Жанр: Драма
Глухомань
...и наше вооружение? - усомнился я. - А может, ему проще у
наших генералов его купить?
- Нехорошо думаешь... - он оторвался от осетрины и погрозил мне
пальчиком. - Непатриотично думаешь о нашей славной армии. Это все глухомань
проклятая, ее мыслишки. Слетелись туда непризнанные политики и вас, наивных,
с толку сбивают.
- Ну, а в какой еще стране можно купить наше оружие? В странах НАТО,
что ли? Так они от своего не знают, куда деваться.
- В Грузии! - рявкнул мой собеседник. - В Грузии и Азербайджане!
Думаешь, они позабыли уроки, которые им преподнесла наша славная армия?
Не-ет, ничего они не забыли, ничего...
Признаться, очень мне захотелось треснуть его кулаком по физиономии,
как когда-то Спартака, но - сдержался. Ну, тресну, ну, выпущу пар, а чем
работяг своих кормить буду? Он же наверняка заказ на подствольные гранатки
другому отдаст. Да хоть за угощение в этой же самой неприметной точке
частнопита. Как бог свят, отдаст, а меня в милицию упечет и с работы
снимет...
И я - проглотил. Проглотил вместе с осетриной на вертеле, как последний
подонок. Вахтанг, наверно, с грустной горечью вздохнул на том свете...
А проглотив, спросил. Так, очень по-свойски:
- Ты в верхах вертишься, все знаешь. Скажи мне честно: будем с Чечней
воевать?
- Непременно, - жестко, едва ли не по складам сказал он. - С
сепаратизмом надо бороться огнем и мечом. Огнем и мечом!..
- Может, сначала все-таки поговорить с Дудаевым?
- Это еще зачем? Чтобы наобещал с три короба? Кавказцы - они хитрые.
Они заговаривать зубы умеют.
- Кому? Нашим генералам вроде Грачева? Так ему и я зубы заговорю, не
говоря уже о красноречивых кавказцах.
- Ты кончай эту демагогию, - зло сказал мой бывший сокурсник. - Получил
правительственный заказ? Вот и выполняй, пока этого решения не отменили. И
еще бутылку коньяка закажи. Армянского! Будем пить и говорить о бабах. И ни
слова больше о политике!
Я заказал, упирая на национальную принадлежность заказа. Официант с
готовностью ринулся исполнять, а я, грешен, не удержался:
- Когда, по твоему мнению, эта война возможна?
- Когда ты первую партию подствольных гранат выпу-стишь, - сказал он,
глазки прищурив.
И зубы при этом вперед выбросил. Как змея.
3
На душе у меня было тошно после этого ужина. Настолько, что я не стал
искать гостиницу, а пошел на вокзал и взял билет на первый же поезд в мою
родную Глухомань. Поезд оказался ползуще пассажирским, в мягкий или
плацкартный билетов уже не было, и я поехал общим. Мне досталась нижняя
боковая полка в последнем купе. Именно последнем, потому что служебное купе
проводницы оказалось у другого выхода из вагона. А народу было невпроворот:
на нижних полках сидели плечом к плечу, на вторых кое-где устраивалось и по
два человека. Шум, гам, повышенные тона, "ты меня уважаешь?..", детский
плач... Россия стронулась с мест насиженных с мешками, детьми, обидами и
узлами и снова, как в гражданскую, заметалась в поисках чего-то до крайности
насущного. То ли хлеба, то ли справедливости.
Как в гражданскую?.. Подумалось об этом случайно, в тесном вагонном
проходе подумалось, а, как говорится, "попало в цвет". Судя по разговорам и
намекам моего разлюбезного студенческого друга, у нашего порога стояла новая
гражданская война.
Что я знал о чеченцах? Да, в общем-то, ничего, не считая, разумеется,
Лермонтова: "Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал..." Но Ким в
Казахстане жил бок о бок с чеченцами, выселенными державной волей в степи уж
совершенно непонятно за какие провинности. Он дружил с их ребятишками, его
вместе с ними кормили за одним столом чем бог послал, но всегда - поровну. И
он утверждал, что честнее и надежнее друзей не бывает. Просто - не бывает, и
все.
- Если чеченец сказал "да", можешь быть уверен: он повторит это "да" и
на Страшном суде, - говорил он.
- На троих скинешься? - вдруг прервал мои размышления круто прокуренный
голос.
Я поднял голову. Надо мной заговорщицки склонился парень лет тридцати в
сильно потрепанном пиджачке и с еще более потрепанной физиономией
- А где возьмем-то? - спросил я.
- Да тут бабы специальные ездиют, - пояснил он. - Маленько переплатим,
только и делов. И ей хорошо, и нам приятно.
Скинулись. Прокуренный взял деньги, куда-то шустро исчез и вскоре
вернулся с бутылкой, одним стаканом и бородатым мужиком лет за пятьдесят.
- Этот - в доле, - сказал он. - Внес свои кровные. А проводница -
совмещает.
- Что совмещает? - спросил я довольно тупо, поскольку мысли мои еще не
вернулись в отведенное им природой стойло.
- Продажу паршивой водки с пьянством в вагоне.
- Грубо говоришь, - проворчал бородатый, сделавший вклад в общее
удовольствие. - Водка паршивой не бывает. Паршивыми бывают только людишки.
Он достал из сумки хлеб, соль и огурцы. Второй извлек из кармана три
сырые сардельки, а я честно признался:
- Ребята, закуской я не запасся, но зато с меня - бутылка, если нам не
хватит.
- Это даже лучше, - сказал прокуренный, наливая полстакана. - Тебе -
первому за доброе согласие.
Пили мы неспешно, но я бы не сказал, что с отменным удовольствием.
Что-то мне мешало, а что - понять не мог. Водка была явно разбавленной,
хмель в голову не ударял, а вот тяжесть - ударяла. Но я относил ее
возникновение на моральный счет дружеского ужина в ресторане, поскольку мои
партнеры крякали и похваливали.
- А водочка-то разбавленная, - сказал я.
- Ты во рту ее подольше катай, - посоветовал бородатый. - Она и
достанет в конце концов.
За второй порцией начались разговоры, как то у нас и водится. Говорили
в основном прокуренный и бородатый, а мне, признаться, было пока не до
разговоров. Паршиво мне было, если уж сказать откровенно. И водка тут не
помогала, а, как мне почему-то показалось, даже как бы содействовала.
- Дерьмократов ненавижу, - говорил тем временем бородатый. - Будет
сигнал - а он будет, точно говорю, что будет! - сам автомат возьму. И уж -
от души!
- А чем тебя демократы не устраивают? - довольно миролюбиво спросил
прокуренный. - От советской власти тебя избавили. Теперь куда хочешь, туда и
поезжай. Хоть в эту... Майами.
- А на какие шиши я туда поеду? Дерьмократы меня не от советской власти
избавили - она вон как была в нашей глухомани, так и осталась. Только что
вместо серпа с молотом у них теперь свечки в руках. Не-ет, друг, они меня от
работы избавили, а чем я семью кормить должен? Их обещаниями? Так от них с
души уж воротит.
- Друг, ты бутылку обещал? - спросил меня прокуренный. - Так дай денег,
я сбегаю.
Денег я дал, и он сбегал. И тут же, не садясь, разлил нам по половине
стакана, поскольку пили мы поочередно, а я - первым, как держатель основных
акций.
- Ну, будемте, - угрюмо сказал бородатый, когда до него дошла очередь
глотать. - Взятки лопатами гребут, во!.. - Он потер большим и указательным
пальцами, будто щупал ткань. - Всю торговлю чернозадым отдали. Всю!.. Куда
ни сунешься, везде - они. А о рынках вообще и разговору больше нет. Их
рынки, лиц кавказской национальности. И по-всюду. От Москвы до самых до
окраин. Это ж сколько стоило подмазать, от кого бумажка зависела. Это ж
страшно подумать, как Россию продают!
- Прямо на рынке? - спросил я, не удержавшись.
- Прямо на рынке! - агрессивно огрызнулся бородатый. - Ты смотри,
сколько дерут с нашего брата. Это ж уму страшно!
- А ты что же, прямо Россией с ними расплачиваешься? - поинтересовался
прокуренный.
- А ты со мной не шути, - с угрозой негромко сказал бородатый. - Не
шути, а то в тамбур выйдем...
- Шутить мне с тобой - интересу мало. А вот наливать тебе я больше не
буду. Ни глотка. Хоть до тамбура, хоть после тамбура.
- Ах вон как!.. - бородатый тяжело поднялся с места. - Ну-ка, выйдем.
Ну-ка, потолкуем.
Прокуренный, не вставая, ткнул его прямой ладонью в живот. Уж не знаю,
куда именно ткнул, а только бородатый захрипел и согнулся пополам, как
перочинный ножик.
- Валяй из вагона к чертовой матери, - тихо сказал прокуренный. - А то
я тебя так отделаю, что ты полгода в сторону баб глядеть не будешь. Не на
того ты нарвался, патриот. Вон, я сказал! Чтобы я тебя в нашем вагоне больше
не видел, понял?..
Бородатый мужик молча поднялся, взял свою торбу и, согнувшись, поплелся
к выходу, порой заходясь в кашле. Правда, пошел он не в сторону проводницы,
а в противоположную, чтобы перейти в другой вагон. Прокуренный победитель
плеснул мне в стакан, я выпил, он выпил после меня и зло сказал:
- Не выношу таких!..
- Где ты такому удару научился? - спросил я.
- Этому всю жизнь учатся, - с видимой неохотой сказал он. Потом добавил
вдруг: - Выйдем в тамбур? Перекурить.
Вышли в тамбур, который был совсем рядом, за запертой дверью второго
служебного купе.
- Сократили проводников, - сказал мой собутыльник. - Они теперь -
полупроводники: одна - на вагон.
Закурили. Парень помолчал, сосредоточенно разглядывая сигарету. Потом
сказал, вздохнув:
- Я спортом еще с пионеров увлекался. И не только увлекался, как все
ребята, а в кружок поступил. Сперва - самбо, а потом разрешили восточные
единоборства, и меня спортобщество рекомендовало туда. Ну, и я вскоре в
кружке этом стал отличником. И как-то на всесоюзных соревнованиях выиграл
золотую медаль среди юниоров.
Он вдруг замолчал, замкнулся. Долго молча курил, по-прежнему пристально
изучая огонек сигареты. Потом сказал:
- Деньги у тебя есть? Только - честно.
- На бутылку хватит, - сказал я, поняв, что самое главное в его
рассказе зазвучит только после очередной поллитровки.
И протянул прокуренному деньги.
Однако утолить свое жгучее желание тому было не суждено. Внезапно
открылась дверь тамбура, и передо мной предстал Маркелов. Глянул удивленно:
- Приветствую. Признаться, не ожидал.
Прокуренный попытался было куда-то шмыгнуть, но сегодня, как
выяснилось, не его был день.
- Ты куда намылился, Хромов? - строго пророкотал Маркелов. - Опять
червонцы сшибаешь с доверчивых пассажиров?
- Да нет, это... - прокуренный замялся и примолк.
- Вот "это" и верни.
Прокуренный нехотя вернул мне деньги, проворчал угрюмо:
- Должок за тобой, Маркелов. Уж как-нибудь сочтемся.
- Как-нибудь... - Маркелов почему-то вздохнул. - А теперь на следующей
станции слезешь вместе со своим напарником и поедешь в обратную сторону. И
если узнаю, что ты на этой ветке бомжуешь, милиции сообщу.
- Ладно, Маркелов, ладно... - свирепея, начал было прокуренный.
- Ладно, Хромов, тебе будет, если все исполнишь. А коли не исполнишь,
от решетки следующий раз не отвертишься.
Признаться, я с тревогой ожидал, что этот Хромов ткнет открытой ладонью
в живот Маркелову, как ткнул своему напарнику. И даже подвинулся, чтобы
перехватить удар. Но прокуренный насквозь Хромов опустил голову и покорно
юркнул в вагон.
- Ты с вещами?
- Нет. Я - из командировки.
- Пошли в служебное купе.
И пошел впереди, служебным ключом открывая двери. Миновали еще один
общий, потом - плацкартный, зашли в тихий купейный, и здесь Маркелов тем же
ключом открыл дверь двухместного служебного купе.
- Выбирай любую полку. Чайку попьем?
И вышел, не ожидая моего ответа.
Я только успел снять свое командировочное кожаное пальто, как он
вернулся. Погладил ладонью итальянской выделки кожу, усмехнулся:
- Вот на это пальтишко они и клюнули.
Я понял, что он говорит о моих собутыльниках, но спросил о том, что
меня удивило:
- Знаком с этим прокуренным?
- Он не прокуренный, у него глотка не тем спиртом обожжена. Еле
откачали. А вообще-то знаком, он у меня работал на прежней службе. Пьяница и
бездельник на порядок больше всех остальных. Ну, я его и уволил.
- Поэтому он про должок и помянул?
- Не поэтому... - Маркелов смущенно улыбнулся, хотя смущение никак не
соответствовало его вечно хмурой физиономии. - Жену я у него увел. Хорошая
женщина, с ребенком. Уж очень он над ними куражился. Как выпьет, так и
куражится.
Вошла проводница со стаканами, чайником и сахаром.
- Если чего еще понадобится...
- Понадобится - скажем. - Маркелов дождался, пока она выйдет, начал
разливать чай. - Между прочим, ты его мог и в Глухомани видеть. Он неплохим
был спортсменом, в спортлагере у Спартака Ивановича занимался. Обещал, как
говорится, но спился.
Опять гладиатор со своим лагерем. Это становилось уже чем-то
навязчивым.
Я думал об этой странности, а Маркелов неторопливо и обстоятельно пил
чай, ожидая, когда я заговорю. Потом, видимо, молчать ему надоело, потому
что спросил вдруг:
- Знаешь, кто русского человека пить приучил? Наша родная советская
власть.
- Все мы на нее валим. Тебе не кажется?
- Кажется то, чего нет. А что есть, то казаться не может. В день
объявления войны Германии в августе четырнадцатого царь Николай ввел сухой
закон. А мы - фронтовые сто грамм. И отменила этот царский сухой закон
советская власть, когда правительство дилетантов не смогло свести концы с
концами в еще не разграбленной, не погубленной до конца стране. Это, так
сказать, фактор экономический.
- А что же может быть сильнее факторов экономиче-ских?
- Грех, - сказал Маркелов.
Сказал, как обронил. С весомым стуком.
- Разве тебе в школе не объясняли, что грех - церковное понятие, чтобы
темный народ запугивать?
Глупо я пошутил. Прямо скажем.
- Народ другим запугивали, куда как более страшным, - спокойно,
задумчиво даже продолжал Маркелов. - Надо было не просто страх в душах
людских поселить - надо было совесть убить. А грех - единица измерения
совести. Ее пограничный столб. Снесли столбы и - простор! Гуляй, ребята, все
дозволено. Пить - на здоровье, украсть - да бога ради, девчонку несчастную
обмануть - ну и молодец парень. И ведь это все - только начало, только
первые ро-сточки того ядовитого, что в душе без внутреннего закона расцвесть
способно. Чайку налить?
Налил мне чаю, не ожидая ответа. Отхлебнул, сказал:
- Это - что одной, так сказать, отдельно взятой души касается. А чтоб
всех разом опустить до уровня полной бездуховности, что надо сделать? А надо
народную нравственность загадить во имя построения общества невиданной
справедливости. И ведь - загадили.
- Это ты насчет повального разрушения церквей?
- Вера - свобода совести твоей, твой выбор. Нравственностью она не
занимается.
- Загадками заговорил, Маркелов.
- Какие уж тут загадки... - Маркелов невесело вздохнул. -
Нравственность не на веру в Бога опирается, а на семью.
- Да понял я все.
- Ничего ты не понял, потому что мозги у тебя отравлены, - отрезал он.
- Семья маленькому без всяких лекций пример свой собственный в душу
вкладывает. Пил отец - и сын будет пить, бил мать при нем - и он свою жену
колотить будет, ругался непотребно - и сын ругаться будет. Тут прямая
зависимость, потому что нет и не может быть для ребенка примера выше, чем
его родители. И тут никакие красные галстуки, никакие комсомольские
посиделки ничего уже сделать не могут.
- Ты, стало быть, общественное влияние ни во что ставишь?
- Это все - нитки. У нас - красные, у немецких фаши-стов - коричневые,
у Пол Пота - черные с кровавым отливом. И все эти нитки на шпульку
наматываются в душе твоей. И если шпулька такая заложена - ты женщину
никогда не ударишь, при детях не выругаешься и голодному кусок хлеба
протянешь. Какие бы нитки на душу твою ни наматывали, ты всегда так
поступишь, как твои родные поступали.
- Да какая там шпулька, Маркелов! Страхом эта шпулька твоя называется.
Перед властями, перед обществом, перед Церковью.
- Я тебе о нравственности толкую, а ты - о терроре!
- Я не о терроре, я...
Тут уж взял старт бестолковый русский спор не по существу, а по
терминологии. И с этим спором мы и прибыли в нашу Глухомань.
Я так заспорился, что, только явившись домой, вспомнил, что ничего не
привез Танечке из поездки. А всегда что-нибудь да привозил. Какой-либо
пустячок, и ей было приятно и очень радостно. А тут - забыл. Бормотал что-то
о внезапной надобности немедленно выехать в Глухомань, хотя Танечке куда
важнее было само мое прибытие как таковое. Это для нее и было главным
подарком.
О глубинной причине своей забывчивости я ей ничего не сказал. Впрочем,
у меня было время подумать, и я - подумал. И решил пока о своих
предположениях помалкивать - даже Киму ничего не говорить. Почему, спросите?
Да потому, что наше телевидение, равно как и наша пресса, об этом
помалкивало. Да, шла весьма агрессивная болтовня об опасной тенденции
чеченцев к изоляции от России вплоть до отделения, но то была только
болтовня. Телетреп, за которым ничего пока не проглядывалось, и я решил, что
не имею права сеять неразумное и недоброе, хотя для России и вечное. Судя по
ее истории.
А тут и впрямь ко мне понаехали комиссии, имеющие целью
переоборудование винтовочного производства в автоматическую линию по
производству подствольных гранат, а вместо патронов калибра 7,62 уже стали
поступать станки для выпуска патронов, предназначенных для автоматов. И все
делалось непривычно споро, продуманно и весьма энергично.
Это оживление моего полудохлого производства несло на себе ясный
отпечаток подготовки к полномасштабной военной операции. Завод мой бурлил,
работяги не скрывали радости по поводу завтрашних регулярных зарплат и даже,
что вполне возможно, премиальных, напрямую связывая собственные получки с
грядущей войной в Чечне. Они - связывали, а я - помалкивал. Вот какой
камуфлет вдруг произошел в моем сознании. Сам себя стал уговаривать, что это
внезапное возрождение чрезвычайно выгодно моему предприятию, а значит, и
мне, и всей нашей Глухомани. И даже в том себя почти уговорил, что для нас
это вообще чуть ли не единственный путь к взрыву экономиче-ской
деятельности, инъекция от спячки и растерянности и вообще - благо, за
которое надо поклониться мудрым дядям из правительства.
И наступил момент, который, как мне показалось, очень даже оправдывал
мое полное невмешательство. В прессе все чаще замелькали статьи о
необходимости переговоров с чеченскими лидерами, правда, ни газеты, ни
телевидение особенно не выделяли, с какими именно. То ли с родными нам
вчерашними, то ли с пугающими нас завтрашними. Первых представлял Завгаев,
вторых - Герой Советского Союза генерал-лейтенант Дудаев. И аккурат в этот
бурный спор внезапно вмешался военный министр Грачев, бодро заявивший с
телеэкрана, что для разгрома дудаевцев нужен "десантный полк, и два часа
делов".
Это заявление самого главного вояки современной демократической России
вселило невероятную решимость в сторонников, мягко говоря, дальнейшего
развития всего военно-промышленного комплекса, который загибался ввиду нашей
подчеркнуто мирной политики. Мы и из Европы все войска повывели, и из
Афганистана ушли, оставив там тысячи могил, и с НАТО сели за один стол,
чтобы потолковать по душам, и очень многим, прямо скажем, это не нравилось,
потому что мы уже привыкли выпускать десятки тысяч танков и миллионы единиц
разнообразного стрелкового оружия. А вот делать современные автомобили,
телевизоры или хотя бы кухонные комбайны так и не научились, и на поле
конкурентной борьбы нас ожидал полный конфуз. Зато на иных полях мы могли
вволю потратить патронов и снарядов, наломать автоматов и спалить пару тысяч
танков. И вновь оживившиеся ура-патриоты на каждом углу орали, что это-де и
есть пресловутый "особый путь" России.
Так я себе представлял тогда вдруг вспыхнувшую античеченскую истерию. В
этом проглядывала, как я сейчас понимаю, наивная попытка объяснить самому
себе необходимость того, на что военный министр потребовал "десантный полк,
и два часа делов". Я ведь был прежде всего промышленным "генералом", а не
директором по выпуску макарон. Отрезвление пришло значительно позже, а
похмелье оказалось весьма тяжелым не столько даже для меня, сколько для всей
нашей российской глухомани.
Впрочем, меня и в те времена пытались образумить, но я получил новые
станки, заказ, гарантированную оплату труда и даже некоторое расширение
производства. Холодный душ вылил на меня профессор Иван Федорович. Танечкин
бесквартирный дед.
Это случилось во время нашего традиционного похода в гости к ее
родителям. Они всегда искренне радовались нам, готовились, угощали, чем
только могли при обезумевших ценах, ну и, естественно, мужчины давили
бутылочку, которую я приносил с собой. А пока мать и дочь накрывали на стол,
Павел Николаевич принимал меня в своем кабинетике. То бишь в бывшей комнатке
Танечки.
- Кавказ совсем распоясался, - ворчал он, строго сдвинув брови. - Это
же нарушение всех международных норм! Все народы Кавказа в свое время
принесли присягу русскому царю, а мы, современная Россия, являемся
правопреемниками...
- Все знания ныне черпают в колодцах, - туманно сказал профессор. - А
это, заметьте, самые точные знания, потому что их можно пощупать руками. И
тут уж все зависит от того, что выроешь, то есть от места, где вздумалось
этот колодец копать.
- Не понял я ваших намеков, Иван Федорович, - недовольно заметил мой
тесть.
- Это не намеки, это - аллегория, Павел. Ну, к примеру, вздумалось
болгарину копать колодец. Копал он, копал и выкопал... гробницу фракийских
царей. Уже ограбленную в древности, но - с абсолютно целыми фресками на
стенах. А некий итальянец в поисках воды дорылся до мраморной статуи Венеры.
А чеченцы в подобных случаях знаете что чаще всего находят? Нефть. Нефть,
которую можно черпать ведрами без всяких насосов.
- Что-то я опять недопонял... - вздохнул Павел Николаевич. - Где, как
говорится, именье, а где - вода.
- Да в том-то и дело, что не вода, Павел, - вздохнул и профессор. -
Нефть, а не вода. И рыночная цена этой неф-ти сегодня в наших глазах
многократно превышает культурную и историческую ценность как фракийской
гробницы, так и мраморной Венеры. И если наша чеченофобия снизу подпирается
базарными отношениями, то в высоких кабинетах она отчетливо попахивает
нефтью.
- Однако о нефти что-то все помалкивают, - сказал я. - Даже пресса
демократической ориентации.
- Так ведь для нас понятие демократии - партийное, а не
мировоззренческое. Так именуют себя сторонники реформ, не более того. К
примеру, приватизация, проведенная демократом Чубайсом, столь же далека от
демократии, как Лондонский или, там, Парижский банк от советской сберкассы.
- Вы полагаете, что надо было поступать по-иному?
- Полагаю. Демократическая приватизация должна была бы начаться с
частной собственности на землю, системы ипотечных банков, прав на
куплю-продажу, заем и наследство. А государственная промышленность могла и
подождать: это должно было стать ее стратегическим резервом, посредством
которого она могла бы сдержать масштабную спекуляцию землей. Так поступили
Польша, Венгрия и другие страны с демократическими традициями, которых наша
страна не имеет в силу чисто исторических причин.
- Каких еще причин? - угрюмо спросил Павел Николаевич: ему очень не
нравился этот разговор. - А советская власть, по-вашему, не демократия, что
ли?
- Демократия при советской власти - иллюзия... - Иван Федорович
помолчал и неожиданно улыбнулся. - Иллюзии - типично русское явление,
несмотря на иностранное его обозначение. Одно из понятий этого латинского
слова удивительно соответствует русской психологии - "необоснованная
надежда, несбыточная мечта..."
Я как-то запамятовал о Киме, но не потому, что наши отношения стали
прохладнее хотя бы на десятую долю градуса. И он навестил меня сразу же в
день моего возвращения в Глухомань, и мы с Танечкой регулярно у них
появлялись. Просто я был угнетен собственным раздвоением личности, и это
непривычное состояние так тяготило меня, что я сначала сам должен был в нем
разобраться. Иван Федорович соединил обе половинки моего "я" довольно
быстро, привычные приоритеты - а именно их смещение и вызывает то, что мы
чаще всего именуем "раздвоением личности", - вернулись на свои места, я
вздохнул с облегчением и уже смотрел телевидение глазами, а не ушами.
Русскими глазами управляют русские уши, замечали? Происходит некая
аберрация зрения, при которой то, что мы видим, нами воспринимается
практически без эмоций. Ну, показали еще десять трупов, мы крякнули и
закусили, а наши дамы поохали и побежали на кухню, чтобы картошка не
подгорела. Сбитый на улице несчастный зевака собирает толпу, которая с
бесчувственным любопытством глазеет на него, пока его не увезут, мешая
милиции и "скорой помощи". Разве не так?
Увы.
Зато если по телевидению вам расскажут - ничего при этом не показывая -
о том, что некий господин Б. перевел в заграничные банки два миллиона
долларов, об этом будут судачить долго и с удовольствием. И звонить
друзьям-приятелям:
- Ты слышал по телевизору?
Разве не так?
По телевизору надо видеть, а не слышать: для этого, собственно, его и
изобрели. Но нас куда больше привлекает то, о чем говорят. "Слыхал?.." -
любимейший русский вопрос. Суды, адвокаты, свидетели, доказательства всякие
- это все малоинтересно для нашего брата-глухоманца. Ему важно услышать.
Желательно - со
...Закладка в соц.сетях
