Жанр: Драма
Глухомань
...ся некий Григорий Даниленко. А начальник местных
чекистов как-то по пьянке признался мне с глазу на глаз, что Даниленко этот
его сексот номер один. Не знаю, почему в тот момент на этого чекиста
откровение напало: может, он меня за своего посчитал после путешествия в
Африку, может, по какой иной причине, суть не в этом. Суть в том, что я
тогда, как братан-анголец, потребовал убрать этого стукача от меня куда
угодно и с любым повышением, только чтоб духу его в нашей Глухомани не было.
И, представьте, согласился начальник и тут же подписал этому Даниленко новое
назначение аж в город Юрьевец. Справедливость и у нас существует, если,
конечно, опирается на святое братство воинов-интернационалистов.
У меня, как вдруг выяснилось, оно опиралось.
Вместо Даниленко я попросил назначить моим замом по хозяйству
Красавчикова Херсона Петровича. Да-да, Херсона Петровича. Непонятно? Тогда -
абзац.
Признаться, имя его меня всегда удивляло, хотя, казалось бы, в нашей
свободной до невозможности стране решительно все имена - свои и зарубежные,
христианские и не очень, сочиненные и вычитанные в книжках - обладают
абсолютно равными правами, это вам не чопорная Европа. Но спрашивать не
решался, поскольку до сей поры близко мы не сходились и даже в одной бане не
парились. Однако из его личного дела знал я, что у него родителей
расстреляли по ленинградскому процессу, что он не хотел в детдом для детей
врагов народа, а потому сбежал к тетке, которая его и вырастила. Но когда
стали вместе работать, вместе законы идиотские обходить, вместе в баньке
париться и шашлычком кимовским угощаться, спросил. Любопытство пересилило,
что для русской души очень даже показательно, поскольку соответствует ей.
Почему соответствует? Да потому, что любознательность требует опыта, а мы
ему не доверяем, так как жизнь над нами чаще всего неприятные опыты ставит.
А вот любопытство, которое не опыта требует, а чаще всего слухов, мы обожаем
вследствие полной его безопасности.
Длинно и занудно? Прощения прошу, рука так распорядилась. А Херсон
Петрович тем временем разъяснил мне загадку своего таинственного имени.
Отец у него в гражданскую натуральный город Херсон освобождал
неизвестно, правда, от кого. Но - дрался, живота не щадя, прежде всего за
идею, которая потом его же к стенке и поставила. Но это - потом, а тогда
орденом наградила. Орденом Красного Знамени. И в благодарность за лучший миг
жизни своей он и назвал единственного своего сына Херсоном.
- Представляешь, как мне сложно в детстве приходилось? - невесело
вздохнул Херсон Петрович, кратко изложив историю своего героического имени.
Это я себе хорошо представлял, а потому и спросил весьма бестолково:
- А почему не заменил? Это даже советская власть допускала, если
основания казались ей серьезными. У тебя - серьезные.
- У меня - отец, а не основания, - хмуро пояснил новый зам.
Это мне понравилось; он вообще мне понравился при ближайшем
рассмотрении. Только не любим мы почему-то рассмотрения глаза в глаза, нам
за глаза куда привычнее и проще. На этом вся структура районных властей
построена была.
В новом качестве я пошерстил свое ближайшее окружение, отдав своего
шофера патронному начальству. Не потому, что он мне чем-то не угодил: нет,
парень как парень, а то, что при первом знакомстве запросто представился
Вадиком, резануло слух, но как бы не слишком. Честно говоря, мне куда больше
не понравились его уши: такое возникало ощущение, что он слушал не то, что я
ему говорю, а нечто для меня неслышимое. Совсем как Гриша Даниленко, хотя
уверен, что таких дураков никакие спецслужбы даже районного разлива на
службу к себе не призывают. А вот ушам его я не верил, и тут уж ничего не
поделаешь. От таких ушей лучше держаться подальше.
А к секретарше Танечке хотелось держаться поближе. Не подумайте, без
всяких задних мыслей. Если честно, то я в ней никак не мог увидеть женщину
просто потому, что все время видел рыжую конопатую девочку. Милую,
заботливую, домашнюю, как кошка, исполнительную и всегда очень серьезную.
А главное, пожалуй, в том заключалось, что у меня внутри - иначе не
скажешь - жило убеждение, что я ей жизнью обязан. Странно, потому что
разумом-то я понимал, что преспокойно выжил бы и без ее посещения с
кастрюлькой и авоськой, но ведь она пришла сама. Без приказа, без подсказки,
без просьбы. Взяла и пришла. И кормила, и пот с лица моего вытирала, и даже
говорила какие-то слова... Нет, не какие-то, а те самые, которые малышам
мамы говорят на всех континентах и во все времена, начиная с Евы.
Мужчины не только не любят болеть, но и не умеют болеть. Не все,
разумеется, но подавляющее большинство. И когда заболевают, то нуждаются не
столько в лечении, сколько в женской заботе. Нет, не в женской, это не
точно. В материнской. И в Танечке я это материнство разглядел, а женщины так
и не увидел.
Только ведь все мужчины - сироты до конца дней своих. Мать для них
всегда больше даже самой любимой женщины, если в этой любимой они не
почувствовали матери. А вот если любимая сочетает и то и другое, тогда мы,
мужчины, с ней до золотой свадьбы доживаем при любых джигитовках судьбы.
Потому что мама с нами при этих самых джигитовках. А с мамой - нестрашно,
это спасательный круг, брошенный нам из детства, когда мы отправляемся
открывать свои собственные Америки.
Танечка ничего вроде бы для меня не сочетала, но расставаться с ней я
почему-то не хотел. Даже подумать об этом не мог, а потому и востребовал в
свой кабинет одной из первых.
- Я тебе еще не надоел?
Танечка вмиг стала пунцовой, отчего все ее веснушки стали еще
прекраснее. И села на стул с такой стремительностью, будто у нее подкосились
ноги.
- Я хочу, чтобы мы продолжали вместе работать. И больше скажу. Я даже
представить себе не могу, что на твоем месте может оказаться кто-то другой.
Танечка как-то очень странно посмотрела на меня и тихо сказала:
- Я могу начать думать.
- Начинай, - сказал я. - Приказ я подписал, завтра жду на рабочем
месте.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Если бы я знал, где окажется мое рабочее место через три-дцать шесть
часов после этого разговора! Черт-те где оно оказалось. Там, где не было ни
работы, ни места.
Вот теперь можно и перекурить.
Вечером - это, стало быть, через сутки после милого разговора с милой
Танечкой - мне на работу позвонил Сомов. Майор из угро.
- Тимофеич?
Не беспокойтесь, номером он не ошибся. Просто когда звонил по телефонам
служебным, употреблял шифр, так как свято был убежден, что в нашей стране
все телефоны прослушиваются. Во всяком случае, все служебные, и мы с этим не
спорили, поскольку столь же свято верили, что майору Сомову было виднее.
Итак:
- Тимофеич? Срочно скажи Ивану (шифр), чтобы он как следует кладовку
проверил. Кощей подскользнулся и в лужу сел, под шлангом ледяной водой
отмывается.
Поняли? А я немедленно набрал номер начальника железнодорожных
мастерских Вахтанга Кобаладзе. Он у нас проходил под нейтральной кличкой
"Иван". Для полного замутнения телефонных прослушек. К счастью, Вахтанг
оказался на службе, и я сказал:
- Жди на месте, но всех отправь домой.
Бросил трубку и побежал, куда звонил.
Сказать, что я разобрался в шифрованном сообщении угроначальника, не
берусь. Я не разбирался - я почувствовал, что Вахтангу грозит какая-то
неприятность. А потому и бежал, сознательно забыв о личном транспорте. Уж
этому-то нас советская власть обучила.
Вахтанг ждал скорее в недоумении, нежели в тревоге. Но как только я ему
выпалил обрывки разговора с начугро, тревога его почему-то исчезла, а
недоумение возросло.
- Кощей?.. Что значит - кощей?
- В сказках. Жадный такой, под себя гребет. Скупой, словом.
- А, так то - Скупцов!.. - догадливо сказал Вахтанг. - Есть у меня
такой. Только он не кладовщик никакой, он помощник мой по обеспечению...
- Где его кладовка?
- Нет у него никакой кладовки. У него - выгородка такая. Он там
особенно ценные инструменты...
- Пошли в выгородку.
- Зачем?
Порой мой друг бывал на редкость бестолков. Я разо-злился:
- Шмон!.. Переводить?
- Не надо. - Вахтанг обиделся. - Сам пойму.
И пошел вперед.
Вскрыли мы дверь этой выгородки и прямо в центре помещения увидели два
здоровенных заводских мешка с сахаром. Вахтанг очень удивился:
- Зачем сахар, слушай?
- Для варенья, - автоматически пояснил я, соображая, что нам делать с
этим подарком районного уголовного розыска. - Вот до чего доводит борьба с
народным удовольствием. Теперь это удовольствие тебе боком выйдет, если его
найдут здесь с понятыми.
Вахтанг воспрял, полусонное полублаженство разом его покинуло, как
только я упомянул о понятых. Даже глаза блеснули искрой некоторого озарения.
- Тогда так. Один мешок ты, один мешок - я.
- И куда?
- Подальше.
Адрес был на редкость точным, а мешки - на редкость тяжелыми. Но это
все я, как водится в России, узнал с опозданием. А тогда мы выволокли мешки
из его конторы - благо, вечер был темным, - и я спросил, порядком задыхаясь:
- Сколько в нем?
- Семьдесят пять. Оттащишь прямо по путям.
Вахтанг - а, надо признать, он был силен, - поднатужившись, поднял
мешок и взвалил его на мои плечи. Я не просто присел - это, так сказать,
естественно, - я, присев, почему-то побежал. Ну, теперь-то понимаю почему.
Когда на вас наваливают тяжесть в семьдесят пять килограммов, а все ваше
естество определяет вес этой тяжести не менее чем в сто с походом, ваш
организм стремится к самосохранению и - бежит. Из-под груза, а он - на
плечах. Значит, бежит вместе с грузом, поскольку податься некуда. Вероятно,
по этой причине ослик Санчо Пансы и бегал, когда на него усаживался хозяин,
как утверждает Сервантес. И я, стремясь из-под тяжести, помчался с мешком на
плечах. Прямо по путям.
Точнее - между ними, но мне от этого легче не было. Инстинкт,
заложенный в любое существо ради спасения, гнал меня вперед просто потому,
что остановиться я не мог, а сбросить груз на бегу тоже не мог, так как тут
уж вмешивалось нечто человеческое: а как я его потом подниму? И это
человеческое вступало в конфликт с естеством, результатом чего и являлся мой
бег.
Словом, полный абзац.
Оборвался этот абзац криком. Нашим, родным до боли:
- Стой!.. Стой, стрелять буду!..
Может быть, я бы и остановился, я - человек законопо-слушный. Но мешок
на моей спине явно имел какие-то свои взгляды на закон, а поскольку в данный
момент я подчинялся его инерции, то при всем, как говорится, желании...
А он и вправду пальнул. Не мешок, конечно, а страж с карабином моего
выпуска и отстрела. Грохот и толчок в спину слились в единый коктейль, но
толчок был покрепче, и я полетел носом в то, что всегда у нас рядом с
рельсами, как бы при этом железная дорога ни называлась. Уточнять не буду,
не до этого. Пуля (если, разумеется, она была) за-стряла в сахаре, а я - под
мешком.
Как я из-под него выцарапался, не помню, хоть убейте. По-моему, с
помощью бдительного железнодорожного стража, который в погоне за мной
наткнулся на мешок, под которым я корчился. Наткнулся, грохнулся, сдвинув с
меня груз и подвигнув на активные действия. Вскочить сил у меня не нашлось,
но я откатился на путь и замер между рельсами. А когда охранник, матерясь во
всю глотку, поднялся и кинулся почему-то вперед, я тоже, естественно,
поднялся, но дунул назад.
Вокруг уже шла несусветная кутерьма. Где-то орали, кричали, клацали
затворами, светили фонарями и - бегали. И спасло меня от крупных
неприятностей интуитивное чувство, что каждому советскому человеку
свойственна стойка "руки по швам". Основываясь на нем, я, кое-как в темноте
отряхнувшись, выпрямился в полный рост и за-орал начальственным баритоном:
- Что за стрельба?.. В чем дело?..
Советский человек с детского сада постигает, что орать без видимых
причин имеет право только начальник. Это постижение с возрастом
преобразуется в безусловный рефлекс, который и можно представить зрительно,
как "руки по швам". Вот вся железнодорожная стража и стала "руки по швам", а
опомниться я им не дал:
- Кто стрелял? Фамилии! Доложить! Немедленно! Где начальник караула?
Ну, и тому подобные словосочетания, привычные для советского уха.
Однако малость, видимо, перебрал, так как в промежутке, когда я раздувал
легкие для очередной порции воздуха ради очередной начальственной тирады,
послышался голос из сумрака:
- А вы кто такой? Извиняюсь, конечно...
И совсем близко от меня обрисовалась некая недоверчивая фигура. Я бы
влип или опять ударился бы в малопер-спективные бега. Но неожиданно меня
поддержал тоже начальственный голос с легким грузинским акцентом:
- Товарищ из райкома. А я - начальник мастерских. Мы совещались,
понимаешь, а тут - стрельба...
- Никак товарищ Кобаладзе?
Из сумрака материализовался Вахтанг, стал рядом со мной и подтвердил:
- Товарищ Кобаладзе. В чем тут вопрос?
- Расхититель государственной собственности, товарищ Кобаладзе. На
окрик не остановился, пришлось стрелять. В воздух. Он мешок бросил, а сам
скрылся.
- Так составьте протокол, - сурово сказал Вахтанг. - И объяснительную
записку для непосредственного начальника. Поиск похитителя продолжить в
направлении задержания.
Больше всего мы не любим оставлять письменные свидетельства: они
суживают поле для сочинительства. Поэтому озадаченные охранники сразу
примолкли. Мы намеревались тихо удалиться в мастерские, как вдруг прозвучал
новый голос:
- А, товарищи начальники!
К нам, чуть покачиваясь, подходил главный редактор нашей местной газеты
Метелькин. Он был в радостном подпитии, а в этом состоянии его несло без
всякого удержу.
- Друг! Лучший друг юности моей комсомольской! Он спас меня, мой
Ихтиандр, вытащил из волжских пучин, я ему - до гроба! Он назначен
начальником нашей Сортировочной, и я его - р-рекомендую. Конечно, добро
должно быть с кулаками, но их надо разжимать, чтобы пожать руку друга. Разве
я не прав?
Метелькин громко икнул, а друг пожал нам руки, сказав:
- Рад. Маркелов. Вроде стрелял кто-то?
- Охрана по расхитителям государственной собственности, - пояснил
Вапхтанг. - Сейчас, возможно, приведут.
- Ко мне в кабинет, - строго сказал Маркелов.
- Приложение выпускать буду, - вдруг объявил Метелькин. - Еженедельное.
Название - "Смейте!". От глагола "не сметь". Так сказать, вопреки.
- Балабол, - с усмешкой проворчал Маркелов.
- В начале - эпиграф, - воодушевленно продолжал наш главный и
единственный редактор на всю Глухомань. - Предположим так: "Смерть - не
сметь! Мы жизни рады. С приветом к вам, мы ждем награды!" Пошли коньячку
выпьем ради встречи с салютом.
Мы мягко отказались, и комсомольские друзья отправились допивать до
нормы. Когда болтовня Метелькина за-глохла, я с чувством сказал:
- Ты спас меня, Вахтанг.
- Нет, это ты спас меня, батоно! - горячо возразил Вахтанг. - Этот
мерзавец, этот сын шакала прятал награбленное в моей конторе! Разве бывает
большая низость?..
- А куда ты девал второй мешок?
- Доволок до канавы, - улыбнулся Вахтанг. - Вспорол и высыпал в воду.
Концы в воду, я правильно сказал?
- Ты правильно сказал, генацвале.
Вахтанг довольно заулыбался, но вдруг грустно задумался и со вздохом
спросил:
- Скажи, пожалуйста, зачем человеку столько ворованных сладостей? Ты
сказал: для варенья?
- Я имел в виду самогон.
- Фу!.. - с великим отвращением сказал Вахтанг.
На другой день случился обыск, но ничего, естественно, не нашли. Сын
шакала получил срок и отбыл, и все пошло по-прежнему, если не считать того,
что в недалекой канаве расплодились огромные сизые мухи. Однако концы стоили
того, чтобы их спрятать в воду.
Абзац? Да нет, пожалуй, скорее отступ.
Написал вот, что концы удобнее всего прятать в воду, и вспомнил о
случайном знакомстве со спасителем Метелькина, а ныне начальнике нашей
Сортировки, и попросил Кима пригласить его на очередной шашлык. Чем-то он
заинтересовал меня. Очень может быть, что подчеркнуто деловым
представлением.
С ним явился и Метелькин, опекавший своего спасителя. Ким не очень-то
его жаловал за болтовню без всяких поводов, почему руководитель всей нашей
глухоманской печати весьма застенчиво, что ли, решил вновь представить
своего спасителя и друга, пояснив:
- Незабвенные студенческие времена...
Впрочем, друг опять представился сам:
- Маркелов.
И опять не понравилось мне такое представление, официальное, как
сухарь, и хмурое, как тот же сухарь в солдат-ском варианте, выданный вместо
обеда после пробега с полной выкладкой. А рукопожатие - понравилось.
Крепкое, цепкое и какое-то... надежное, что ли. Будто он мне руку подал в
момент, когда я над пропастью завис. Да, такая рука могла спасти, о чем без
устали рассказывал Метелькин всем подряд в Глухомани.
- Я плавать-то не умею, а - девчонки на берегу. На комсомольском отдыхе
дело случилось. Ну, нахлебался и пошел ко дну как утюг, правда, зато улыбку
давил, как удавленник. А очнулся на берегу! На берегу, искусственное дыхание
мне делают...
Вот тут, пожалуй, и абзацу место найдется.
Представляете, шашлычок с лучком, водочка в запотевшей бутылочке, и
Метелькин наконец-таки замолчал. Один друг что-то об огородах опять
завздыхал, второй дружбе народов нарадоваться вдосталь никак не может,
Метелькин помалкивает, а третий, так сказать, свежеиспеченный знакомец, на
вкус еще не распробованный, вдруг - поперек всех вздохов и радостей:
- Дружба народов - очередная советская бессмыслица. Просто пустой
лозунг.
- Что значит: пустой, слушай?.. - вскипел горячий грузин. - Зачем так
говоришь? Дружба - великая цель, дружба - мечта, понимаешь? Мечта народов -
вот что такое наша дружба!
- Наша? Вот наша с тобой - полностью согласен. У костра да за
бутылочкой с шашлыком. Только для всех не хватит ни шашлыка, ни бутылок.
- Зачем говоришь так, слушай? Дружба, это... Как бы сказать?.. Кирпичи
будущего - дружба! Вот! Кирпичи будущего!
- Из кирпичей будущего чаще всего тюрьмы строят.
Что и говорить, странным нам поначалу показался новый знакомец. Вроде
бы и верно говорил, но всегда - против шерсти. И скулами при этом очень уж
хмуро ворочал. Вязко, угрюмо и тяжело. Я не выдержал, спросил негромко:
- Что колючий, как ерш? Язва скулит, что ли?
- Язва, - буркнул в ответ. - Неизлечимая. И лекарств от нее никаких
нет. Разве что напиться до беспамятства.
- Сурово. Где подцепил?
- Мне подцепили.
- Да ты хоть у шашлыка не темни, Маркелов. Не хочешь - не говори, твое
дело.
- Общее, - сказал. - Общее это наше дело, а отдуваться пришлось в
одиночку.
Я очень тогда, помнится, разозлился:
- Все! Поговорили, и - точка. Извини, если что не так, как говорится.
Помолчал он, посопел. Потом спросил вдруг:
- У тебя место рождения имеется?
- Естественно, - говорю.
- Так вот, у меня нет его, места рождения. Это естественно или - как?
- То есть... - я малость оторопел. - То есть как так - нет? Ты же
где-то родился?
- Я-то родился, а место... Место исчезло. Как говорится, с концами. И
на земле более не числится.
- Что-то ничего я не понимаю. Может, объяснишь по-человечески, без
тумана.
- Человеческого там ничего не было. - Маркелов вздохнул. - Какое тебе
человеческое в великих замыслах, как изгадить землю, на которой живешь? А
первым таким планом...
Он вдруг замолчал, точно прислушиваясь к самому себе. Мы ждали, что он
скажет, однако пришлось подтолкнуть:
- Что с первым планом-то, Маркелов?
- Что?.. - он словно очнулся. - Скажи лучше, где центр красоты России?
- Третьяковка, - буркнул Ким.
- Третьяковка - красота писаная. А где была неписаная, о которой песни
по всей Руси пели?
- Волга, наверно, - сказал я.
- Вот. - Маркелов зачем-то погрозил мне пальцем. - А красота - опасна,
она нас спасти могла, всю Россию спа-сти могла, весь народ. Потому-то и
решено было расправиться с ней в первую очередь.
- Как расправиться? - насторожился Кобаладзе. - Скажи, какой смысл
вкладываешь?
- Большой. Такой Волгу сделать, чтоб с Марса ее видно было. Затопить к
такой-то матери, и вся недолга. И все исчезнет. Все!.. Берега в сосновых
борах, заливные луга, хру-стальная вода, перекаты, стерлядь под Нижним
Новгородом и вообще вся рыба. Цепь болот от Рыбинска до Волго-града вместо
Волги-матушки. Гнилых, неподвижных, все заливших стоячей водой и ничего не
давших.
- Электричество, - Ким опять буркнул, точно подбрасывал полешко в
костер.
- А что, кроме Волги, рек не нашлось? Да в Сибири...
- Сибирь далеко слишком, - сказал я. - Посчитали - невыгодно оказалось.
- Это при рабском-то труде нашем невыгодно? - Маркелов зло усмехнулся.
- Да там зеки одними лопатами любую плотину бы построили, как никому не
нужный Беломорско-Балтийский канал имени товарища Сталина. Даже не за лишнюю
пайку хлеба - за то, чтобы били хотя бы через день. Вот тебе и вся лампочка
Ильича.
Странный это был разговор, я даже заподозрил, не провокацию ли нам
устраивают. И только подумал об этом, как Ким сказал:
- Посадят тебя.
Маркелов глянул на него, поразмышлял, пожевал губами. И усмехнулся:
- Это вряд ли. Под их задами и так уж кресла трещат.
- Убежден? - спросил я с некоторой надеждой на то, что слух у нового
знакомца лучше, чем у меня.
- Нутром чую. А с Волгой они очень тогда торопились. Надо им было, ну
прямо позарез надо было Волгу уничтожить.
- Далась тебе эта Волга.
- Далась. Родился я на ней. В городе Мологе родился, в том самом, над
которым теперь болотная ряска колышется. За месяц до затопления на свет
божий появился, но записать меня в загсе успели. Так что оказался я
гражданином города, которого нет.
- Мешает анкеты заполнять? - спросил я.
- Прежде мешала, а теперь уж и забыли мы про Мологу эту. О Калязине еще
помним, потому что колокольня над водой торчит, а над другими утопленниками
и этого знака нет. Говорят, что мы-де народ отходчивый, зла не помним. А мы
не зла - мы истории своей не помним, что уж тут хорошего? Что хорошего,
когда население города, в котором рыбаки да бурлаки жили тихо и мирно, вдруг
взяли да и выковырнули, точно чирей. Всех поголовно, сам НКВД выселял, будто
преступников. Всех сковырнули, а память осталась. На кладбищах, где предки
лежат, в церквах, где родители венчались, в кабаках, где отцы пили со
счастливой путины. Только все под воду ушло вместе со стариками.
- Их что, не вывезли? - насторожился наш грузин, всегда чутко
приверженный к старикам.
- За ними, как за зверьем, охотились, да они в городе том выросли,
вкалывали в нем, любили в нем, венчались, детей рожали, а потому и знали,
где схорониться, чтобы никто не нашел.
- Добровольно утопли, что ли?
- По приказу совести своей утопли, - строго и как-то торжественно, что
ли, поправил Маркелов. - Мать рассказывала, что дед с бабкой сутки пред
иконами с колен не вставали, а потом перекрестили детей да внуков и сказали,
что никуда не поедут. Что обузой не хотят быть, что родина их здесь,
родителей могилы... - Маркелов вздохнул. - И ушли. Куда - неизвестно, хотя,
мать говорила, отца моего долго допрашивали, но потом отпустили. А от деда с
бабкой с той поры - ни ответа, ни привета.
- Узнать не пытался?
- Пытался. По инстанциям ходил, просил к архивам меня допустить. Но -
вызвали, как водится, в кабинет, который пострашнее, и предупредили, чтобы
особо не любопытствовал.
Он помолчал. Выдавил улыбку:
- На шашлык вроде приглашали?
Никто и слова не сказал, точно боясь эту тишину нарушить. Только Ким
потянулся к бутылке и стал разливать. Но - осторожно, чтобы не булькнуло ни
разу.
Не булькнуло. Молча все выпили.
Закусывал я тем шашлычком как-то без аппетита, помнится. Не потому, что
вдруг жалко стало неизвестных мне стариков со старухами, а потому, скорее,
что о патриотизме вдруг размышлять принялся. Вроде бы ни с того ни с сего, а
вот - такой странный кульбит патриотизма. В его реальном, а не митинговом
проявлении: с родной земли - умри, а не сходи. С родной земли. С пятачка
того, где впервые за-орал, на свет божий вылупившись. Где первое слово свое
выговорил, для всех общее: "Ма-ма". Вот таким он мне тогда представился. В
своих первородных одеждах...
Может быть, что-то пророческое я в том рассказе почувствовал, а в
рассказчике пророка увидел. Только не будущее вещающим, а прошлое
освещающим. И вспомнив, что концы удобнее всего в воде прятать, увидел я
вдруг ряску над собственной головой. И почудилось даже, что не легкими мы
тут дышим, как все люди во всем мире, а - жабрами. Концы в воду спрятали
вместе с нами. А наверху оставили одну муть нашу. Послушность, покорность,
рыбью увертливость, и рыбью совесть, и рыбью робость... Да чего там, всю
дрянь нашу наверху плавать оставили: известно ведь, что в воде не тонет...
Особенно коли вода эта - с кровью пополам.
В граде Китеже мы живем. Все, малодружной стаей, в которой щуки с
плотвой перемешались. Ах, какие же у нас легенды пророческие!..
Ну, и как дышится вам, дорогие сограждане современники?..
Абзац.
Вынырнув из абзаца, как задохнувшийся налим из проруби, с радостью
сообщу, что в рыбьем нашем царстве-государстве, с его отсутствием воздуха,
тиной на дне, щуками в камышах и мутью окрест, что-то
...Закладка в соц.сетях
