Жанр: Драма
Гений места
...монастырских архивах сочинение древнеримского архитектора Марка Витрувия "Об
архитектуре". Основа его: архитектура должна имитировать природу и строиться на
рациональных принципах, ведущих к Красоте, Пользе и Мощи. Римлянина развил Леон
Баттиста Альберти, который вычленил у язычника Витрувия библейский
антропоморфизм,
сравнивая пропорции колонн с соотношениями роста и толщины человека, расстоянием
от
пупка до почки и т.д.; человеческие же пропорции он, вслед за Блаженным
Августином,
соотнес с параметрами Ноева ковчега и храма Соломона. Максима "человек есть мера
всех
вещей" - для нас метафизическая - имела для Ренессанса арифметический смысл.
Продолживший Альберти в своем трактате "Четыре книги об архитектуре"
Палладио
заключает: "Здание должно выглядеть цельным, совершенным телом".
Следствие - иерархия архитектурного пространства, подобно тому, "как
Господь
замыслил части нашего тела так, чтобы самые красивые были выставлены на
обозрение, а
менее достойные упрятаны". Оттого лестницы (кроме парадной) и другие служебные
конструкции оставались без внимания. Оттого кухни задвигались в тесные неудобные
помещения рядом с погребами, а иногда вовсе выносились за пределы здания - к
амбарам и
конюшням. Бельэтаж по сей день в Италии называется piano nobile - дворянский
этаж, этаж
для благородных.
Сортирами архитекторы палладианского толка пренебрегали: неловко, видно,
делалось.
На четырнадцать залов роскошной виллы Пизани обнаруживаешь одно отхожее место.
Архитектура низа еще только предстояла человечеству, а ту, что была в прошлом,
забыли. Я
видал в Эфесе древнеримские общественные уборные дворцового размаха. Процесс там
был
организован тонко: оркестр играл, заглушая неблагозвучные шумы, запах
нейтрализовали
благовония, рабы предварительно нагревали своими задницами мрамор сидений. Хоть
Возрождение возрождало античность, но полторы тысячи лет христианства не прошли
даром:
телесность заметно отступала перед духовностью. Суть - перед идеей.
Вот и "Ротонда" - не столько дом, сколько некая театральная сцена.
Театральность в
высшей степени присуща этой эстетике. Не зря последнее создание Палладио,
которое
заканчивали его сын Силла и ученик Скамоцци, - Театро Олимпико в Виченце.
Потолок
зрительного зала - небо с облаками. Декорация - архитектурная, то есть
постоянная: для
"Эдипа-царя", что обязано было подходить ко всему. Застывшая мифологема,
раскрытие карт
- как название джойсовского романа. В известном смысле декорация любой трагедии
-
Фивы; все может и должно быть сведено к Софоклу, всегда это - кровь, рок,
возмездие.
Потрясающая мысль: все человеческие трагедии одинаковы.
Главная улица Виченцы - корсо Палладио, уставленная дворцами, - по
существу, та же
улица Фив, которая уходит в никуда на сцене Театро Олимпико.
Умножение, тиражирование впечатлений и ощущений Палладио закладывал в своей
работе. Вилла "Ротонда" - не просто театральная сцена, но четыре одинаковые
сцены,
обращенные на разные стороны света, к любым ветрам, ко всем временам года. Как
говорил
сам архитектор, он не мог выбрать, какой пейзаж красивее, оттого и соорудил
четыре равных
входа со всех сторон.
Круглый зал, вписанный в квадратный план здания, решал пифагорейскую задачу
квадратуры круга: божественное совершенство - в материальной человеческой
вселенной.
Математика была господствующей наукой для архитекторов, музыкантов, скульпторов,
художников. Сводимой к формуле казалась жизнь - и так вплоть до XX века. Что
стало
первым потрясением, показавшим: не все счастье рассчитывается на бумаге? Пуля
"дум-дум"?
"Титаник"? Газы на Ипре? Кровь русской революции?
Палладио упразднял сортиры, расширяя столовые, - и специальные помещения
уставляли ночными горшками, от чего в итоге бешено разрастались цветы в садах:
тоже вроде
польза, но косвенная, не предусмотренная. Говорят, красиво жить не запретишь, -
неправда:
красивая жизнь только та, которая полноценна и естественна. Запланировать
красоту и счастье
не выходит. Потому и утонул "Титаник": чтоб не зарываться. Как там у Венедикта
Ерофеева:
"Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтоб не сумел
загордиться
человек, чтоб человек постоянно был грустен и растерян".
Будем, однако, справедливы: виллы Палладио очень хороши снаружи. Палаццо и
вилла -
разница между фасадом и силуэтом. В городе значим только фасад, за городом -
силуэт.
Вписывание цивилизации в природу предвосхищает Руссо и прочее просветительство.
Парк
вокруг виллы переходит в сад, сад - в леса и поля. В Венето невысокие холмы
скрывают
мачты электропередач и отдаленные многоэтажки, автострады кажутся ручьями: ничто
не
нарушает сельскохозяйственной пасторали, тем более, и растет кругом кукуруза.
Появление в Северной Италии вилл и особой культуры - villegiatura, дачной
жизни, у нас
так подробно описанной Чеховым, - напрямую связано с открытием Америки. Каждый
раз
истинная радость - узнать о связи далеких по видимости явлений, убедиться в
преемственности мировых событий. Привезенная из Америки и легко прижившаяся
кукуруза
оказалась идеальным злаковым дополнением к традиционным макаронам: по сей день
кукурузная каша - полента - любимый гарнир в Ломбардии, Пьемонте, Венето. За
четыреста
лет до хрущевского кукурузного бума заколосились поля, а венецианские купцы
сделались и
помещиками. Появились поместья - виллы, изысканность которым придавало чтение
буколик
Вергилия, излюбленного античного автора в эпоху Ренессанса. Виллы расписывали
Веронезе,
Тициан, Бассано, Пальма-старший, Пальма-младший.
Из Венеции почти до Падуи можно доплыть по Бренте - тридцать два километра
узкой
речки со шлюзами и разводными мостами. Два непрерывно хохочущих парня (радостно
думаешь: с утра приняли) ездят на маленьком "фиате" от моста к мосту, крутя в
четыре руки
допотопные лебедки, и мост вдруг разворачивается вдоль русла, превращаясь в
остров. На нем
паясничают и позируют перед туристскими камерами два молодца, которым так
завидно
повезло с работой.
Пароход идет медленно, течение тихое, по берегам - плакучие ивы, стены
плакучих ив.
Покой и благолепие. Где же тут купаются в длинных трусах, с воплем раскачавшись
на ветке?
По Бренте - прекрасные, удвоенные гладкой водой палладианские виллы. В
местечке
Доло на мысу - светлое храмовое сооружение с восемью колоннами коринфского
ордера, гид
поясняет: городская бойня.
"Величественные здания, возведенные этим человеком, изуродованы мелкими
грязными
людскими потребностями... Сколь мало эти бесценные памятники высокого духа
соответствовали жизни всего прочего человечества..." Слова Гете о Палладио
цитируешь с
противоположными чувствами. Как высказался в палладианском дворце Державин: "А
где тут
у вас, братец, нужник?"
Страсть к античности, нашедшая кульминацию в творениях Палладио, в Венеции
и
Венето возникла сравнительно поздно. Там для развития тенденции all'antica
огромную роль
сыграло разграбление Рима войсками Карла V в 1527 году. Наемники-лютеране не
жалели
католических святынь, разрушая город хуже любых варваров. В результате множество
художников оказались без работы и двинулись на север. В частности - Якопо
Сансовино,
задавший "античный" тон в Венеции, и Джан Джордоко Триссино. Триссино -
дворянин,
энциклопедист и архитектор - обосновался под Виченцой и набрал себе в мастерскую
лучших
каменщиков, в том числе - сына падуанского каменотеса, специалиста по мельничным
жерновам, Палладио, которого тогда еще звали Андреа делла Гондола. Только в
1540-м, когда
Андреа было тридцать два года, появляется в документах имя "Палладио",
придуманное в
честь Афины Паллады его патроном Триссино, с указанием профессии - "архитектор".
Широта Палладио нечаста даже для Ренессанса. Он пробовал все: храмы, жилые
дома,
загородные виллы, общественные здания, мосты, плотины, театры, гробницы,
оформление
торжеств. Между 1540 и 1560 годами начал в Виченце и вокруг нее тридцать зданий
- два
десятка вилл, десяток дворцов. Если прибавить к этому авторство трактата об
архитектуре,
который почти полтысячи лет - мировой бестселлер, то поразишься взлету сына
жерновых дел
мастера.
Впрочем, его происхождение - обычное для Возрождения. Фра Анджелико и
Андреа
дель Кастаньо были из крестьян, Джотто пас овец. Микеланджело с тринадцати лет
служил в
учениках у Гирландайо. Еще раньше начался трудовой стаж Уччелло, Тициана,
Мантеньи.
Андреа дель Сарто - и вовсе с семи. Редкие получили формальное образование:
Леонардо,
Брунеллески, Браманте. Художник низкого происхождения мог быть возведен в
дворянство,
что служило легким способом расплаты, даже обрести титул (графами стали Джентиле
Беллини, Мантенья, Тициан). Некоторым удавалось разбогатеть художеством -
Перуджино,
Рафаэлю; сильно разбогатеть - Тициану. Такие если не входили в элиту, то
приближались к
ней, но это совершалось медленно и редко. В целом же художник имел статус
ремесленника.
Ремесленниками были все, кто работал руками.
Может быть, ближайшее современное соответствие - дизайнер интерьера.
Зажиточные
ренессансные дома были нарядны - не только снаружи, но и внутри: бронзовые
светильники,
зеркала в рамах, серебряная посуда, бокалы и штофы цветного стекла, майоликовые
блюда на
вышитых и кружевных скатертях, мелкая терракота на резных полках. И - картины:
образа,
портреты. Инвентарные перечни в завещаниях - лучшие свидетельства материальной
культуры - показывают, что в домах девяноста процентов ремесленников были
картины.
Самый популярный образ, разумеется, Мадонна. Серийные специалисты - мадоннери -
выпускали ширпотреб. Гениальные достижения Джованни Беллини тиражировались его
мастерской, партиями поставлявшей на рынок Богоматерь с Младенцем на фоне
пейзажа
Террафермы, любимого в Венеции и Венето. Рынок искусства был широк, хотя еще не
организован - это пришло через полтораста лет в Амстердаме.
Козимо Тура при феррарском дворе расписывал мебель, творил конскую сбрую,
одеяла и
скатерти. Сохранилось адресованное герцогу Миланскому Лодовико Сфорца письмо
Леонардо,
где он перечисляет, на что способен: живопись и скульптура идут десятым пунктом.
Поступив
на службу, Леонардо и занимался военной инженерией, организацией праздников,
Дизайном
костюмов. "Тайная вечеря" была шабашкой: картину ему заказал монастырь, а не
герцог.
Только к середине XVI века постепенно укрепляется представление общества о
художнике и художника о себе самом как о служителе муз. Термина "художник" и не
было,
"живописец" или "скульптор" служило ремесленным званием. Скульпторы часто
состояли в
одной гильдии с каменщиками и плотниками, живописцы - с фармацевтами, у которых
покупали красители. Во Флоренции, например, они были членами гильдии "Arte dei
Medici i
Speziali", сильно проигрывая в социальном статусе входящим в то же объединение
врачам и
аптекарям. Не существовало нынешней иерархии жанров: предметы искусства носили
непременно функциональный характер, и лик святого писался для церкви, а не для
музея. Из
одной мастерской выходили и алтарные изображения, и расписные сундуки, и
портреты, и
раскрашенные знамена. Прикладных изделий, понятно, было больше.
Средний художник расценивался на уровне сапожника или портного - из сферы
ручного
неинтеллектуального сервиса. Таково было и художническое самосознание, и можно
только
догадываться о степени волшебного единения мастера со своим произведением, для
которого
он сам растирал краски, сам склеивал кисть, сам сколачивал раму - оттого и не
видел
принципиальной разницы между росписью алтаря и сундука. Искусство достигалось
через
ремесло.
Одно из следствий ремесленнического самосознания - отсутствие авторских
амбиций,
идеи копирайта: коллективный труд считался нормой и копирование не трактовалось
как
плагиат. Одержимость оригинальностью - требование нового времени - показалась бы
странной. Оттого мы находим,свободные беззастенчивые заимствования даже у самых
великих:
Беллини у Мантеньи, Карпаччо у Беллини. Никто не прятался, да и невозможно: все
знакомы, а
Беллини Мантенье - даже шурин. Если виллы Палладио находят спрос - почему не
повторить его образцы? Это не только не зазорно, но и помогает хорошей традиции,
которая
побуждает не шокировать, а подтверждать. Манеру мастера продолжали подмастерья.
Оттого не было и непризнанности. Изменения вносились эволюционно, а не
революционно. Ренессанс не знает своих Ван Гогов и Малевичей, и некому резонно
указать:
"Осел хвостом лучше мажет".
Другое следствие - недвусмысленное отношение к деньгам. Мысль, что творцу
воздается
где-то в горних высях, никто не понял бы. Изделие должно быть оплачено, будь то
штаны или
Святое семейство. Заказчик вступал с художником в отношения клиента с обслугой,
включая и
то, что могли нахамить. Ренессансные тексты приводят случаи художнического
своеволия -
впрочем, портняжного тоже.
Пограничный между старым и новым самосознанием пример - история с картиной
Веронезе. Церковь заказала ему сюжет Тайной вечери, но отказалась принять: мало
того, что
один апостол режет баранину, а другой ковыряет вилкой в зубах - живописец
разместил на
холсте полсотни фигур, включая негритят-прислужников, пьяных немецких солдат,
карликов,
шутов и собак. Вышел скандал, и Веронезе вызвали на суд инквизиции. В итоге
сошлись на
смене названия: "Пир в доме Левия" (сейчас картина в венецианской "Академии", а
в тех же
скобках подивимся инквизиторской терпимости). Запись допроса сохранилась. "Вы в
самом
деле считаете, что все эти люди присутствовали на Тайной вечере? - Нет, я
полагаю, что там
были только Господь наш Иисус Христос и его ученики. - Почему же вы изобразили
всех
остальных? - На холсте заказанного мне размера оставалось много места, и я
подумал, что
могу заполнить его по своему усмотрению". Восхитительное достоинство,
прямодушная
гордость мастера, забытая зависимость от материала - ни слова о духовке и
нетленке.
Однако уже Вазари в том же XVI веке говорит в своих "Жизнеописаниях" о
божественном вдохновении Джотто. Начинает возникать иная, современная концепция
художника.
Но Андреа Палладио - еще из того, ремесленного цеха. Обилие художников на
душу
населения имело понятные результаты. Как в Одессе, где каждая мамаша считала
долгом
видеть сына со скрипочкой в руках, неизбежно появлялись Хейфец и Ойстрах, так в
Тоскане и
Венето из сотен мальчиков, отданных в ученики, выходили Боттичелли и Карпаччо.
Так вышел
из гильдии каменщиков Палладио.
Баснословна его карьера: от первого успеха - палаццо Тьене в Виченце, где
теперь
штаб-квартира "Банко пополаре", - до посмертного триумфа во всем мире.
Секрет распространения - прежде всего во внятных радикальных трактатах,
пользуясь
которыми даже посредственность могла воздвигнуть нечто значительное. Палладио
вывел
алгоритм, и произошло воровство простоты.
Секрет - и в извивах истории, которая ретроспективно не знает случайностей.
Венеция
стала туристским аттракционом раньше других городов планеты, за исключением
Рима,
пожалуй. Первые в мире туристы - англичане - вывозили впечатления и идеи из
Венеции и
Венето: одной из остановок по пути была Виченца. Ключевым оказался приезд сюда
лондонского архитектора Иньиго Джонса летом 1614 года. Он встретился с
престарелым
Винченцо Скамоцци, лучшим учеником Палладио, и приобрел несколько сундуков с
эскизами.
Джонс умер, когда уже исполнилось двадцать лет Кристоферу Рену - человеку,
который
после великого пожара Лондона в 1666 году построил его заново, в конечном счете
по
принципам Палладио: например, собор Св. Павла.
Идеи растекаются - чем они проще и внятнее, тем быстрее и шире. Но всегда
должен
быть проводник, персонификация идеи: таким для Англии стал Иньиго Джонс, а для
России -
Джакомо Кваренги. В 1780 году по приглашению Екатерины он приехал из Италии в
Петербург, где и умер тридцать семь лет спустя, успев послужить еще и Павлу, при
Александре
впав в немилость. Неистовый палладианец, он задал тон, стиль, моду, оставив
выдающиеся
образцы: Английский дворец в Петергофе (разрушен Люфтваффе в 42-м), Академия
наук,
Эрмитажный театр, Обуховская больница, Конногвардейский манеж. Не забудем
Смольный:
эволюционер Палладио оказался причастен к самой радикальной революции в истории.
А
победивший гегемон в своих общественных и частных сооружениях самоутверждался,
копируя
дворцы и поместья. В санатории "Сочи", построенном для Политбюро - с портиками,
фресками, лепниной, - я своими глазами видел монументальную плиту, где золотом
по белому
в прожилках выбито: "Кефир 22.00 - 22.30". Под Москвой попал в гости к нефтяному
магнату,
занявшему бывшую дачу ЦК: лестница вчетверо шире кухни, ионические колонны в два
обхвата, в биллиардную попадаешь через спальню.
В Штатах главным проводником палладианства стал Томас Джефферсон. Молодая
Америка брала пример с Англии - в архитектуре тоже. (Еще в начале XVIII века
даже кирпич
привозили из Британии, укладывая его в трюмы как балласт.) Но что до
государственного
устройства и принципов общественной жизни, то отцы-основатели заглядывали через
голову и
Англии, и всей Европы в античность: Грецию и Рим. Так, взяв многое в
университетской
системе Оксфорда и Кембриджа, американцы отвергли их принцип замкнутых двориков
монастырского типа, что напоминало об ограниченности человеческого разума и
элитарности
знания.
В первоначальных Штатах все было идеологично. В этом смысле английское
палладианство оказалось идеальным компромиссом - античность, пропущенная через
британский опыт. Располагал к тому и климат: Штаты - южная страна, о чем часто
забывают.
Родные края Джефферсона - на широте Палермо. Здесь не было риска промерзнуть в
открытых колоннадах или схватить насморк у распахивающихся до пола
"венецианских" окон.
Впрочем, мода никак не связана со здравым смыслом. Как вышло, что
палладианство
активнее всего внедрилось на севере Европы - в Англии и России? Виллы,
перенесенные из
Венето в Эссекс и Петербургскую губернию, опять-таки напоминают хрущевские
заполярные
посадки кукурузы. В Британии широт, на которых находится Венето, нет вообще. В
большой
России такие параллели имеются, но - на Черном море, где палладианский стиль
законно
господствует в облике санатория "Металлург" и водолечебницы "Мацеста". Но какой
такой
прохлады алкали русские помещики на широтах Гренландии и Аляски? Если уж
заимствовать
архитектуру в Италии, то логичнее было бы копировать средневековые палаццо -
толстые
стены, крохотные окна. Однако логика имеет отношение лишь к самим конструкциям,
а не к
моде на них.
В Америке сам Джефферсон напоминал о Возрождении. Занимался сельским
хозяйством,
метеорологией, археологией, филологией, восстановил облик мамонта по ископаемым
костям,
составил словарь индейских диалектов. Внедрял республиканские принципы в
американское
общество и - палладианский стиль в американскую архитектуру, без обиняков
называя
Палладио "Библией". Об этих высказываниях можно не знать - достаточно взглянуть
на дом
Джефферсона в Вирджинии, названный итальянским именем Монтиселло,
спроектированный в
90-е годы XVIII века самим хозяином по образцу виллы "Ротонда".
В XIX веке палладианские фасады загородных домов были так популярны в
Штатах, что
Фенимор Купер жаловался: здания не отличить друг от друга. Мода сошла на нет
только
полстолетия назад, но и деловые кварталы американских городов успели стать
назойливо
палладианскими.
Огромно влияние Джефферсона, избранного в 1800 году президентом США, на
облик
американской столицы - при нем строился Капитолий, Белый дом, судебные здания,
менялась
Пенсильвания-авеню. Если есть в мире второй, после Виченцы, палладианский город
- это
Вашингтон. Точнее, он первый: потому что подлинный, исторический Палладио в
своем городе
пробовал и искал - в Вашингтоне же использовано уже найденное, отобранное,
проверенное
не только итальянской, но и британской, и уже своей американской практикой.
Вашингтон -
столица падладианства. А универсальность стиля такова, что житель Тамбовщины
может
представить себе Белый дом, пройдясь вокруг колхозного Дома культуры.
Прижизненная судьба Палладио сложилась тоже неплохо: в конце концов, он
получил в
свое распоряжение целый, и немалый, город. Но тяжелый комплекс непризнания
Венецией
тяготел над ним до смерти. С 70-х годов XVI века, то есть в последнее свое
десятилетие, он
именуется в венецианских документах "наш верный Андреа Палладио", но ни
общественных,
ни частных заказов в Венеции так и не получил. Победив посмертно планету, всю
жизнь мечтал
одолеть один город.
Палладио засыпал Венецию проектами и прошениями, получая неизменные отказы.
Патриции заказывали ему виллы - тут он обошел и Сансовино, и Санмикели - но не
городские дома. Венецианцы были, к счастью, консервативны и здравы - к счастью,
потому
что проекты Палладио, перейдя с бумаги в камень, загромоздили бы Большой канал,
не говоря
о каналах малых. Так же стоило бы возносить в венецианских церквах специальную
молитву за
неудачу проектов 50-60-х годов XX века Райта и Корбюзье, которые тоже
прицеливались
строить здесь.
Слава Богу, Палладио проиграл конкурс на мост Риальто: то, что он
предлагал, больше
всего напоминает плотину сталинской эпохи. И нынешнее-то сооружение победившего
в
конкурсе Андреа делла Понте кажется слишком монументальным для Венеции, но оно
хотя бы
оптически не перекрывает канал. Нет сомнения, что делла Понте уступает в таланте
своим
соперникам в борьбе за Риальто - Микеланджело, Сансовино, Санмикели, Палладио.
Но имена
и стоящие за ними дарования во все времена имели значение второстепенное по
сравнению с
отношениями между художником и властью: вспомнить, что ли, союз Лужков-Церетели.
Иногда такое во благо - но не в Москве, с ее несуразной палладианско-сочинской
эстетикой
Манежной площади. Получил отказ предложенный Палладио проект перестройки фасада
Дворца дожей и Пьяцетты - опять-таки слава Богу. В своих "Четырех книгах об
архитектуре"
он отказывает венецианской готике в изяществе и красоте - можно представить, как
распоясался бы он в городе.
Конечно, Венеция, как и весь мир, не избежала палладианства: ее ведущий
архитектор
XVII века Лонгена - ученик Скамоцци, то есть ученик ученика. И наконец, была
церковь -
единственный венецианский заказчик Палладио.
Ему все же удалось поработать здесь, оставив два фасада, которые доминируют
в
вечернем городе. Когда над лагуной непроглядно темнеет, глаз наблюдателя,
стоящего у воды
перед Дворцом дожей, режет одно пятно - Сан Джорджо Маджоре, мертвенно-белый
фасад
церкви.
Палладио строил храмовые фасады из похожего на мрамор истрийского
известняка,
который еще и отбеливался от солнца и воды. Белы и церковные интерьеры Палладио,
утверждавшего: "Из всех цветов ни один не подходит так для храма, как белый, -
благодаря
чистоте, напоминающей о жизни, угодной Богу".
Тем же вечером стоит перебраться на другую сторону Большого канала,
завернуть за
здание таможни на остром мысу, выйдя на набережную Неисцелимых вдоль широкого
канала
Джудекка (нет в мире лучшей вечерней прогулки), - и перед глазами встанет мощный
силуэт
храма Реденторе с таким же отбеленным фасадом.
Церковь Реденторе (Искупителя) - шедевр Палладио: компактная огромность.
Каждый
год в третью субботу июля через Джудекку наводится понтонный мост, к храму идут
венецианцы, вспоминая об избавлении города от чумы, служится благодарственная
месса, у
паперти продают билетики благотворительной беспроигрышной лотереи, от которой у
меня
осталась школьная линейка "Made in China". Канал заполняют лодки, катера, яхты,
по берегу
Джудекки на километр выстраиваются столы: в этот вечер положено есть на воде или
у воды.
Меню - водоплавающее: рыба, моллюски, ракообразные, в крайнем случае, утка. За
полчаса
до полуночи начинается сорокапятиминутный фейерверк, храм Реденторе ежесекундно
меняет
оттенки, осеняя разгульный праздник, - и живое величие Палладио неоспоримо.
Редкий гость заезжает теперь в Виченцу, а Венеция помогла Палладио
выбраться из
переулков Террафермы, да еще и умножиться, отразившись в водной тверди.
ШЛЕПАНЦЫ СВЯТОЙ УРСУЛЫ
Венеция поражала всех и всегда иной концепцией города. Идея рва с водой,
окружающего
городские стены, была здесь возведена в немыслимую степень, сделавшую стены
ненужными.
Растущие из воды дома, улицы-каналы, превращение глади в твердь - сообщают
городу и его
жителям сверхъестественные свойства. "В Венецыи лошадей и никакого скота нет,
также корет,
колясак, телег никаких нет, а саней и не знают", - писал в XVII веке стольник
П.Толстой, и
обратим внимание на завершение фразы: тут и недоумение, и зависть, и
неубедительная
попытка превосходства. Через столетия проходит в неизменном виде этот сгусток
чувств, в
наборе возможный лишь перед лицом непонятного иного. Как просто сказал о Венеции
Петрарка: mundus alter - "другой мир".
В Венеции все не так: площадь - не пьяцца, а кампо (пьяцца только одна -
Сан-Марко),
улица - не виа, а калье. О стены домов бьется вода, и дивно представлять, как
все здесь стоит
на сваях, что под одной только церковью Санта Мария делла Салюте миллион этих
столбов,
привезенных с Балкан. Непрочность основы - дна лагуны - сказывается во множестве
покосившихся зданий. В 1445 году один умелец взялся выпрямить колокольню Сан
Анджело
своим секретным способом: башня выпрямилась, но на следующий день рухнула, и
архитектор
по имени Аристотель Фьораванти сбежал в Москву, где построил Кремль.
Кривизна - знак Венеции. Потому и не пришелся ко двору одержимый симметрией
Палладио: заявленная верность природе оборачивается насилием над ней. А здесь
даже
площадь Сан-Марко - не прямоугольник, а трапеция.
Понимая чересчур энергичное вмешательство как порчу, венецианцы и не
вмешиваются.
Кривобок мой любимый дворец на Большом канале - палаццо Дарио, с розами
мраморных
медальонов по асимметричному фасаду, с четырьмя раструбами fumaioli - каминных
труб,
густым лесом встающих на картинах Карпаччо. Крива колокольня церкви Сан Барнаба,
под
которой пью утром кофе-макьято (macchiato - "запач
...Закладка в соц.сетях
