Жанр: Драма
Глухомань
...дземный ход все же существовал. Поэтому я спросил:
- Он на кухню ведет, что ли?
- Конечно! - весело отозвался Юрий Денисович. - Это спецлаз по доставке
закусок.
Ход вел, правда, не на кухню, но все же в подсобные помещения. Зачем -
было неясно, потому что от ресторана до клуба было, что называется, рукой
подать. Бессмыслица стоила недешево, почему я и поинтересовался, кто же
вгрохал сюда деньги, ничего, по сути, не получив взамен.
- Меценаты, - сказал Зыков.
- Спонсоры? - довольно тупо переспросил я, поскольку относил меценатов
к семейству давно вымерших мамонтов.
- Никоим образом, именно меценаты. Улавливаете разницу? Спонсор всегда
норовит получить хоть какую-то прибыль со своих вложений, а меценат заранее
знает, что не получит взамен ничего, кроме морального удовлетворения.
Кажется, мы пришли слишком рано, и нам предстоит немного подождать
сотрапезников в армянском кабинете.
Армянский кабинет выглядел бы весьма уютным, если бы не сводчатый
потолок. Под центром купола располагался овальный стол с четырьмя креслами,
расположенными так, чтобы всячески затруднить собеседникам общение друг с
другом. На столе уже стояли закуска и множество плошек с цветами. Мы присели
в стороне на тахту, и я спросил:
- А кого, собственно, мы ждем?
- Не беспокойтесь, люди вполне приличные.
Приличными людьми оказались Спартак с Тамарочкой. Я почему-то
предполагал, что так оно и будет, а потому и не удивился. За столом ни о
пиках, ни о трефах не было и намека, Спартак вполне удачно шутил, но эта
незапланированная встреча не удостоилась бы записи в правнучке той тетради,
что мне когда-то подарили кубинцы. Но я ее тем не менее записал, и вот по
каким причинам.
Во-первых, Херсон Петрович так и не появился в кабинете, где мы
расположились. А ведь был в ресторане, был: я отчетливо расслышал его голос.
Значит, не хотел со мной встречаться. Возможно, из деликатности, порой
свойственной ему, возможно, по каким-либо иным причинам. Я не спрашивал,
понимая, что рассчитывать на ответ искренний здесь не приходится. Но
почему-то мне это запомнилось.
Мы пересели за овальный стол. Каждому был предоставлен максимум
пространства и свободы, но все разговоры общего характера приходилось вести
несколько громче, чем обычно. Зато это позволяло ближайшим соседям общаться
друг с другом вполголоса, и эти полуголоса посторонние уши услышать не могли
при всем желании, поскольку все звуки плавали под сводами, не снисходя до
обычного уровня. Херсон Петрович создал все удобства для частных бесед,
никто ни к кому не прислушивался, и все шло, как и было предусмотрено
заботливым хозяином.
Что-то говорил Юрий Денисович, но я его не слушал. Я маялся, что
мобильник Зыкова не звонит, что никакого вертолета нет и в помине, и ко мне,
признаться, стала по-пластунски подползать мыслишка, уж не разыграли ли со
мной хорошо подготовленную шутку. В этом убеждали и крупная сумма денег,
которые сунули мне, и три тысячи, которую сунул я главврачу без всякой
расписки...
И тут запищал зуммер мобильного телефона. Зыков неторопливо достал его,
а я подался всем телом, чтобы расслышать.
- Погрузили? Так. Как его состояние? Пришел в себя? Ага, и врачи
хороши, и лекарство из столицы. Благодарю, Никита Петрович, ваш должник. Он
рядом, сейчас передам.
И протянул мне трубку. Я схватил, прижал к уху и услышал голос главного
врача:
- Докладываю, что Альберт Ким уже в воздухе. После укола пришел в
себя...
Я поблагодарил, вернул телефон и с облегчением откинулся на спинку
кресла. Нет, меня не разыгрывали, Ким летит в Москву...
И тут вдруг до меня ясно донесся голос Тамарочки:
- Парички носят при облысении...
Чуть позднее я сообразил, что, откинувшись, я вышел из зоны рассеивания
звуков и попал в фокус, созданный их отражением от купола. Вероятно, это
была единственная точка...
- Перестань бабство свое лелеять! - резко сказал Спартак.
Тамара обиженно примолкла, но долго молчать ей было невмоготу.
- Зачем ты столько кусков ему отвалил?
- Затем, что блесна должна сверкать. Только тогда ее заглотят.
Тут появились официанты с нагруженным снедью столиком, Тамара и Спартак
вышли из точки слышимости, а я - из точки прослушивания. Я-то вышел, а
прослушанное из меня выходить что-то не торопилось...
Для кого должна была сверкнуть блесна? Кто должен был ее заглотить - я
или главврач нашей больницы?..
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Танечке я про деньги не сказал. Я намеревался отдать их жене Альберта
Лидии Филипповне, поскольку весь их товар был уничтожен, а долги оставались
долгами. Зачем-то спрятал в гараже дипломат с числом Антихриста и долларами
и явился домой чистым, как младенец. Обрадовал ее известием о Киме, от
ужина, естественно, отказался, что очень Танечку расстроило, но в меня уже
ничего не вмещалось. Я утешил ее сообщением, что завтра пойдем к Кимам, тут
же прикусил язык, вспомнив, что деньги-то спрятал, а как теперь объяснить
Танечке их внезапное появление? Но решил, что как-нибудь выкручусь.
Я терял лицо, как говорят китайцы. Уж слишком липкой была паутина, в
которой я трепыхался. Мне выть хотелось, а не дергаться, но я выл в душе, а
все же дергался.
Выкручиваться пришлось на следующий день, но выкрутился я скорее всего
наполовину, сказав, что эти деньги мы должны отдать не в семью, а как бы из
семьи. То есть заплатить ими хотя бы часть долга Зыкову. Танечка долго
допытывалась, откуда они у меня, но я молчал, как топор. Я не мог сказать
Танечке правду, не мог, хоть пилите меня на четыре части. Но она
допытывалась очень обеспокоенно, и мне пришлось плести какую-то ахинею про
внезапную премию, что ли. Но все в конце концов как-то утряслось, потому что
моя Танечка свято верила каждому моему слову и долго сердиться не любила и
не умела. И подсказала стоящую мысль: не говорить о деньгах Лидии
Филипповне, а передать их Андрею с глазу на глаз.
- Только надо их где-то спрятать, - строго сказала она. - Думай, где и
как. У тебя неплохой опыт.
В общем, мы слегка поцацкались с этим дипломатом из-за моего идиотизма.
Но, слава богу, все обошлось.
Наше известие, что Альберт уже в московской клинике, обрадовало женскую
половину Кимов до почти счастливых слез. Мужская половина была более сурова:
Володька уже научился держать эмоции при себе, а Андрей смотрел на меня
весьма подозрительно. И при первой же возможно-сти предложил выйти
перекурить.
- Кто это организовал?
- Что организовал?
Я прекрасно понимал, что его интересует, но выигрывал время, чтобы хоть
как-то обдумать ответ.
- Перевозку отца в Москву, - он вздохнул. - Не крути, крестный, тут не
просто в деньгах дело. Тут принцип "ты - мне, я - тебе". А что ты можешь им
предложить? Устроить их очередного земляка на место Херсона Петровича?
- Отца отправил в Москву Зыков, - сказал я. - Пойми, тут не до
принципов. Глухоманская медицина отца не вытащит, я с главврачом говорил.
Только Москва.
- Зыков, - он криво усмехнулся. - Совесть, что ли, у него заговорила,
крестный? Ты веришь в такое сочетание - Зыков и совесть?
Я не мог ему сказать, чем оплатил перевозку Кима в столицу нашей
родины. Не мог, он в Афгане воевал, он знает, как и от чего гибнут наши
парни. Я просто молчал, и он молчал тоже. Потом сказал:
- Значит, правы мои разведчики.
- Какие разведчики?
Я спросил машинально, думая, как мне объяснить происхождение денег,
которые во что бы то ни стало должен был уговорить Андрея взять. И хоть на
время прикрыться от долга тому же улыбчивому Юрию Денисовичу. А потом придет
подтверждение получателя, мне заплатят солидный куш или... Или я попрошу
окончательно списать долги Кима. Вот-вот, и как я до этого раньше не
додумался! Это же надо было поставить главным условием договора в одном
экземпляре...
- Погром на рынке устроили ребята из спортлагеря. Только не местные,
таких там тоже хватает, Глухомань на всю Россию распространяется. А свои на
следующий день прошли торжественным маршем. Ать-два. И получили контроль над
рынками. Как думаешь, крестный, дадут они моему отцу, корейцу, торговать?
Сначала уберут чернозадых, как они выражаются, потом - чучмеков, а потом и
до косо-глазых дело дойдет. И за всем этим - Зыков.
- Почему ты в этом уверен?
Спросил я без всякой собственной уверенности, что будет иначе. Будет
именно так, как сказал Андрей.
- Есть два самых надежных источника информации: мальчишки и влюбленные
девушки. Для мальчишек у меня - Володькины уши, а для девушек - Светланкины.
- Кого?
- Ну, дружу я со Светланкой... - Андрей несколько смутился. - Даже
больше, чем дружу, стоит она того. И совсем не потому, что работает в
конторе Зыкова, а вообще - очень стоящая.
- Жениться надумал?
- Как только отец поправится. Но дело не в этом. Дело, крестный, в том,
что спортлагерь содержит Зыков. Это точно, потому что Светланка собственными
глазами видела платежки. И из этого факта следует, что Зыков сначала отца
угробил, а потом почему-то решил его спасти. Почему он так решил, крестный?
Тут меня, наконец, осенило. Содержать - значит кормить. Целую ораву
молодых лбов в черной униформе. И я сказал:
- Пойдем.
И пошел. А Андрей пошел за мной. Я разыскал припрятанный дипломат,
набрал Антихристово число и распахнул.
- Ого, - сказал Андрей.
- Заплатишь Зыкову часть долга. Молча заплатишь. А скажешь одну фразу:
остальное через два месяца.
- Откуда у вас валюта? - строго спросил Андрей.
Даже на "вы" вдруг обратился. Значит, достали его эти у.е.
- Грешен я. Загнал Зыкову макароны для кормежки его погромщиков. Бери и
делай, как сказал.
Уж не помню, почему я решил позвонить Маркелову в тот самый вечер,
когда мы вернулись от Кимов. То ли рассказать ему, что Кима отправили в
Москву, то ли выложить все, что Андрей мне поведал о Зыкове, то ли
поделиться собственными впечатлениями о встрече за армянским натюрмортом.
Однако позвонил. А он меня огорошил совершенно неожиданным известием:
- Жену в область на опознание вызвали.
- Кого опознавать-то?
- Понятия не имею, ей не сказали. Она почему-то разволновалась, и я
решил поехать с ней вместе. Вернусь - созвонимся.
За время его отсутствия я предпринял тайные вскрышные работы в том
забытом складе, где когда-то Херсон Петрович показывал мне припрятанные
моими предшественниками цинки с патронами 7,62. Тогда запасливый Херсон
предложил завалить стенку хламом, чтобы никто случайно не обнаружил его
находку. И завалил. А я отвалил и ничего не нашел. Ни единого цинка и ни
единого патрона.
Я связывал с этой пещерой Аладдина большие надежды, поскольку патроны
нигде не числились и мой грех как бы уменьшался... Нет, делился с
согрешившими до меня. Я даже ощупал стены, надеясь, что Херсон на всякий
случай перепрятал нашу страховочную наличность. Но стены были, как в
каземате, и я в конце концов был вынужден признать, что отныне знаю, что
легло в фундамент страстной любви Херсона Петровича к трактирам. Легли
исчезнувшие патроны, которые он загнал тому же улыбчивому Юрию Денисовичу. И
в этом, по всей вероятности, заключалась причина, почему он стал меня
избегать.
Это было крушением. И если я не хотел захлебнуться - а я не хотел,
можете мне поверить! - оставалось одно. Строить плот из обломков былых
возможностей.
Я переключился на чертежи будущего плота, крепежные связи и всяческие
иные приспособления. В этом нельзя было ошибаться, почему я и старался
избегать неприятностей. Мы всегда страдаем от суеты, вызванной лихорадочной
поспешностью как можно скорее добраться до тверди земной. А суета - не
помощник. Суета - вериги.
Я был очень ровен со всеми, заботлив и ласков с Танечкой, стараясь изо
всех сил не вляпаться в суету. И - думал. Где-то там, на втором плане,
стараясь никоим образом не выдвигать свои размышления в план первый. И уж не
помню, по какому именно поводу спросил Танечку, не знает ли она некую
Светлану.
- Светку? - она улыбнулась. - Конечно! А зачем?
- С Андреем у нее серьезные отношения.
Танечка радостно всплеснула руками:
- Правда?..
- Жениться собирается, - я тоже не удержался от улыбки.
- Замечательно! Светка - чудная девчонка, кончила бухгалтерские курсы,
а танцует как!.. А почему ты о ней вспомнил?
- Она у Зыкова работает?
- Узн3
Мне приснилось, будто я смотрю в подзорную трубу. Я видел Москву, нашу
Глухомань и почему-то Пензу, в которой никогда не был. И все весело играло и
переливалось, и я еще во сне понял, что смотрю не в подзорную трубу, а в
калейдоскоп, и проснулся.
Проснулся я с мыслью, почему-то совсем невеселой. Я подумал, что мы,
русские, все видим в калейдоскоп. И верим, что не счесть алмазов в пещерах
наших душ. Каменных, как в арии Индийского гостя. И все у нас вывернуто. У
нас вон коммунисты - это левые, а демократы - правые, хотя во всем мире
наоборот. Потому что смотрим не в подзорную трубу, а - в калейдоскоп.
Вот такой то ли сон, то ли явь. Потом я обнял свою Танечку, прижал ее к
себе покрепче, как прижимают самое дорогое, что только есть на свете, и
опять заснул.
А утром - звонок. Я как раз на работу собирался, и трубку взяла
Танечка. И крикнула:
- Валера!.. Валера, милый, откуда? От нас до вокзала - три минуты
бегом!..
Я позвонил в свою контору, сказал, что задерживаюсь, что внезапно
возникли... что дела, мол... Не помню, что я тогда бормотал, потому что
очень уж тогда обрадовался. До счастья.
А Валера пришел не через три минуты, потому что бегать уже не мог. Ногу
ему отмахали чуть ли не до колена, зато с протезом повезло. Он почти не
хромал. Это очень по-русски: нам больше везет с протезами, чем с ногами, и
мы этому радуемся. У нас вместо страны - большой-большой протез. И ничего.
Даже гордимся.
Валера, правда, не гордился, но передвигался довольно легко. Пока
сияющая Танечка шустро накрывала на стол, я спросил:
- Привык к протезу?
- Почти.
- Легкий?
- Австрийский.
- За валюту?
- За нашу валюту, - усмехнулся Валера.
Полез в нагрудный карман камуфляжной куртки и вытащил звезду Героя
России.
- Поздравляю, Валерка. А чего же в кармане носишь?
- Да так, - он сунул звезду в карман. - Зачем пижонить? Андрей и Федор
в Афгане по краю ходили, зачем же мне высовываться? Не надо об этом,
крестный. Слишком много слез на наших наградах.
- Русских?..
Спросил не столько от природной тупости, сколько от неожиданности.
Другим Валерий из Чечни вернулся, совсем другим. И я не очень его пока
понимал, почему и весьма тупо выступил. Но он мне точно ответил. И все сразу
стало ясным:
- Материнских. И детских. Слезы - они и есть слезы. Национальности не
имеют.
Тут - Танечка, тут - выпили, тут я на свою макаронно-патронную службу
умчался, и разговор тот оборвался.
Абзац в душе моей обозначился. Крутой ступенью библейского познания
Добра и Зла.
А на работе думал не о том, как бы мне смухлевать с пиками и трефами, а
больше о том, насколько же души наши загажены. Злобой, самодовольством
полузнайства, ненави-стью ко всем, кто на нас не похож или кого просто
приказали ненавидеть. Приказать ненавидеть - самый простой из приказов,
потому что его перед строем зачитывать не приходится.
Конституционный ли порядок наводим, от террористов ли избавляемся - не
с теми боремся, кто с ружьем в руках, а чаще всего с теми, которые - с
ребенком. Так ли - не так ли, но страдают-то от нашей борьбы за Конституцию
в массе своей те, которые с ребенком. Что там относительно слезы ребенка
Достоевский говорил?..
Впрочем, мы теперь других авторитетов цитируем. В законе.
Ну, это так. Абзац.
А тогда я чокнулся с Валерой и потопал соображать насчет выпуска
патронов и мухлежа с пиками и трефами. А Танечка с Валеркой отправились в
семейство Кимов. Я тоже туда собирался, но тут неожиданно объявился дед Иван
Федорович, и мы поехали в бывший совхоз вдвоем.
И все было бы ничего, если бы профессор, проходя мимо телевизора,
который смотрели Катюша да Володька, вдруг не остановился. На экране шло
вручение наград солдатам и офицерам, заработавшим ордена да медали
собственным смертельным риском, что почему-то Ивану Федоровичу явно не
понравилось. И он сварливо объяснил, почему именно:
- Между прочим, генерал Деникин отменил все награды на время
гражданской войны. Он полагал, что за убийство соотечественников орденов не
полагается. А большевики ввели не только революционные штаны, но и орден
Красного Знамени и даже почетное оружие. Это - к вопросу о морали.
И пошел себе дальше. Ребята на это никак не прореагировали, но я
заметил, как стиснул челюсти Валерий.
Потом вроде шло все нормально, поскольку Альберту стало лучше и Валерка
появился целым и почти невредимым. Только Федора с нами тогда не было, да и
сам Валерий не выглядел именинником. Судя по всему, о своей высокой награде
он никому ничего не говорил, ну и я помалкивал тоже.
Хорошо выпили, хорошо закусили, вышли перекурить, пока в доме стол к
чаю готовили. Андрей что-то говорил, Валера отвечал сквозь зубы, а я
поддакивал, но больше помалкивал, чувствуя, что задели Валерку профессорские
экскурсы в историю.
И вышли к пруду. Он примыкал к усадьбе Кима, но обычно мы около него
почему-то не гуляли. А тут как нарочно... да нет, не нарочно: Валерий упорно
к нему шел, ну а мы, естественно, за ним.
Пруд обмелел и заилился, а ведь, помнится, мы в него любили когда-то
нырять. После баньки с возлияниями. Но все проходит. Все решительно. Даже
чистые пруды становятся грязными.
Вдруг Валерий остановился, сунул руку в карман, вынул ее, стиснув
что-то в кулаке, и, размахнувшись, швырнул подальше от берега.
И сказал:
- Мораль - для всех. А нравственность - для себя самого. Правильно,
крестный?
- Тебе виднее, - вздохнул я, поняв, чт\ он выбросил в заиленный пруд.
- Что ты бросил, Валерка? - спросил Андрей.
- Генеральский поцелуй взасос, - сквозь зубы процедил Валерий. - Что-то
стало холодать, а, ребята?..
И, ссутулившись, пошел к дому, чуть приволакивая протез.
О Валерии в Афгане говорили: не трус. Но он всегда в тени держался.
Даже в тени Федора, не говоря уж об Андрее.
Он пошел в Чечню добровольцем не ради ордена. Он пошел ради
самоутверждения и вернулся самоутвержденным. Удалось это ему, хотя могу
представить себе, чего это самоутверждение стоило. При его-то совестливости
и обостренном чувстве справедливости.
Многого стоило. Но он выдержал. Он не просто изменился - он постарел.
Не годами - душой постарел. И в душе этой взошло посеянное. Посеянное всегда
всходит, если - посеяли. Если не потравили семена угодничеством, не сгноили
трусостью, не пропили с собутыльниками, наконец. Последнее - особенно для
нас типично.
Даже его обращение ко мне изменилось. Прежде только Андрей да Федор
называли меня крестным, а Валера - никогда. А вернулся из Чечни - стал
называть. Не потому, что получил Золотую Звезду - я уже говорил, где она в
результате оказалась. А потому, что получил внутреннее право. Может быть,
даже нравственное.
- Знаешь, крестный, я о зачистках еще с рассказов бабушки знал. Она эту
зачистку в сорок первом на себе испытала, в деревне Смоленской области.
Немцы окруженцев искали, а кто-то донес, что их в бабушкиной деревне прячут.
Ну и по всем законам зачистки: полное окружение, патрули по улицам и проход
по хатам. Все - вон, прикладом в спину, если хоть секунду промедлил. И -
полный обыск. Все ломают, все бьют, а какой у крестьянина скарб? Одни дети -
вот и весь его скарб.
- Нашли кого-нибудь из окруженцев?
- Бабка сбежала, - Валерка скупо улыбнулся. - Где-то, видно, нашли,
только он, окруженец этот, отстреливаться начал. От неожиданности немцы чуть
растерялись, хоть это на них и не похоже. Но - отвлеклись, словом, и бабка
рванула прямо через ржаное поле. По ней - из автоматов, а она - меж копешек.
И ушла. Молодая была, шустрая.
Улыбнулся ласково, задумчиво как-то улыбнулся. Он вообще-то не из
улыбчивых был, но - бабка...
- Ну, с ней-то, по тебе судя, все ладно.
- Ладно. До Ивановской области добежала, до текстильного городишки...
Вечерний техникум закончила, работала начальником смены, замуж по любви
вышла. И меня воспитывала. Дед ранен был, рано помер, я и не помню его.
- В зачистках приходилось участвовать?
- В Афгане - да, но там как бы другое дело. Там какой ни есть, а -
противник. А здесь - наведение конституционного порядка. И я здесь ни в
каких зачистках не участвовал, я - контрактник. А видеть приходилось, и я
тогда бабушку вспоминал.
- Похоже?
- Хуже. Я - темный, я не понимаю, как можно порядок с любыми
прилагательными устанавливать с помощью бомбежек и артобстрелов. Уж не
говоря про зачистки. Это же наши люди, крестный. Наши люди, хлебнувшие
горяченького до слез еще при Сталине. А мы - по его стопам. И куда как
круче.
Сказать мне было нечего, почему я и промолчал. Валерий помолчал тоже,
подымил сигаретой и, как я и ожидал, продолжил. Это был не рассказ, это
скорее были размышления вслух, которые переполняли его, давно уж запертые в
одиночку души.
- В госпитале я много читал. Лежишь, как бревно, все болит, а книга
вроде отвлекает. Сперва ту муру читал, что всем по палатам разносят, только
надоела она мне. А библиотекарша умненькая была, немолодая уже, знала, что
читаем мы для того только, чтобы отвлечься. Разговорилась как-то со мной,
когда соседа на очередную операцию увезли, я что-то разоткровенничался, и
она мне вместо печатной муры стала книжки по истории приносить. Простенькие
поначалу, но я увлекся. Увлекся и понял, что все, в общем-то, уже было
однажды, только в другой форме, что ли.
- По спирали?
- По спирали, - он кивнул, не глянув на меня: себе отвечал на мой
вопрос, а не мне. - Почему Россия - та, цар-ская - сильнее нас была? Не
внешне, конечно, не ракетами, а - внутренне? Потому что она веры народной не
трогала. Хочешь в Аллаха верить - верь, хочешь в Будду - на здоровье. А вера
у всех народов с обычаями переплетена, значит, и обычаи не трогали. Уважали
чужие обычаи и чужую веру. А мы только себя уважаем, для нас все остальные -
чурки да чернозадые, - он помолчал. - Прости, крестный, запутался я,
кажется.
- Да нет, все правильно, Валера.
- Коммунисты кричат, что в советские времена, де-скать, всех любили,
всех уважали, декады разных народов устраивали, а земли дарили, как при
феодализме. Крым - пожалуйста, Украине, не спрашивая самих крымских татар.
Уральского казачества земли - пожалуйста, Казахстану, казаков не спросив.
Нормально это, когда кто главнее, тот и прав? Опасно это, очень опасно. И
сейчас то же самое продолжается, потому что не умеем других уважать. Ну и
чем все это может кончиться?
- Чем может кончиться? Очередной подгонкой наручников и примеркой
смирительных рубах.
Почему я так сказал, и сам не знаю. Просто из глубины бесконтрольно
вырвалось. А Валерка покивал головой, вздохнул и очень серьезно сказал:
- Значит, самим решать надо. Самим, крестный, больше надеяться не на
кого.
На следующий день, что ли, позвонил Маркелов. На мой вопрос, кого
опознали и опознали ли вообще, кратко молвил:
- Зайду.
Зашел в обеденный перерыв - он у нас совпадал по времени. Сказал
угрюмо:
- Хромов это, как я и думал. Лицо разбито, жена по родинкам на плече
узнала.
- Ограбление? Он вроде как долларами тряс.
- Пойдем перекусим.
Пошли в сосисочную, в которой, по словам Танечки, так любил обедать
демократ Зыков. Сели за уединенный столик.
- Ты документы на отгрузку в Майкоп подписывал?
- Какие документы?
- Ну не на макароны, разумеется.
- Нет. Этим всегда Херсон занимался. И по штату, и по склонностям. А
почему ты спрашиваешь?
- Потому что на Товарную заходил по делам. Случайно или намеренно, а
только мне папочку с твоими документами подсунули. Потом, конечно, "Ах,
извините, не та!..", но заглянуть я успел. - Он помолчал. - Твои подписи на
документах.
- Этого не может быть!
- Ты уж извини, - развел руками Маркелов. - Я один документик из той
папочки выдернул.
Он ничего не выдумывал, он вообще к этому был не склонен и говорил не
только очень серьезно, но и очень озабоченно. Полез в карман, достал бумагу
с моей подписью и передо мной развернул.
Наша была бумага, без сомнений. И подпись на ней... А подпись не моя.
Ну, чувствовал я, что не моя. Очень старательно скопированная, и все же -
подделка. Так я Маркелову и сказал.
- А личная печатка тоже не твоя?
А вот печатка была моей. Личной. Или - не личной?.. Тут требовалась
экспертиза, тут на глаз да на авось ничего решить было нельзя.
- Дай мне для проверки, а? Ну хоть на два-три дня.
- Бери.
Пришел официант, поставил тарелки с сосисками, спросил, что будем пить.
И узнав, что ничего пить не собираемся, отошел с видом весьма недовольным.
- Ты мне веришь? - спросил я Маркелова.
- Дурак, - беззлобно сказал он. - Я не верю, что Метелькина убили из-за
липовых документов. Значит, кто-то отслеживал и принял меры. Это серьезнее,
чем игра в веришь - не веришь.
Игра и впрямь была куда как серьезнее моих дурацких подозрений. Но в
голову ничего не лезло, и я без толку ковырял вилкой в тарелке.
- Тебя кто-то подставил, - сказал тихо Маркелов. - Подпись скопировали,
умельцы в
...Закладка в соц.сетях
