Жанр: Драма
Глухомань
...вязался к двум сорванцам Вахтанга - Тенгизу и Теймуразу. Их
назвали на одну букву, и я спросил, нет ли в этом какого-либо тайного
смысла.
- Обязательно, - улыбнулся Вахтанг. - Чтобы оба бежали, когда одного
позовут.
Парни гоняли в футбол, став вскоре одними из самых известных
футболистов среди мальчишек нашей Глухомани: "Если одолжите нам одного из
ваших грузин, тогда будем играть. А так не будем, все равно выиграете". Как
они умудрились так научиться играть, не знаю, поскольку времени у них было
куда меньше, чем у остальных юных футболистов. Мама Лана занималась с ними
музыкой ежедневно, а отец сурово требовал пятерок решительно по всем
предметам. Ограничиваясь всегда одной-единственной фразой:
- Вы - грузины. За вами - вся Грузия.
Я однажды пошел за них болеть, орал, попал под проливной дождь и
заболел натурально. Валялся один в своей квартире, еду мне таскали то
кимовские, то вахтанговские ребята, вечерами непременно навещал кто-либо из
старших, но днями мне было невесело.
Так продолжалось три дня. На четвертый утром осторожно постучали в
дверь.
Я ее никогда не запирал и крикнул, что, мол, толкайте и входите. Но
крикнул с некоторым опозданием, потому что мои юные друзья должны были бы
быть в своих школах.
- Можно мне войти? - спросил девичий голос, приот-крыв дверь.
- Попробуйте.
И вошла секретарша Танечка. С нагруженной авоськой и кастрюлькой - на
двух тесемочках, продетых сквозь ручки.
- Это я.
- А почему ты не на работе?
- Потому что вы болеете три дня, и я взяла три дня за свой счет.
Логично. Танечка была из когорты тех милых толстушек, которые логичны
от зари утренней до зари вечерней. Таким всегда невольно улыбаются, получая
в ответ совершенно серьезное выражение лица. В них все чрезвычайно
основательно сотворено. Круглые глазки, аккуратный носик, пухлые губки и
словно циркулем очерченное личико. Их пропуск в будущее - серьезность и
рассудительность, выданные природой про запас на все случаи жизни.
Но все это не для меня - для будущего счастливого супруга. Только я
просто глаз не мог оторвать от ее рыжей головы и детских веснушек. И сказал
вдруг:
- Здравствуй, Рыжик.
А она сердито нахмурилась. И строго сказала:
- А то уйду.
- Больше не буду, - с искренним испугом сказал я.
- Где у вас кухня?
Я молча показал пальцем.
Она с достоинством прошествовала на кухню, разогрела кастрюльку с
тушеной картошкой и кормила меня молча, серьезно и даже без улыбок. Я тоже
молчал и не смел улыбаться, но по причине вполне естественной: просто не
успел побриться, поскольку никого не ожидал и болел всласть. Кроме того,
такие девы всегда связывали меня по рукам и ногам, так как не подходили под
расхожий стандарт современных девиц. Было в них что-то не столько от
барышень-крестьянок, сколько от крестьянок-барышень. Это - дочери Евы,
потомки ее прямые, и таковых на Руси всегда хватало, но при советской власти
они почти все куда-то подевались. Может быть, переселились в Красную книгу
женщин России.
Ожидаете любви и связанных с нею похождений? Тогда придется потерпеть.
Абзац.
В каком-то романе, уж и не упомню в каком, но бесспорно русском, я
прочитал наставление отца сыну перед свадьбой. И звучало это наставление
приблизительно так:
"Предлагая барышне руку и сердце, ты подкрепляешь это предложение всей
нашей честью, поскольку твоя честь - отнюдь не личная собственность, а -
родовая. Это честь твоих предков и твоих потомков одновременно. Ты готов
поручиться своей честью, честью предков и потомков своих, что никогда, ни
при каких обстоятельствах не нарушишь своего обещания помогать ей в трудах и
болезнях, делить с ней все беды и горести и расстаться с нею только на
смертном одре? Взвесь свои силы и, если готов, получи мое благословение. А
если нет, никогда более по сему предмету ко мне не обращайся".
Так вот, совесть моя предупреждала меня, что к таким рассудительным,
таким старательно живущим девочкам орлами не подлетают и коршунами над ними
не кружат. Эта девичья порода создана для уюта, для семьи, для продолжения
рода человеческого. Сломать можно все что угодно - мы вон умудрились даже
Волгу-матушку сломать, колыбель собственных песен - только ведь потом не
починишь. Как реку Волгу, так и девичью изломанную судьбу. Никогда не
починишь. Нет таких мастерских.
А потом я вдруг куда-то провалился. Я был мальчиком, который сверлил
пальцем стену, зная, что это плотина. То есть я оказался полной
противоположностью тому голландскому мальчику, который заткнул дырку в
плотине пальцем и спас свой город от затопления. Он затыкал, а я мечтал
расковырять. Мечтал до боли, до какого-то исступления, чтобы на меня хлынул
поток, чтобы мне было не жарко, чтобы не так мучительно хотелось пить.
И я проковырял эту плотину. Почувствовал прохладу, открыл глаза и
увидел склоненную надо мною очень серьезную Танечку. На моей голове лежало
влажное полотенце, возле губ я ощутил чашку, глотнул холодного чаю и
идиот-ски спросил:
- Почему ты не на работе?
- Я на работе, - совершенно серьезно ответила она. - Сейчас приедет
"скорая помощь".
- А сколько времени?
- Ночью больные спят, а не разговаривают.
И я опять провалился, но мне уже не нужно было расковыривать плотину. Я
просто спал, а потом приехал врач. Он назвал это кризисом, сделал мне укол,
и я снова заснул.
2
Зимой приехал Андрей со своим новым другом. Друга звали Федором, он был
здоров, как авангардный бык, и вообще скорее вытесан топором, нежели изваян
резцом скульптора. Андрей повзрослел, раздался в плечах, но по-прежнему был
малоразговорчив и по-прежнему не пил при отце даже вина. А фронтовой друг,
напротив, болтал сверх всякой меры и припадал к рюмке при первой возможности
и даже при отсутствии оной.
- Кореш, ты же крутой парень! Почему не пьешь? Батя, он тебя
стесняется, что ли? Так разреши ему ради того, что жив остался! Хоть
стакашек один разреши.
- Я не запрещаю, - хмурился Ким. - Андрей - мужчина. Мужчина все решает
самостоятельно.
- Андрюха - герой! Два ордена и ранение!.. Андрюха, давай налью
рюмашечку под тост номер три.
- Наливай. Только пить буду воду. Уж извини.
- Андрюха, ты че?.. Мусульманин, что ли?
- Я - кореец. - Андрей с трудом, через силу улыбнулся. - У нас не
полагается пить при отцах.
Андрей был похож на корейца куда меньше, чем я - на африканского негра:
он удался в мать. Но считал себя таковым, и никакие доводы друга не
помогали.
- Прими их у себя, - попросил Ким.
Помялся и пояснил:
- Пусть как следует выпьет. Я ему все о самоубийстве Веры Иосифовны
рассказал.
- Зачем? Парень на недельку из ада вырвался, а ты...
- Он мужчина. К тому же он ее навестить собирался. Так что - пришлось.
Я пригласил афганцев к себе, заодно упросив прийти и Вахтанга. Для
хороших тостов. Пока Вахтанг с Федором накрывали на стол, я увел Андрея на
кухню.
- Знаю, что отец рассказал тебе о смерти Веры Иосифовны.
- Да.
Сквозь стиснутые зубы это "да" выдавил. Сплющилось это подтверждение
настолько, что я сразу разговор перевел:
- Ты надолго?
- Как она умерла?
- Отравилась. Точно не знаю, но, кажется, цианистым калием. Мгновенно и
безболезненно.
- Безболезненно - это точно..
- Не надо, Андрей, - я вздохнул. - Случившегося не воротишь, а душу
замучаешь...
- А душа и дана человеку, чтобы мучилась.
- К столу! - заорал Федор из комнаты.
Мы взяли приготовленные закуски и вышли из кухни.
Вахтанг провозглашал тосты, Андрей пил, но немного, а его приятель -
пил и много говорил. Компания была муж-ской, и он не стеснялся в выражениях.
- Я ему ору: Андрюха, духи в скалах! Духи в скалах хоронятся, мать
твою!.. Какое там, и уха не повернул! Первым с вертушки на камни спрыгнул,
как только ноги не переломал. Но, по везухе, упал, и очередь над головой
прошла...
Ну, и в таком стиле под три бутылки. Я понимал, что он гордится
Андреем, но чувствовал, что сам Андрей внутренне страдает от этой очень уж
громкой его гордости. Он был очень застенчивым и скромным пареньком в те
времена.
- Завтра мы с Федором уедем, - сказал он, прощаясь.
- Куда уедешь? А родители?
- Так ведь... - Андрей замялся. - У него - тоже родители. Я обещал.
- А еще-то приедешь? Или прямо в Афган?
- Приеду, крестный. Слово.
Впервые назвал меня крестным, и я несколько смутился. А он с того
вечера только так ко мне и обращался.
Они ушли довольно скоро ("по бабам прошвырнемся", как объяснил мне
Федор, но - шепотом, чтобы Андрей не слышал). Они ушли, а Вахтанг
задержался. Помогал убирать со стола, потом мыл посуду и молчал. Хмуро
как-то молчал.
- Выговорился на тостах? - спросил я.
- Нет, - он вздохнул. - Значит, сказал, что к родителям Федора завтра
поедут?
- Не совсем так, но вроде - так.
- Не нравится мне это, - вздохнул Вахтанг.
- Почему не нравится? Обычное дело.
- Федор мне подробно свою детдомовскую биографию изложил, пока вы с
Андреем прошлое вспоминали.
Я, признаться, несколько опешил:
- Он - из детдома?
- Кто-то что-то сочиняет, - вздохнул Вахтанг. - Только зачем - вот
вопрос. Киму не говори. Парни мужчинами стали, у них - свои проблемы. Может,
с девушками списались, дело житейское.
На другой день Андрей и Федор уехали. Вернулись через три дня и тут же
с непонятной торопливостью улетели в Афган. Я поколебался, но все же спросил
Кима:
- Что-то случилось?
- У мужчин могут быть дела, отцам неподотчетные.
А спустя две недели после их отъезда я получил повестку с просьбой
посетить райвоенкомат.
- Что за проблемы вдруг, Григорьевич? - спросил я военкома. - Я же
белобилетчик.
- Проблемы - в моем кабинете. Подожди там, к тебе зайдет товарищ. Из
военной прокуратуры.
- Из прокуратуры?
- Дознаватель. Что-то уточнить хочет.
Не успел я перекурить, как вошел немолодой мужчина в гражданском. Молча
показал удостоверение, сел напротив.
- Курите, это просто разговор, - сухо этак сказал. - Без протокола.
Андрея Кима хорошо знаете?
- Достаточно. Что-нибудь случилось?
- Нет, ничего. И все же разговор этот должен остаться между нами. Очень
прошу ни в коем случае не посвящать в него родных Андрея Кима. И вообще
никого. Абсолютно.
- Андрей ранен?
- Повторяю: с ним все в порядке. Исполняет свой интернациональный долг
с отвагой и честью. Вопрос касается его отпуска.
- Какой вопрос?
Я не совсем уж отчаянно отупел. Я изо всех сил играл отупевшего
советского человека, который приучен бояться дознавателей из прокуратуры с
пеленок.
- Он уезжал из совхоза "Прохладное"?
- "Полуденный".
- Что?
- Совхоз называется "Полуденный".
- Оговорился. Так Андрей Ким куда-нибудь выезжал?
- Выезжал. Вместе со своим другом. Навестить его родных, но куда - не
могу сказать. Не знаю.
- Странно. Очень странно.
- Что именно?
- У его друга, рядового Федора Антонова нет никаких родных. Он вырос в
детдоме, и даже фамилию ему дали именно там. По достижении
шестнадцатилетнего возраста.
- А при чем здесь Андрей Ким?
- Он сказал вам, что едет навестить родителей Федора Антонова, не так
ли?
- Вполне возможно, что имелась в виду девушка Антонова. Допустим такой
вариант?
Дознаватель подумал, что-то записал в блокнот и сказал:
- Проверим. Больше ничего не припоминаете? Какие-нибудь разговоры.
- Нет.
- Он не собирался посетить часть?
- Какую часть?
- В которой служил до того, как выразил желание добровольно исполнить
свой интернациональный долг?
Что-то во мне опасно шевельнулось. Этакий синдром настороженности. Но
никакой беседы по этому поводу у меня тогда с Андреем не возникало, и я
признался в этом дознавателю с полной откровенностью:
- Черта он не видал в этой своей части.
- Хорошо, - сказал военный дознаватель, поднимаясь. - Спасибо за
информацию.
- На здоровье. А что все же случилось?
- Что случилось? - Дознаватель помялся. - Командир роты старший
лейтенант Потемушкин пропал.
Я... Окаменел?.. Нет. Обалдел?.. Тоже не то слово. Я обмер, потому как
подумал, что приехал дознаватель недаром. Потому подумал, что до всякой иной
реакции успел увидеть его взгляд. Два сверла. И - уши. Они в мою сторону
развернулись, как у слона.
Вот так. Такой абзац.
Умные головы наверху ввели для всего прочего населения Великой
Советской Социалистической Державы (ВССД - так называл ее Ким в частных,
разумеется, разговорах) некий полусухой закон, полагая, вероятно,
собственных граждан слегка придурковатыми, что ли. Продажа водки и прочих
сильно горячительных напитков была загнана в узкие временные рамки, не
совпадавшие как с началом, так и с концом обычного трудового дня. А
поскольку на руки выдавалось не более двух бутылок зараз, то сразу же
появился азарт, который все выдавали за повышенный спрос. На самом-то деле
возникла некая неизученная форма протеста: "Ах, вы указываете нам, кто,
когда, с кем и сколько? Так будет столько, сколько мы захотим, а не столько,
сколько вами указано". И в очередях выстраивались отнюдь не алкаши, а, как
правило, мало пьющие, а то и вообще не употребляющие протестующие, женщины и
старушки.
Пьющие и алкаши пошли своим путем. Для начала оживили ржавевшие без
дела самогонные аппараты, щедро угощая милицию, которой в водочных очередях
появляться было не с руки. Это устраивало обе стороны, и борьба с
самогоноварением превратилась в четко распланированную и заранее оговоренную
операцию.
- Иваныч, у тебя старый самовар (это - шифр для посторонних ушей)
найдется? - спрашивал, к примеру, участковый доброго знакомого. - Давно я,
понимаешь, металлолом не сдавал, а у нас - план.
- Понял. Когда придешь?
- Да часиков в девять. Не рано?
- Нормально, под первачок. Только бутылку захвати. А металлоломом мы
тебя обеспечим!
Это - в среде, так сказать, вечно соседской, в которой каждый друг
другу - поневоле брат. А рабочий класс по закоренелой привычке выпивал свою
порцию без отрыва от производства. У меня, например, в красильном цехе, где
трудились над прикладами, пробавлялись политурой, заранее насыпая в нее
соль, чтобы выпал осадок из спирта. На участках, где имели дело с клеем БФ,
с утра, еще до трудов праведных, привешивали емкость с ним на пояс, а потом
тряслись у станков, за что и назывались трясунами. От приплясываний
жаждущего тяжелые взвеси сбивались, спирт очищался, и трясун получал выпивку
аккурат к обеду. Ну, и так далее и тому подобное - всех ухищрений и не
перечислишь.
У нас в Глухомани местное начальство вообще распорядилось выдавать по
одной бутылке в руки, стремясь заручиться благосклонностью области, но
область промолчала, а народ взроптал. Особенно когда выяснил, что суровая
эта мера как самого районного руководства, так и хозпартактива не касалась,
потому что в закрытом райкомовском буфете все продавалось без всяких
ограничений, но с новыми правилами - отпускать только при наличии портфеля.
И все теперь ходили в райком исключительно с портфелями. Я тоже, а Ким
заартачился и перешел было на спирт, которого в совхозе было достаточно.
Вахтангу это не понравилось:
- Зачем мертвую воду пьешь, батоно?
- Регуляторов не люблю.
- И я их не люблю, слушай. Но лучше я тебе райкомов-скую водку буду
приносить.
Словом, провалилась эта кампания борьбы за всеобщую трезвость, но свое
дело сделала. Ячейки, парткомы и особо нравственные доброхоты ретиво
собирали компрометирующие письменные свидетельства, до времени складывая их
под сукно, с тем чтобы при случае вывалить на стол любой комиссии, а то и
самому первому. Это был перемет, переброшенный через поток последних
удовольствий советских граждан. И многие тогда подсели на крючок.
Об этом мы толковали, сидя за бутылкой в сарае директора. Альберт был
большим аккуратистом, и в сарае было уютно. Все теперь старались угощаться в
сараях, подвалах, чердаках или на природе. Поглубже и подальше. И мы не
стали исключением из предложенных властью новых правил игры.
- У нас же все умножается, любое решение партии! - возмущался Вахтанг.
- В республиках всякое благое начинание умножат на два, в областях - на
четыре, а в районах - на все шестнадцать. Оттуда уже радостно докладывают,
сколько гектаров виноградников вырублено в борьбе за трезвость. А ты знаешь,
сколько лет надо виноградную лозу выращивать? Знаешь?
- Я знаю, что Россия пила, пьет и будет пить, - усмехнулся Ким. - Пить
и воровать. А все потому, что смысл жизни люди утеряли. Зачем жить, ради
чего жить... Золото из нас, ванек-встанек, вытоплено, и валяют нас с боку на
бок, как котят.
- Неправда твоя, неправда! - горячился Вахтанг. - Смысл есть, великий
смысл! Он всенародной дружбой называется!.. Великой и нерушимой дружбой всех
советских народов.
- Говорено-переговорено об этой дружбе. Я тебе о смысле толкую, а не о
дружбе народов. Раньше у этих братских народов был хоть какой-то смысл.
Хрущев через двадцать лет коммунизм обещал объявить - чем не смысл? Вот
тогда, через два десятка лет, можно было бы без всякого риска брать все, что
только душа пожелает. А Брежнев вместо коммунизма взял да и объявил
Олимпиаду. Ну, все попрыгали, побегали, и смысл исчез. Испарился вместе с
п\том. Тогда и решили тянуть все, что плохо лежит, пока власть еще
какого-нибудь смысла не придумала. Столь же содержательного, как и борьба с
единственным народным утешением.
- Вредный ты, Ким, - сокрушенно вздохнул Вахтанг. - Это все временные
трудности, а дружба - на века.
- Вот за это и выпьем, - сказал я, чтобы перевести разговор на другие
рельсы. - За нашу дружбу выпьем. За мужскую.
Чокнулись мы.
Словом, вертели нами, как хотели, никогда не обсуждая в прессе
очередного всеобщего коловращения, а уж тем паче не спрашивая нашего мнения.
Стоимость привычного горячительного напитка, которым советские люди привыкли
лечить нестерпимую почесуху в собственной душе, резко возросла, заменители -
политура или тот же клей БФ - в конечном итоге оказались на грани
исчезновения, и по стране с эпидемической силой расползлось нестерпимое
желание что-либо спереть на работе. С тем чтобы загнать за бутылку и таким
путем прикрыть семейный бюджет или просто так, назло начальству. Хоть пачку
бумаги или горсть скрепок. Зачем? А черт ее поймет, эту загадочную русскую
натуру. Может, ради компенсации за грошовую зарплату. И все это отлично
понимали, почему и ласково называли таковых несунами.
- Окна повынимали! - негодовал Вахтанг. - Из пассажирских вагонов, что
на запасных путях до ремонта отстаивались. Вместе с рамами аккуратно вынули
и унесли, представляешь?
- Представляю, у меня тоже - аккуратно, - усмехнулся Ким. - Вариант
первый. Молоковоз заправляется из молокопровода, водитель подписывает
документы и долго-долго возится, отсоединяя молокопровод. А когда все
уходят, опускает в молоко брусочек маслица на веревочке и закрывает люк.
Пока едет, трясет машину по всем кочкам, какие только встретит. А по
прибытии на молокозавод в очереди на сдачу - там всегда очереди - открывает
люк и вынимает целый масляный шар.
- Головастый ворюга!
- Погоди, вариант второй. В цистерну заранее опускается пустое ведро на
веревке. Когда цистерна заполняется молоком, ведро заодно тоже заполняется.
Машина отъезжает, водитель останавливается в условленном месте, открывает
люк, достает полное ведро и аккуратно подает его поджидающей жене. И детишки
получают молочишко.
- Сажать надо! - гневно кричит Вахтанг.
- Всех не пересажаешь, друг. Никакой охраны не хватит.
У меня тоже перли с макаронного производства как в упаковках, так и
россыпью, и бороться с этим было практически невозможно. Я и не боролся:
всех работниц все равно никакая охрана не перещупает, особенно хорошо
знакомая. Так оно и шло, как везде, пока... Пока перепуганный заведующий
складом не доложил при встрече. Очень перепуганным шепотом:
- Исчез ящик... это... окончательно. С четырьмя секретными продукциями.
- Что значит, исчез?
- Еще вчера стоял на складе возле дверей. На место положить не успели.
Вот, значит...
- Ну? Чего замолчал?
Завскладом гулко сглотнул:
- Сегодня прихожу - нету. Все обыскал, с описью сверился - исчез ящик.
Подобного у нас еще не случалось. Патроны, вероятно, таскали, но не в
цинках, а, так сказать, россыпью, за которой невозможно было уследить. Но
чтобы свистнули аж четыре боевые винтовки в заводской упаковке вместе с
ящиком - такого до сей поры не бывало. Поэтому я и переспросил. Довольно
тупо:
- Убежден?
- Все перерыл. Нигде.
Ох, как же я боролся с этой решительно никому не нужной спецпродукцией!
Особенно когда назначили директором всего макаронно-патронно-винтовочного
предприятия. Патроны калибра 7,62 миллиметра еще имели хоть какой-то смысл,
но винтовок того же калибра уже не покупали даже любящие пострелять
африканские племена. Планово у нас кое-что брали для караульных и охранных
команд, да чуть ли не штучно - спортивно-патриотические организации, и
больше никаких заявок не поступало. Я умолял хотя бы уменьшить план, но его
держали на постоянном уровне, поскольку наши верховные вожди больше всего на
свете боялись безработицы. И этот уровень приходилось перевыполнять хотя бы
на десяток винтовок, так как за перевыполнение полагалась премия.
Невостребованная спецпродукция забила склад до самого верха, я прятал ее,
где только мог, порой в совершенно неподготовленных для этого помещениях, и
- снова перевыполнял план.
- Утрату спишем на брак, - сказал я. - Ты хотя бы тетку погорластее
туда поставь.
- А штатное расписание? Там сторож не предусмотрен, ему зарплату
платить надо, а откуда возьмем?
- Подумаю, - я вздохнул. - Делай, что сказал.
Пока завскладом прятал пропажу в браке, я соображал, что делать. И
ничего не мог изобрести иного, как заявиться в Москву и начать штурмовые
походы по министерским кабинетам. На меня орали, перед моим носом потрясали
бумагами, меня пугали неминуемой безработицей и обвиняли в сговоре с
растленными закордонными спецслужбами - все было, кроме освобождения
вверенного мне макаронного предприятия от никому не нужной спецпродукции. Я
разозлился и написал заявление с просьбой уволить меня к чертовой матери по
собственному желанию. К моему удивлению - не уволили. Вызвали в отделанный
деревом кабинет с ковровой дорожкой, где со вздохом произнесли два слова:
- Заставил задуматься.
Я промолчал.
- Словом, есть мнение.
Начальник замолчал многозначительно, а я продолжал молчать из
упрямства. И перемолчал.
- Принято решение о разделе твоего предприятия на два самостоятельных,
- с неохотой пояснил начальник. - Главное, увольнять никого не придется.
- Главное, чтобы мне макароны отдали, - сказал я. - У меня в ушах
наросты от пальбы.
- А это уж ты с макаронниками договаривайся. Со своей стороны
препятствий чинить не стану.
С макаронниками я договорился, поскольку мне вдруг повезло. В решающем
чиновничьем кресле оказалось знакомое лицо - мой сокурсник по институту.
- Укажи в заявлении, что дает знать старая рана, полученная в Африке
при выполнении особого задания родины.
- Так она же у меня в личном деле производственной записана.
- Если шеф спросит, объясню. Только не спросит никто, неинтересно.
Пиши, пиши.
Я написал. Про аргументы и не спрашивайте, поскольку студенческий
приятель обязался изложить их устно. Ну, а потому и писал я без всяких
оглядок на логику, но весьма злоупотребляя эмоциями. Вручил, он велел ждать.
Я сел ждать, он явился через сорок семь минут и со вздохом протянул мне
заявление.
- Результат превзошел.
- Какой результат?
- В уголке.
На моем заявлении в левом углу размашисто зияла резолюция: "Сердечный
привет ангольскому интернационалисту! Сам такой и братанов своих не продаю".
И - начальственная закорючка.
- А результат что превзошел?
- Ты читай, читай, а я пока расскажу. Значит, подаю я ему твою ксиву, а
сам бормочу что-то объяснительное. А он вдруг спрашивает: "Где твой дружок
ранение получил?" - "В Африке", - говорю. "Где именно - в Африке? Африка
большая". Ну, я в нашей военной географии не очень силен, замялся, будто
припоминаю. А он сам спрашивает очень даже заинтересованно: "Не в Анголе,
случаем?" - "Точно! - радостно этак подхватываю. - В Анголе!" Заулыбался мой
начальник: "Так я же слышал о нем! Лихой был хлопец!.." И катает в уголке
резолюцию.
- Ну, а результат-то где?
- Результат приказано передать устно. Ты принимаешь макароны, но в
твоем административном и хозяйственном подчинении остаются все виды
спецпродукции.
Вот вам и бурская пуля в заднице. Видит бог, если бы не это неожиданное
проявление ангольского братства, все дальнейшее пошло бы по иной тропиночке.
И вам не пришлось бы читать эти страницы никогда в жизни.
Ну полный абзац! Пожал я приятелю руку, промычал что-то
благодарственное и пошел в отдел кадров получать назначение на новую
должность.
Словом, ехал избавиться от одного горба, а вернулся с двумя. Верблюд
верблюдом вернулся.
Во всяком случае, плевался теперь соответственно. Но одно условие все
же тогда для себя выторговал.
Дело в том, что, когда я еще общим производством командовал,
заместителем моим числил
...Закладка в соц.сетях
