовитости. Тут и была в
конце века
воздвигнута "стена частной жизни" - фразу бросил кто-то из французов, но
построили стену в
Англии, укрыв за ней все, что натащили в дом со всех концов империи.
За красным - от розового до багрового - кирпичом мощных зданий торжествует
стиль
антикварной лавки. Викторианский интерьер - избыточность. На рабочем столе
Холмса я
насчитал 43 предмета, от чернильницы и кисета до подзорной трубы и слонов
эбенового дерева.
На каминной полке не протолкнуться. Лишь одно помещение дает ощущение простора -
сортир с сервизным унитазом, но пуристы уже объявили его профанацией. Так же
забиты
мебелью и безделушками подлинные сохранившиеся дома эпохи, из уюта которых не
хотелось
выходить никуда и никогда, хотя обед стоил полкроны, а стаканчик бренди восемь
пенсов, но
миссис Хадсон кормит вкуснее, чем в "Симпсоне". Шторы оберегают ковры от
выцветания,
хозяев от морщин и дурного глаза. Вполоборота к двери у камина сидит Шерлок
Холмс.
Как интересно рассматривать городские фотографии столетней давности. Толчея
коробчатых экипажей на улице, занавешенные окна домов, и никого - без головного
убора.
НА ТВЕРДОЙ ВОДЕ
ВИЧЕНЦА - ПАЛЛАДИО, ВЕНЕЦИЯ - КАРПАЧЧО
ДВОРЦЫ В ПЕРЕУЛКЕ
Виченца - в пятидесяти минутах от Венеции на поезде. Это западный край
провинции
Венето. Венецианские крылатые львы св. Марка здесь повсюду на стенах домов,
напоминая о
временах Террафермы. Так - terraferma, "твердая земля" - называла размещенная на
островах
Венеция свои материковые владения. К началу XVI века они простирались почти до
самого
Милана, захватывая Бергамо, Брешию, Верону, Виченцу, Падую, а к востоку - куски
нынешних Хорватии и Словении.
Из Террафермы притекали в центр выдающиеся провинциалы: Джорджоне из
Кастельфранко, Тициан из Пьеве-ди-Кадоре, Веронезе из Вероны, Чима из Конельяно.
В Падуе
родился и в Виченце развернулся Андреа Палладио - единственный архитектор в
мировой
истории, чьим именем назван стиль.
Чтобы не вдаваться в архитектурные подробности, проще всего вызвать в
воображении
Большой театр или районный Дом культуры - они таковы благодаря Палладио. И если
составлять список людей, усилиями которых мир - по крайней мере, мир
эллинско-христианской традиции от Калифорнии до Сахалина - выглядит так, как
выглядит, а
не иначе, Палладио занял бы первое место.
Палладианские здания - архитектурное эсперанто, пунктир цивилизации. Самое
представительное сооружение на свете - широкие ступени, ряд колонн, треугольник
с
барельефом, высокие окна: там тебе непременно что-нибудь скажут, объяснят,
покажут.
Одинаковые парламенты, суды, театры, музеи, особняки и виллы покрыли планету
задолго до
"Макдоналдса" - назойливые, но необходимые ориентиры. Огонек в лесу. Хуторок в
степи.
"Земля-я-я!!!"
Заповедник палладианства - Виченца. Консервативные венецианцы не дали
Палладио
поработать во всю силу в их городе, и он разгулялся тут.
От вокзала пересекаешь по виале Рома широкое Марсово поле и сразу
погружаешься в
нечто, с одной стороны, невиданное, с другой - знакомое. Монументальные фасады
вичентинских палаццо на узких улицах не рассмотреть - хрустят шейные позвонки.
Похоже на
Нью-Йорк в районе Уоллстрит, на деловые районы Филадельфии или Бостона. В общем,
на
впитавшую палладианство Америку.
Виченца - один из характернейших городов Ренессанса: здесь вполне ощущаешь,
что
город - творение человека, его пространство, его победа над нецивилизованной,
опасной
природой. Виченца стоит на Терраферме, а не на воде, как Венеция, - но в центре
зелени нет.
В стороне лежит более живописный квартал Барке - по берегам тихой речки Ретроне.
Однако
в целом Виченца - воплощение ренессансной градостроительной идеи, почти не
измененной
последующими столетиями с более либеральным экологическим мышлением.
Во время расцвета Палладио в Виченце жили тридцать тысяч человек. Сейчас -
сто: не
такой уж большой прирост. Италия была городской страной: к концу XV века -
двадцать
городов с населением свыше двадцати пяти тысяч (с отрывом лидировали Неаполь и
Венеция).
Во всей остальной Европе - от Лиссабона до Москвы - таких насчитывалось еще
столько же.
За прошедшие пять столетий многое изменилось до неузнаваемости.
Сохранились:
благодаря воде - Венеция, а на твердой земле - Виченца. Вичентинские власти всех
времен
оказались верны памяти Палладио, продолжая его стиль, не соблазнившись даже
повсеместным
в Италии барокко-и это единственно правильное решение. Без Палладио Виченцы не
существует. Виченца - его музей. Главная анфилада - корсо Андреа Палладио: парад
дворцов. Главный зал - пьяцца деи Синьори - с огромной ажурной Базиликой:
шедевром,
который приезжают изучать и зарисовывать. Сам Палладио нестеснительно писал о
ней: "Это
здание могло бы быть сравнено с самыми значительными и самыми прекрасными
зданиями,
построенными от древности до сего дня".
Базилику и просто очень интересно рассматривать, усевшись напротив на
ступенях
Капитанской лоджии, еще одного создания Палладио. Рядом, тоже с вином и сыром,
сидят
туристы. Быстро знакомишься. Математик из Манитобы Матвей спрашивает: "Вы уже
успели
проработать виллу "Ротонда"?" Мимо медленно едет на велосипеде подросток, громко
поет
по-итальянски "Катюшу". Ничему не удивляешься, и вдруг понимаешь отчего: что-то
неумолимо ВДНХовское чувствуется в этом городе, что-то по-соцреалистически
противоположное здравому смыслу. Идея распирает город. Обилие огромных зданий на
узких
улицах маленькой Виченцы производит впечатление переполненности, близкой к
взрыву: город
набухает архитектурой, как бомбажная консервная банка. Собственно, взрыв уже
произошел, и
брызги долетели до самых дальних окраин - застыв оперным театром В Буэнос-Айресе
и
колхозным клубом в Читинской области. Палладио похоронен в вичентинской церкви
Св.Короны возле алтаря работы Беллини, где Иоанн Креститель поливает Иисуса
иорданской
водой из жестяной кухонной миски. Эта замечательная здравосмысленность - не то
соседство,
которого требует дух Палладио. Его стиль - превознесенность. Его загородные
виллы для
отдыха и развлечений больше всего напоминают храмы.
К вилле "Ротонда" на окраине Виченцы - самому знаменитому сооружению
Палладио -
идем вместе с Матвеем, поднимаясь по девятнадцати ступенькам: все рассчитано,
внутрь
пускают только по средам. Там - буйная лепнина и роспись охристо-золотистого
цвета.
"Ротонду" два века назад "прорабатывал" Гете: "Внутри это строение я бы назвал
уютным,
хотя оно не приспособлено для жилья".
А для чего же?! Красиво, но бессмысленно. И этот стиль распространился по
всему миру,
до глухих углов? Все же тяга к роскоши куда неистребимее, чем стремление к
нормальному
удобству, не говоря о том, что это более пламенная страсть. Взять хоть мировые
географические открытия, сделанные в поисках пряностей, золота и мехов, - не за
пшеном же
плыли вокруг света. Считается, что Палладио возрождал античность. Так считал и
он сам. Так
оно и было. Но с поправкой: Возрождение изгоняло из греко-римской древности
язычество, а с
ним - низовую физиологическую телесность. Интерес к античности возник во
флорентийском
кватроченто, а решающее событие произошло, когда Поджио Браччолини нашел в
...Закладка в соц.сетях
