Жанр: Драма
Глухомань
...ваться, стали куда больше путать, чем разъяснять. "Правда"
давила на достижения социализма, "Советская Россия" ударилась в ностальгию
по вековому величию России, называя нас чуть ли не мессианским народом, а
всеми любимый "Труд" доказывал, что все наши социальные блага не завоеваны,
как на Западе, а пожалованы, как на Востоке, а потому и легко отбираемы. К
новым демократам, во главе которых вскоре обозначился Ельцин, Глухомань не
очень-то тянулась, а многие были просто убеждены, что в их лице мы имеем
дело с прозападной агентурой. Мы до крика спорили решительно по всем
поводам, и при этом привычно ждали, что же в конце-то концов скажет Москва.
Жизнь дорожала, поскольку, во-первых, рубль падал, а во-вторых,
магазины пустели. Нефтяная колбаса кончалась, и мы опять начали заглядывать
в райисполком с портфелями. Правда, сухой закон тихо-тихо отдал концы, но
какие-то ловкие ребята быстренько наладили как производство, так и продажу
пойла на техническом спирте. В старых бутылках, но с новыми этикетками.
А я женился. Свидетелями при регистрации были Ким и подружка моей
Танечки. Родители моей юной жены, а она у них единственная, ждали нас дома,
где мы и отпраздновали нашу свадьбу.
И тогда подарил Танечке паричок.
- Мне его вручили на Кубе. Для любимой жены.
Это случилось прямо после регистрации, по выходе из казенного дома.
Танечка невероятно обрадовалась, хотела срочно его напялить, но афганцы ее
отговорили:
- Плохая примета. Сначала надо свадьбу отпировать.
На свадебном пиршестве еще один родственник оказался. Профессор из
областного университета Иван Федорович. Они с отцом Танечки Павлом
Николаевичем сидели в кабинете (в котором до замужества проживала моя жена)
и яростно спорили, когда Танечка ввела меня туда, представила и тотчас же
удалилась. А я пробормотал что-то из репертуара входящего и скромно уселся в
сторонке.
Я не прислушивался, о чем они там спорят, и правильно делал, что не
вникал. Они спорили всегда и по любому поводу по той причине, что им долго
приходилось молчать до державного разрешения говорить о чем угодно. Ну, а
поскольку Танечкин дед был, так сказать, подпольным диссидентом, а отец -
подпольным сталинистом, то искры яростно летели во все стороны, но куда
больше - в сторону отставного штабиста. Тайный диссидент был весьма плотно
нафарширован историческими фактами и примерами.
- Как вы можете?.. - с ужасом повторял Павел Николаевич, почему-то
испуганно оглядываясь по сторонам. - Нет, как вы смеете так...
Это оставалось единственным аргументом для угнетенного открытиями
отставника. Когда ему делалось совсем невмоготу, он шел в Глухоманский
комитет ветеранов, где и отводил душу в приятных восторгах по поводу
военного гения Сталина.
Неизвестно, как бы дальше развивался спор, если бы не вошла Мария
Ивановна и не пригласила нас к столу.
Признаться, я чуточку побаивался знакомства с родителями Танечки.
Точнее сказать, не столько побаивался, сколько стеснялся: я был на добрый
десяток старше ее и даже начал лысеть. К счастью, с висков.
Как говорится, абзац для размышления.
Мама моей дивно юной жены Мария Ивановна, фельд-шер, продолжающая много
и с удовольствием работать, оказалась человеком заботливым, тихим, скромным,
словом, дочь - только в будущем, когда подрастет. Она была счастлива, что ее
Танечка наконец-то вышла замуж, как потом выяснилось в разговорах, по первой
большой любви. Это умиляло почтенную и хозяйственную тещу мою, а меня
растрогало и - обязало. Я даже клятву, помнится, себе тогда дал, что
никогда, ни при каких обстоятельствах не предам своей Танечки, всегда так
вовремя и так тактично приходившей на помощь, о которой я даже не просил, но
- нуждался, как в глотке свежей воды. А подполковник в отставке Павел
Николаевич был штабистом со всем свойственным штабистам всего мира
добродушным занудством. Он нигде не работал, выйдя в отставку, поскольку
совершенно серьезно полагал, что отныне достоин только полного отдыха. И
если с Марией Ивановной я никогда не спорил, то с ее супругом споры
возникали постоянно, стоило ему появиться в дверях собственной персоной.
- Не туда катимся.
- Что катимся - это точно подмечено.
- Россия без власти - знаем, что это такое. Это сытая Европа не знает,
а мы, русские, хлебнули горячего до слез.
Впрямую - вопрос-ответ - подобный разговор напоминал пинг-понг как по
форме, так и по содержанию. Но я терпел, хотя мне сильно хотелось хотя бы
раз швырнуть мячик поперек этого пинг-понга. Терпел из-за Танечки.
- Порядок! - Он молитвенно складывал на груди руки. - Россия строгого
руля требует.
- Нарулили уже. Достаточно.
- Не скажи, - он упрямо качает бритой головой, то и дело путая систему
обращения ко мне: то семейное "ты", то вдруг официальное "вы". - Веру забыли
православную. Да еще и опоганили. Меня не крестили - испугались.
Отца-середняка сход постановил кулаком считать, потому что у него две
коровенки, как на грех, оказалось... Ну и выселили нас. В Тюмень. Холодища!
Поверишь ли, до сей поры мерзну: мы же из Курской губернии. Ну, а крестить
не положено, неприятностей не оберешься, потому что уполномоченный два раза
в месяц твое поведение проверяет. Но я этот пробел теперь успешно
ликвидировал. И сам крестился, и Марию свою креститься уговорил.
Он замолчал, рассчитывая на то, что удочку забросил и теперь надо
просто ждать, когда я клюну. Но я не клюнул. Уж очень меня раздражало, когда
по телевидению показывали вчерашних принципиальных атеистов со свечечками в
руках и с постным маслицем на ликах. Поэтому молчал, и его наживка зря мокла
в нашем суховатом разговоре.
- Ты бы крестился, а? - наконец как-то нерешительно спросил он. - И
Танечку бы уговорил. Православная вера - народа нашего вера исстари.
Исконная, можно сказать.
- До народа нам еще дорасти надо, потому что мы - пока еще толпа, а не
народ. Завтра завопит кто-нибудь "Бей жидов, спасай Россию!", и ведь побегут
спасатели. С дрекольем.
- Ну уж вы скажете...
- Побегут, Павел Николаевич, не извольте сомневаться. Как жителей
Кавказа называет наша уважаемая пресса? "Лица кавказской национальности",
слышали поди. А это - первый звоночек тоски по самому простейшему
самоутверждению. Самоутверждению через национализм. Ни в одной стране не
побегут, а у нас - с восторгом.
- Так евреи, как бы сказать... - Он мучительно вздохнул. - Революцию
вон устроили, царя убили.
- Да ну? Сколько же в твоей парторганизации евреев?
- Да вроде двое.
- Так кто же революцию устраивал? Или запамятовал свой разговор с
ученым гостем?
Вздохнул мой пенсионный тестюшка. Покачал головой и переменил разговор:
- Священник проповедь читал, что мы, русские, народ, Богом избранный.
- Выделил он, значит, нас?
- Так выходит.
- И ярмо это мы до сей поры на себе носим. Все вместе и каждый в
отдельности. Выделил Господь нас из всех народов, ничего не скажешь. Только
- в другую сторону.
Распыхтелись мы оба. Самое время - абзац для перекура.
- Напрасно куришь, - вздыхал тесть. - Здоровью вред колоссальный.
- Это точно.
Вот так, бывало, и калякали, пока дамы наши нам ужин готовили. Павел
Николаевич был человеком любознательным, но, кроме уставов, наставлений да
газеты "Красная звезда", похоже, ничего не читал. Для нашей Глухомани это
нормальное явление: мы - самая читающая страна в мире только по сводкам
Госкомстата.
Видит Бог, трудно мне было терпеть его благоглупости еще и потому, что
мое, так сказать, производственное положение оказалось настолько неясным,
что я каждый день звонил в область с одним-единственным вопросом: что мне
делать с моими патронами и винтовками калибра 7,62? И каждый день получал
ответ, что Москве виднее. Меня это не устраивало, и я в конце концов
испросил дозволения лично явиться в Москву. Я рассчитывал на старого
приятеля, который мог хоть что-то мне посоветовать. Конверсии я побаивался,
поскольку на моем оборудовании никакую кастрюльку не отутюжишь, да и переход
на малокалиберные патроны мне никак не подходил по тем же причинам. Поэтому
спецпроизводство - да еще с нескорректированными планами - меня никоим
образом устроить не могло, и чем я буду платить завтра зарплату рабочим,
оставалось вопросом открытым.
Ким вырастил в своих парниках ранние помидоры, огурцы и то, что
покойный Вахтанг называл зеленью. Торговать на рынке ему почему-то не
хотелось, но он довольно скоро сбыл все оптом в дома отдыха и рестораны и
оказался с хорошей прибылью.
- Мы - огородники, - с гордостью говорил он. - Лучшие в мире
огородники.
Во всяком случае, ему было и чем платить своим рабочим, и на что
покупать прикорм для скотины, и он очень этому радовался. А у меня был
полный абзац, и я ходил с хмурой физиономией.
2
Пока в Москве согласовывали мой приезд и, возможно, свои гибкие
вопросы, приехали наши афганцы. Андрей получил еще один орден, Федор -
медаль "За отвагу". А с ними - некий Валера. Он оказался без орденов и
медалей, но столь угрожающе решительного вида, что это возмещало отсутствие
боевых наград. Особенно в наши неопределенные дни. Тут мне и пришел
официальный вызов из министерства.
А вскоре так получилось, что прибывшим ребятам позарез необходимо было
в Москву. В совет ветеранов-афганцев по каким-то неотложным делам. И мы
решили ехать вместе.
Однако не вышло. Утром в день отъезда, когда уж и билеты были взяты, и
отдельное купе нам обещали, - звонок из Москвы. Из моей главной конторы:
- Вызов отменяется. Срочно запускай серию караульных карабинов.
- А чем я расплачусь с работягами? Этими карабинами, что ли?
- Делай, что велено.
И - трубку на рычаг. Мы - страна рычащих приказов, а не спокойных
распоряжений, все правильно. Все правильно, только я очень огорчился, что
ребята уехали без меня.
Делать было нечего: рычащий приказ не подлежит у нас никаким
обсуждениям, хоть и чужд всякой логике. Я вызвал Херсона Петровича, сказал о
распоряжении сверху, а он задал мне тот же вопрос:
- А оплата? Это же - сверх программы.
- Потом разберемся.
- В план включат или спецзаказом оформят?
- Да нам-то какая разница?
Херсон Петрович пожал плечами и ушел. И с чего это я взбеленился вдруг,
сам не понимаю. Что-то защемило в груди, а что именно, было непонятно. И я -
злился.
Пока не позвонил Спартак.
- Радио слышал?
- Нет. Что там?
- Нетелефонный разговор. Однако - срочный. Я заеду.
- Прямо сейчас?
- Прямо к телевизору. По которому "Лебединое озеро" передают. Ты все
понял?
- Помер кто-нибудь?
- Похоже, что мы с тобой. Я позвоню.
И трубку положил.
Вы все поняли? А я - многое. У нас если кто из вождей переселялся в
лучший из миров, всегда шло "Лебединое озеро". Всенепременнейше. Такое,
стало быть, музыкальное сопровождение. Хотел было я его по телевизору
послушать, но тут в цех вызвали. В стреляющий.
Возле него меня ждал Херсон Петрович. Весьма озабоченный.
- Горбачев арестован в Форосе. В Москву ввели танки.
- Как?!
- Переворот. Поэтому нам и приказали изготовить партию конвойных
карабинов. Неплохо, да?
Слухи росли и ширились, но толком никто ничего не знал. Говорили, что в
Москву вошли танки верных коммунистам частей, что Ельцин окопался в Белом
доме и призвал всех граждан бороться за демократию, что в Москве уже строят
баррикады, что...
Словом, завод у меня не работал. Все собирались кучками, никто ни черта
не делал, только бесконечно перекуривали и спорили до хрипоты. Я
поинтересовался у Херсона, что же будет с заказом на карабины, но он меня
успокоил:
- Пилят во всех слесарках. В основном макаронники.
- Что пилят?
- Стволы укорачивают.
- А мушки? - Я несколько растерялся, поскольку Херсон стреляющее оружие
превращал в дубины с прикладами. - А отстрел?
А он усмехнулся:
- Ты что, и вправду конвойные карабины выпускать вздумал? Тогда пиши
письменный приказ, я такой позор делить с тобой не согласен.
- Но ведь есть же распоряжение...
- Устное, - подчеркнул он. - А устное в дело не подошьешь. Победят они
- приварим и мушки, а не победят, так нас никто и не осудит. Только, думаю,
не победят.
- Почему так думаешь?
- Потому что не хочу. И ты - не хочешь. И никто не хочет, даже Спартак
Иванович. А если вся русская Глухомань не хочет, то ничего у них и не
выйдет. Так что обождем. Мы ждать - привычные.
В полдень, то ли решившись, то ли проспавшись, местные поклонники
кондового коммунизма вышли на митинг с криками, проклятиями и плакатами.
Самое любопытное заключалось в том, что их вежливо оттеснила милиция с
площадки перед горсоветом в сквер, который и окружила почти со всех сторон.
Это было явным вызовом москов-ским событиям, танкам на улицах и самому
ге-ка-че-пе (дурацкое словосочетание, надо сказать). Я удивился
спартаковской решимости и тут же ему отзвонил.
- А что? - он усмехнулся. - Милиция очистила проезжую часть
автомагистрали. Как считаешь, в рамках такое решение?
- Это как кто посмотрит.
- Вместе посмотрим, не возражаешь?
- На что, собственно?
- На лица. Не возражаешь? Ну, тогда жди.
Я быстренько свернул свое присутствие на рабочем ме-сте и пошел домой
ждать Спартака с его странными намеками и соответственно - включать
телевизор.
Однако вместо телевизора я включил газовую плиту и стал жарить
картошку, поскольку получил соответствующее распоряжение от Танечки. А пока
жарил, пришел Спартак.
- С ге-ка-че-пе вас! - сказал он вместо приветствия.
- Фрондируешь, секретарь?
- Да что ты, разве я осмелюсь, - усмехнулся он и начал выгружать из
портфеля райкомовские гостинцы. - Татьяна дома?
- На работе.
- Я свою тоже с работы не потревожил. Так что - муж-ской разговор. Как
говорится, без баб-с.
Ненавижу я это банно-мужицкое выражение, а тогда почему-то промолчал.
Ге-ка-че-пе подействовало, что ли. Или то, что у Спартака глаза были уж
очень веселые.
- Ты за кого? - спросил он. - За большевиков или за коммунистов?
Вопрос был прямехонько из фильма "Чапаев", а потому я и ответил
соответственно Василию Ивановичу:
- Я - за Интернационал.
- Молодец, - сказал Спартак. - Ситуация такая, что подобные вопросы
пока следует решать без... дам, поскольку ответ на него может прозвучать
преждевременно.
- Преждевременно?
- Именно. Шуруй насчет картошечки, а остальное я знаю, где лежит.
Когда я вернулся со скворчащей сковородкой, Спартак уже накрыл на стол,
откупорил коньяк и теперь возился у телевизора.
- Наливай пока. Сейчас вся эта гоп-компания должна появиться.
- Какая гоп-компания? - наивно спросил я.
- Вечно вчерашних, - буркнул он. - Есть такая порода. Жмется вокруг
антрацита, а пользы от нее ни на грош. Только антрациту тепло людям отдавать
мешает.
Эта порода и впрямь появилась, едва мы по паре рюмок опрокинули. Дальше
мы уже слушали, хотя больше смотрели. И было на что смотреть: руки у
вице-президента Янаева, возглавившего ГКЧП, тряслись, как у запойного
алкоголика. Мелко, жалко и безостановочно.
- На руки посмотри.
- И хочется, и колется, и ручонки со страху трясутся. - Спартак зло
рассмеялся, но вдруг оборвал смех. - Ты никаких глупостей не успел
натворить?
- От глупостей меня мой Херсон Петрович спас, - признался я. -
Приказали мне партию карабинов выпустить, но Херсон через цеха проводить их
не стал, а велел слесарям вручную винтовки укорачивать до карабинного
стандарта.
- Я тебе эту работенку оплачу, - сказал Спартак, не отрываясь от
телеэкрана. - Через Юрия Денисовича.
- Это который...
- Не спорь, мужик дельный. И про карабинчики не проболтается. - Спартак
поднял рюмку, чокнулся с телевизором. - Тост созрел. За дураков, которые нам
строить и жить помогают.
И опрокинул в рот полную рюмку.
Спартак обладал если не интуицией, то - нюхом, как у охотничьей собаки.
Вскоре после демонстрации трясущихся рук все и закончилось, правда, не без
крови, поскольку при попытке штурма Белого дома погибли трое ребят. Но это
там, в столице, а в Глухомани нашей решительно ничего не произошло, не
считая, конечно, тайного пиления винтовочных стволов. Мне было совестно, но
с помощью Херсона Петровича этот позор остался между нами. А вот карабинчики
после пристрелки пришлось-таки уступить Юрию Денисовичу.
А потом и наши афганцы вернулись целыми и невредимыми на "жигуленке",
который Андрею подарили за мужество и инициативу, проявленную им при штурме
Белого дома. В чем она заключалась, я не знаю (Андрей был не из
разговорчивых), но Федор намекнул, что за доброе дело. С Андреем и Федором
вернулся и Валера, решивший обосноваться вместе с боевыми друзьями, и я
собрал их у себя.
Хороший был вечерок...
Москва праздновала победу с восторгом, искренностью и давно забытым
всеобщим ощущением счастья. Гекачеписты сидели в кутузках, ходили на допросы
с заломанными за спину руками, солдаты и офицеры сияли улыбками и первыми
норовили протянуть руку. Старики тоже разыгрывали полное удовольствие, хотя
глаза у многих оставались колючими. Оно и понятно: рухнул их мир, в котором
у них была своя кормушка. И даже вечно хмурая московская милиция всю
последующую неделю никого и ни за что старалась не штрафовать.
Об этом, перебивая друг друга, рассказывали нам наши афганцы, и я
впервые пожалел, что мое московское начальство вдруг отменило уже
согласованную командировку. Пожалел потому, что невероятно завидовал нашим
гостям-афганцам, пережившим, может быть, лучшие часы своей жизни. Они
гордились этими часами, а мы гордились ими, а меня среди них не было, и... И
я - завидовал им. Сейчас бы я тоже перебивал, впихивая собственные
воспоминания в общий разговор, и Танечка гордилась бы мной.
В Москве ребята раздобыли умопомрачительный платок и столь же
умопомрачительную кофточку. И шепнули:
- Это - Тане от тебя, крестный. Отдашь, когда уйдем.
И я преподнес эти подарки, когда они ушли. А Танечка вдруг стала
пунцовой настолько, что в этой вдруг прилившей к щекам крови засветилось
нечто, доселе меня не освещавшее. Какой-то мощный светильник вспыхнул в моей
рыжей женушке, а по полыхающим щекам скатилось две слезинки. И я очень
удивился:
- Не понравилось?
- Глупый. Мне же первый раз в жизни сделали подарок, потому что твой
паричок не считается. Он - свадебный подарок, а чтоб так, ни с того ни с
сего... В первый раз! И я такая счастливая, такая счастливая, что слезы -
они сами собой.
Вот тогда, только тогда я понял, как я люблю свою Танечку. Я понял, что
такое - любить человека.
Любовь - это не желание. Это нечто большее и необъяснимое. Это -
ощущение, что в вас поселилось иное существо. Поселилось и проросло во всем
вашем существе. Навсегда проросло, и отныне вы - неразделимы, как сиам-ские
близнецы. Для того чтобы кончилась ваша любовь, одного из вас просто
придется убить.
Почему я тогда подумал именно об этом?!
Наконец-то министерства начали работать. Их трудяги были настроены
невероятно активно в борьбе за все реформы разом, и мне удалось заручиться
приказом, что в недалеком будущем на моем спецпредприятии будет налажен
выпуск патронов для автоматов, а позже - и самих автоматов. Что я буду
предусмотрен в бюджете и мои рабочие станут получать гарантированную
ежемесячную зарплату. Тогда я в это радостно верил, не успев оценить
ситуацию, которая вся строилась не на планах - их решительно осудили как
пережиток, - а на обещаниях, которые никого и ни к чему не обязывали. К
сожалению, это открытие пришло позд-нее, как, впрочем, почти все открытия
человечества.
О заказе караульных карабинов речи, естественно, не было, но с меня
срочно потребовали отчетность по последним поставкам патронов. А Херсон
Петрович, как назло, на работе не появился, и никакой отчетности у меня на
руках не оказалось. Я кое-как договорился, что доложу через сутки, положил
трубку и узнал, что мой заместитель, видимо, заболел. Мне нужен был не
столько заместитель, сколько отчетная документация, и я решил отправиться к
захворавшему домой лично.
И тут впервые выяснил, что он, оказывается, проживает в нашей областной
столице. Пришлось ехать в область. Взял машину, шофера Вадика со всеми его
ушами во все стороны, и мы покатили.
- Краснофлотская, шесть, квартира восемнадцать, - продиктовал я Вадику
выписанный из личного дела адрес заместителя и вольготно откинулся на
сиденье.
С чего это мы называем морскими терминами города и площади абсолютно
сухопутной Глухомани? Тоже ведь - загадка национального характера. Тоска по
морю, которого никогда не видели подавляющее большинство глухоманцев, или
извечная наша боль по державе? Даже если держава эта давно канула в
небытие?..
Я размышлял над изгибами национального разума, а Вадик тем временем
гнал по магистральному шоссе. Он любил быструю езду, а я не любил его уши,
хотя езду с ветерком - любил.
Краснофлотской оказалась ничем не примечательная сухопутная улица,
застроенная стандартными пятиэтажками без лифтов. Мы остановились у дома
номер шесть, и я вылез. Старушка, что сидела возле подъезда на скамейке,
была глуха, как бронированный сейф, и на все мои вопросы отвечала двумя
словами: "Громче говори!" Я махнул рукой и вошел в подъезд.
Искомая квартира оказалась, конечно же, на пятом этаже. Взобравшись, я
остановился у двери, чтобы малость улеглось обрадованное восхождением
дыхание. Но долго торчать тут мне не хотелось, и я позвонил.
Мне открыла молодая женщина в мужском халате. А дыхание мое, как тут же
выяснилось, еще было далековато до нормы. Она молча уставилась на меня, а я
выдохнул:
- Херсон...
- Что?..
- Херсон... Тут...
- Виталик!.. - заорала вдруг она, вероятно, уловив некое знакомое слово
в моих судорожных выдохах.
За ее спиной вырос некто, столь же похожий на моего заместителя, как я
- на Илью Муромца. И рыкнул:
- Что ему надо?
- Он тебя отматюгал!
- Что?!. - взревел Виталик. - Ах ты, коз-зел!..
Когда вы слышите слово "козел", произнесенное пропитым баритоном да еще
через два "з", уносите ноги. Я успел захлопнуть дверь перед носом Виталика и
скатиться на первый этаж со скоростью, в сотни раз превышающей
первоначальный подъем. Вылетев из подъезда, я домчался до машины и, открыв
дверь, заорал:
- Гони!..
Не задавая вопросов, Вадик сорвался с места с ревом, который можно
услышать только в кино фильмах о гангстерах. Квартала три мы пронеслись на
скорости, в два раза превышающей хорошую, и Вадик остановился столь же
внезапно, сколь и трогался с места.
- Заправиться надо.
- Держи деньги.
- У меня талоны, - объяснил он, вылезая. - Вы пока перекусите. Кафе -
напротив.
- А ты?
- У меня бутерброды с собой. И фанта.
Ушастик мой укатил, а я пошел в кафе. Чистенько, аккуратненько, сиденья
красной пластмассы, а столешницы - салатовой. Уют и покой, как в советские
времена, и даже цены не заставляют судорожно пересчитывать наличность.
Заказал пельмени, жду, когда приготовят, как вдруг за мой стол усаживается
некто. И - с укором:
- Старых приятелей уж и узнавать перестал?
Глянул - канцелярский завмаг Тарасов. Муж грешной Ляли. Этого еще не
хватало. Вследствие этого первого впечатления разговор начинался вяло, через
пень-колоду, как говорится, и если бы запасливый Тарасов не прибег к
общерусскому способу развязывания языков лучше дыбы и кнутобойства, то так
бы, вероятно, и разошлись. Но тут нам принесли еду, и он попросил у
официанта минералку и два стакана. А когда тот доставил, с оглядкой полез в
боковой карман, из которого с великой ловкостью и наполнил наши
пластмассовые стаканы чем-то не совсем минеральным.
- Добавь водички по вкусу, - сказал он. - Это - спирт. И чокаться не
будем. Рад встрече. Будем.
Были раза три, после чего я в качестве анекдота рассказал, как меня
встретили в квартире на пятом этаже.
- Херсон? - удивился он. - Знаю, в школе вместе учились. А потом он
после седьмого класса ушел на курсы счетоводов.
- Потом, что ли, институт кончил?
- Никакого института он сроду не кончал, - сказал Тарасов. - Он на
москвичке женился и там разворачивался. Это он умеет. В смысле
разворачиваться. Там-то его и накрыли за какие-то комбинации. Но то ли
супруга его кому-то на лапу пачку сотенных положила, то ли адвокат хороший
попался, а только выскользнул он из прокурорских объятий. Уж что-что, а
ужЕное в нем имеется. Говоришь, у тебя заме-стителем?
- Заместителем, - сказал я, с трудом соображая, как могли в главке
утвердить находившегося под следствием бывшего счетовода.
Вот с этими полухмельными соображениями я в Глухомань и вернулся. Ехал
и думал, как я все выложу в лицо Херсону, как он будет выворачиваться
("Ужиное в нем имеется", - сказал Тарасов) и как я с торжеством прижму его
фактами.
А проспавшись, понял, что ничего этого я делать не буду. Это вопрос
"компетентных органов", а помогать им - уж извините. Работает Херсон хорошо,
отношения у нас нормальные - ну, и какого рожна мне еще нужно? Диплома у
него нет? Диплом ума не прибавляет, а уж уменья работать - тем более.
Вечером раздался звонок неожиданный. Звонил сам Спартак Первый -
точнее, бывший перв
...Закладка в соц.сетях
