Жанр: Драма
Мать-мачеха
...л иногда употреблять в споре этот излюбленный прием бывшего ротного
старшины Стрижкина. Тот, бывало, на любую претензию бойца неизменно спрашивал: "Ну, и что же
вы предлагаете?" - чем повергал в смятение и растерянность. Ибо велика мудрость: разрушать
легче, чем строить, ронять легче, чем поднимать, отрицание куда беззаботнее любого утверждения.
Дома, в общежитии, вспоминая весь разговор, Дмитрий даже подпрыгнул от простого решения
столь нелегкой задачи. Да ведь надо же, чтобы каждый ведомый, чтобы каждый человек в толпе стал
по сознательной вере в конечную цель таким же убежденным и сознательным, как и вожатые. Чего
уж проще. Тогда не надо обманывать или завязывать глаза, потому что, если однажды все повязки
спадут и люди вместо внушенной им травы-муравы увидят месиво, они ведь через эту частичную
ложь перестанут верить и в конечную несомненную правду.
Но это был давний разговор. Теперь про него Дмитрий вспомнил мельком, подумав, однако,
что надо будет при первой встрече выложить Виктору Столешникову этот свой довод. А не
зажмуриваться. И как это он забыл, не сказал. Видел ведь Виктора после этого.
За последнее время у Гели появился еще один новый поклонник. Ну да. Все эти спорщики, как
правильно с первого раза определил Дмитрий, о чем ни спорь, какие умные разговоры ни веди, все
они в конечном счете поклонники Гели. Бабочки, летящие на трепетный огонек ее чудодейственной
красоты.
Сама Геля горячо возражала Дмитрию, говоря что-то о дружбе между юношей и девушкой,
своенравно топала ногой и кричала, впрочем милостиво и ласково:
- Чудовище! Пойми же, в любви нас, людей, друг к другу...
- Не людей вообще - это уж будет христианство! - а мужского и женского начала.
- Ну, пусть. Все равно мы люди, и в нашей любви, то есть я хочу сказать, в основе нашей
любви лежит духовное, душевное начало. Остальное прилагается. Его может и не быть. Мы ведь не
животные, у которых с этого все начинается и этим все кончается. Мы же люди, Митюшка, люди.
- Чепуха. То есть мы, конечно, люди. Но я утверждаю, что в основе любви, в ее фундаменте
все равно лежит физиология. Правда, может быть физиология без любви, но не может быть любви
без физиологии. То, что ты называешь "человеческой" частью любви, духовным, так сказать,
антуражем, это именно антураж, "идеологическая надстройка", как и на всяком базисе. А базис -
физиология. Поэты в течение веков сумели облагородить извечный естественный акт любви.
Напустили вокруг него волшебного туману, обрядили его в сверкающие одежды, и в этом их великая
заслуга перед человечеством.
- Чудовище! Неужели я встречаюсь в тобой только для того, чтобы целоваться? Представь,
если бы не было стихов, музыки, красоты, духовного нашего родства...
- Ну да, согласен. Однако позвольте, Энгельсина Александровна, прямой вопрос?
Геля знала, что могут означать прямые вопросы Дмитрия, и пыталась уклониться:
- Нужно рассуждать, а не задавать прямолинейные, лобовые вопросы.
- Нет, все-таки не будем брать нас с тобой. У нас много еще неясного и ничего еще, в
сущности, нет. Возьмем идеальный, классический случай: Ромео и Джульетта. Представь себе, что
Монтекки и Капулетти примирились. Представь себе, что любовь приобретает счастливый конец -
завтра свадьба. И вдруг выясняется, ну, как-нибудь, чудесным уж образом, что они, Ромео и
Джульетта, - родные брат и сестра. Вот я и спрашиваю: для них это трагедия или еще большая, чем
даже свадьба, радость?
- Трагедия, конечно, - сорвалось у Гели сию секунду.
- Почему? Ведь духовное общение остается. И стихи, и музыка, и все такое прочее.
Пожалуйста, общайтесь с утра до вечера. Так, значит, все-таки трагедия?
- Чу-до-ви-ще!
С новым гостем Гели Дмитрий сцепился в первый же день. Странно они сцепились. На теме,
которая (считалось) целиком принадлежит Дмитрию как знатоку. Остальные, когда касалось дела,
тотчас говорили "пас" и оставляли поле сражения.
Как-то к разговору Дмитрий вставил словечко в том смысле, что, конечно, есть недостатки: и
трудодень, и налоги на всякую мелочь, и заколоченные дома, - но зато духовная жизнь деревни
поднялась на неизмеримую высоту. Тут нечего возражать, не о чем спорить. Тут сама очевидность и
реальность.
Но именно тут-то и врезался в разговор новичок. Был он белокурый, синеглазый, с лицом
вроде бы простым и округлым, но вроде бы и не простым. Звали его Володей.
- Вы, насколько я успел заметить, любите задавать прямые вопросы. Позвольте и вам задать
вопрос. В чем вы видите неизмеримую высоту духовной жизни деревни сегодня, во второй половине
сороковых годов?
Эх, и полетели же щепки!
- То есть как это в чем? Это настолько элементарно, что, право же, неловко и говорить.
Радио, газеты, клуб, патефоны, велосипеды, тракторы, комбайны, автомобили. В нашей деревне,
например, самолет три раза за околицей садился.
- Наверно, мы говорим о разных вещах. Известно, что у американцев приемников больше,
чем у нас (есть даже и телевизоры), и газет, и этих, как вы говорите, патефонов. Патефонов тоже
больше. Однако мы все время говорим о нищете духовной жизни американцев. Для ясности
дальнейшего разговора я хотел бы задать еще один прямой вопрос: что вы понимаете под духовной
жизнью?
- Ну... Понятно. Есть труд, работа, еда, питье, одеяло. А есть духовная жизнь. Не для тела, а
для души.
- Значит, велосипед и самолет, а также автомобили с комбайнами - все это для души?
- Сами автомобили с комбайнами, может, и не для души, но они высвобождают время,
которое используется для души.
- Как же оно используется?
- Я уж сказал: радио, газета, патефоны, клуб. И для дальнейшей ясности, чтобы в точности
определить предмет разговора, может быть, вы тоже сформулируете свое понимание?
- Охотно. Я под духовной жизнью понимаю красоту, которой окружает себя человек,
проникновенное понимание этой красоты, глубокое удовлетворение, глубокую радость от ее
понимания. Главнее же всего - активное участие в создании красоты. То есть не только восприятие,
но и соучастие, а может быть, даже чистое творчество.
- Ну, где ж это вы могли бы видеть?
- Не спешите, я не договорил до точки. Посмотрим теперь, как подходят под мое определение
выдвинутые вами духовные категории. Ну, от велосипедов с аэропланами вы отказались сами.
Остались радио, газеты, патефоны, клуб. Клуб я оставлю на конец разговора, газету отнесу скорее к
информации. Все же это не эстетическая категория. Сказать ли вам, что радио и патефон - всего
лишь инструменты духовной культуры, и получается в некотором роде замена одного другим.
- Не совсем понятно, - насторожился Золушкин. - Продолжайте.
- Продолжение напрашивается само собой. Вот, пожалуйста, рассудите сами. Кто создал
замечательные, поражающие весь мир своей красотой многоголосные задушевные русские песни?
Народ. Крестьяне и крестьянки. Они пели их всякий раз, когда собирались вместе: на посиделках, на
свадьбах, по дороге на сенокос. Пели пряхи, ямщики, матери над колыбелями, рыбаки на веслах,
бурлаки на Волге, подвыпившие мужички на ярмарках. Мало того, что пели, - сочиняли! Какая
музыка, какие слова! То боль и тоска, то разгулье и удаль. Я считаю, в этом заключался активный
момент духовной жизни русского человека. Он окружал себя красотой. Сам ее создавал, сам ею
активно пользовался, ибо поет и плачет...
Вместо того чтобы создавать и соучаствовать, то есть артистически, высококультурно,
задушевно петь, все слушают патефоны с заигранными пластинками. Вы вдумайтесь только получше
в это отнюдь, я считаю, не нормальное положение вещей. Вместо того чтобы воспроизводить
красоту самому, превратиться в пассивного слушателя! То есть лишь потребление красоты. А где
отдача?
Клуб, да. Клуб мог бы стать истинным очагом культуры, средоточием и распространителем
духовной жизни.
Заглянем в теперешний деревенский клуб. Прошлогодние лозунги, призывающие включиться в
соревнование. Плакаты о яйценоскости кур и о дойности коров. Надо. На скотном дворе. На
птицеферме. На магазине, черт возьми! Но ведь не вешаем же мы в Большом театре либо в
консерватории плакаты о жилищном строительстве и о добыче каменного угля!
Итак, плакаты, на которые в колхозном клубе конечно же никто не обращает никакого
внимания. С точки зрения красоты, если уж сравнивать с бывшей опорой идеологий, куда им до
русских икон, которыми засматривается сейчас весь мир.
В клубе, как правило, неуютно, непривлекательно... некрасиво. Летом в его помещении
невероятная духота, зимой холодно. Впрочем, все равно никто не стал бы снимать пальто. Домино. О
непременное коварное домино! Любители "забить козла" ходят в клуб, как на дежурство. Как
сядешь - вечера нет. И дешево и сердито.
Радиоприемник. Но он есть теперь в каждом доме, и мы о нем говорили. Лекции на уровне
передовой статьи областной или районной газеты. Кино. Но нельзя же свести все к кино. Этакое
универсальное средство. Кроме того, тот, кто смотрит кино, называется зрителем. А мы говорим об
активном творческом начале.
- Творчество! Можно подумать, что жили одни певцы и поэты. Ну, допустим, песня. И все? В
чем же еще проявлялась эта ваша активность?
Супротивник посмотрел на Дмитрия сострадательно.
- Ближе всего к песне можно поставить танец. Я имею в виду не тот танец, когда под ту же
заигранную пластинку, не снимая пальто и валенок, девушки пытаются танцевать фокстрот. То есть
нелепо передвигаются с унылыми, безразличными липами. Я имею в виду те массовые танцы, те
хороводы, воспоминаниями о которых до сих пор питаются наши крупнейшие танцевальные
ансамбли,
- Допустим.
- Резьба по дереву. Коньки и наличники. Резная изящная утварь, резные орудия труда. Та
самая резьба, которая служит теперь гордостью и сокровищем любого музея. Одежда, вышивка,
обряд, фольклор... Вот она, активная духовная жизнь. Вот чем питались Пушкин и Толстой. Вот
откуда выросли Шаляпин и Есенин. Будьте уверены, от патефонной пластинки Есенин не зародится.
Я думаю, что он не зародится даже от автомобиля.
Теперь я хочу, чтобы вы поняли меня до конца.
Я не призываю вас ломать приемники и велосипеды. Но за большим строительством мы
забываем иногда о сохранении многовековой культуры. А спохватимся - радио! Большое же
достижение, раньше не было! К вашему сведению, радио вообще раньше не было. Нигде в мире. Оно
изобретено пятьдесят лет назад. При всех обстоятельствах оно все равно пришло бы к народу, в том
числе и в деревню. Если бы даже не разучились петь, водить хороводы, вышивать, плести кружева и
резать по дереву...
Постепенно все споры-разговоры затуманивались, расплывались, словно растворялись в
темноте зимнего вечера.
Не то чтобы Дмитрий задремал, но зимняя дорога делала свое дело. Как успокаивается
зеркальная гладь пруда или озера, когда перестанут кидать камни, так успокаивалась обычно душа
Дмитрия в своей деревне. А ведь что в озере, что в душе. Только тогда и отразится, только тогда и
увидит сам себя окрестный мир, когда установится зеркальная гладь. Кинь один камушек - и опять
круги, и опять закачались, запрыгали, набегая одна на другую, четкие и в общем-то неподвижные
звезды.
Чем меньше становилось кругов, чем тише и спокойнее становилась душа, тем все явственнее,
все ярче, все устойчивее прорисовывался для Дмитрия образ Гели.
После споров, в конце каждого вечера они оставались одни. Уходили не все сразу. Но
Дмитрий, зная свое, терпеливо пересиживал всех. При людях, когда он смотрел на Гелю, на ее лицо,
на всю ее, прикрытую разными шерстяными или шелковыми тряпками, ему не верилось, что он
вчера еще дотрагивался до нее, руками до запястий и плеч, щекой до щеки, губами до закрытого,
трепетного, как пойманный в ладони птенец, нежного глаза. Еще больше не верилось в то, что,
может быть, сегодня же вечером она, играющая теперь сонату Бетховена и раскрасневшаяся от игры,
такая недоступная на людях и оттого еще более прекрасная... Да нет. Не может быть.
С первого раза так и пошло: Геля сама вела рискованную в конечном счете игру. Она ласкала
Дмитрия все смелее и опаснее, словно постепенно приучая его к себе, и сама словно стараясь
привыкнуть постепенно к его тяжелым, грубоватым, неуклюжим ласкам. Потом вдруг вскакивала и
говорила:
- Не надо, Митюшка, успокойся. Пока не надо. Ты же знаешь, я никуда от тебя не денусь. Я
ведь твоя невеста. Правда, хорошее слово? Правда, хорошо, когда были невесты? Девушка,
ухажерка, симпатия, зазноба, бабец, и вдруг сразу - жена. А разве не сладко хоть немного, хоть
годик походить в невестах? Невеста. Ты только вдумайся в слово-то это русское - невеста. Так вот я
- твоя невеста.
Не то чтобы под скрип полозьев Дмитрий вспоминал теперь мелочи и подробности, но он стал
твердить про себя это и правда дивное слово.
И как, должно быть, у верующего перед иконой при стократном повторении молитвы или даже
одного какого-нибудь символа (допустим, "господи") теплеет на сердце и в душе и все пропадает,
кроме чего-то главного, - так теперь и Дмитрию при твержении светлого слова "невеста"
становилось все теплее.
Между тем что-то мешало, как соринка в глазу. Падала косвенная тень на голубенькие Митины
восторги или, если уж возвращаться к устоявшейся озерной глади, то вроде бы кто-то поблизости
тревожил, баламутил воду, отчего постоянная зыбь колебала ее. Снова как ошпарили кипятком. Ах,
этот Саша! Лучше бы он сподличал перед ним или по крайней мере провинился как следует, чтобы
по заслугам.
Думая так, Дмитрий и забыл вовсе (вот ведь как можно отвлечься), что Саша сидит рядом,
закутанный в тулуп.
На раскате сани ухнули влево, ударились полозом о раскатанную колею. Саша вывалился из
саней наружу.
- Тпру! - очнулся от дремоты Василий Васильевич.
Дмитрий подбежал к барахтающемуся Саше, помог ему встать.
- Озяб?
- Ноги немного.
- Ничего. Давай побежим за санями с километрик, сразу нагреемся. Скоро дом.
...Пелагея Степановна в материнской нетерпеливости три раза подогревала самовар. В третий
раз оказалось кстати. За окнами зашуршало, заскрипело. Облегченно фыркнула и отряхнулась
остановившаяся лошадь.
Молочно-белый пар круглым облаком ворвался в открытую дверь, веером, как вода из
огромного ведра, расплеснулся до передних углов по выскобленным половицам. Под темно-желтым
прикопченным потолком плавал синеватый туманец - напустила Пелагея Степановна, торопя
закипающий самовар.
Теперь самовар стоял на столе и бодренько, на две ноты свистел, приглашая к чаепитию. Изпод
крышки самовара выглядывала прищемленная крышкой марлевая тряпица - уловка Пелагеи
Степановны, чтобы яйца не проваливались в воду, в кипящую глубину.
И хоть был в избе посторонний человек, гость, глазами которого Дмитрий мог бы взглянуть на
все вокруг, все же были с ним еще одни глаза, которыми, помимо своих, как уж однажды мы
заметили, он привык глядеть на мир. Именно тряпицу-то в самоваре и высветил в первую очередь
тот посторонний взгляд.
Дмитрий подумал, что Энгельсине, наверно, неприятно было бы пить кипяток, в котором
плавает, пусть хоть и чистая, марлевая тряпка.
Пелагея Степановна поставила на стол большое, все измятое алюминиевое блюдо, полное
картошки, а Митя достал из своего фанерного чемодана тяжелую палку темно-красной душистой
чесноковой колбасы. Водку разлили по граненым стаканам.
Больше всего на свете Митя любил приезжать к себе домой. Особенно он берег минуту, когда,
откинувшись от стола на широченной лавке, свернешь цигарку потолще, и первый, полновесный
глоток дыма, затуманивая глаза, разливая по телу размягчающую истому, этаким почти упругим
клубком прокатится через гортань.
Сначала, до стакана водки и до первой этой затяжки, Дмитрий все еще играл в свою игру
(будто вот и Геля приехала с ним и смотрит на все вокруг, и как это было бы на самом деле).
И тряпицу, плавающую в самоваре, и мятое алюминиевое блюдо, одно на всех сидящих за
столом, и чай из пережженной свеклы, и то, что Василий Васильевич положил кошке рядом с собой
на лавке, и поросеночек, обитающий за печкой (откуда остренький, сдабривающий всякую еду
запашок), и тюфяк, набитый соломой, и лоскутное одеялишко (без пододеяльника, разумеется),
присаленное по краям за двадцатилетнее служение, и уютное шуршание тараканов, когда погасят
лампу, и соломенный козий хлевушок на морозном дворе, если понадобится выйти ночью, и
добросовестный храп Василия Васильевича - все это по-новому перебрал в уме Митя Золушкин. Но
не так, чтобы осудить и устыдиться, а так, что, конечно, невозможно было бы сюда, в деревенскую
избу с поросенком, привести блистательную свою, как если бы из заморских шатров, как если бы
Шемаханскую царицу, как если бы воистину из волшебной сказки - невесту. Иванушка-дурачок,
ухвативший за хвост Жар-птицу. Невестка должна помогать Пелагее Степановне топить по утрам
печь. Ухваты, чугунок с поросячьим пойлом... Вовремя подоить козу... (Ха-ха! Соната ля-бемоль и
трактовка Лаокоона по Лессингу!) Нечего говорить, намертво отрезанный ломоть - крестьянский
сын Митька Золушкин.
После стакана водки развеялись все мелочи. Осталось только то, что есть Жар-птица и что она
невеста. И что Жар-птице вовсе не обязательно пребывать там, где копошатся мудрые трудолюбивые
корни. Место ее на ветвях, где яблоки, вскормленные и вспоенные корнями, вовсе не
претендующими на обдувание романтическим ветерком. Была бы земля пожирнее да дождь
вовремя... А уж яблоки-то с листьями или там орешки - произойдут.
Саша от сытости морозным воздухом и от водки сомлел возле свистящего самовара. Голова его
покачнулась на сторону. Какие уж теперь тараканы! Дмитрий подхватил его на руки, унес за
перегородку и положил на кровать.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Дмитрий не мог не выйти на улицу, не пройтись из конца в конец уснувшим без огонька, без
шороха зимним селом. Вот уж правда, без огонька, без шороха. Спят крестьяне. Кто на печке, кто на
кровати. Чудно было бы теперь, в одиннадцатом часу, встретить неспящего, бродящего по улице
человека. Разве молодежь? Но и ее не слышно.
В колокольчик около пожарницы начали бить одиннадцать. Дмитрий пошел поглядеть, все ли
старик Фадеич сторожит село Самойлово или уж кто другой. Пока шел, успело пробить все
одиннадцать раз. Чистый серебряный голосок взлетал высоко в морозное небо, а оттуда опускался,
растекаясь во все стороны.
Сторожил по-прежнему старик Фадеич. Он торопливо высвободил руку из мохнатого
тулупьего рукава, обрадованно поздоровался:
- Здравствуй, Митя! С приездом в наше Самойлово. Как же, надо свежим воздухом
подышать. Обязательно.
"Вот и он чужим, городским меня считает, - горько подумал Дмитрий. - Со своим разве
заговорил бы про свежий воздух? Про свежий воздух только с дачниками говорят. Вон Саше воздух
нужен, это правда, и молочко по кружечке в день, а для меня, может, сам Фадеич, и колокольчик, и
незаряженная берданка его, и столетние самойловские липы над головой, и огонек, засветившийся в
крайнем доме, - может, это-то все и есть для меня воздух, без которого не дышать".
- Что-то тихо. Не гуляют, как видно.
- В Калиниху на вечеринку пошли. Сеньку Басурманова в армию берут. Вечеринку собрал.
Человек восемь от нас пошло. Теперь, наверно, самый разворот.
Дмитрий обрадовался и уверенно, твердо, не как во время раздумчивой прогулки, захрустел по
морозной дороге в сторону Калинихи.
Калиниха - деревушка из одиннадцати домов, вытянувшихся по изгибу крутого холма.
Самый последний дом наклонился над рекой напиться, остальные, взявшись цепочкой за руки,
держат его, чтобы не ткнулся с глинистого обрывчика в светленький, чистенький омуток. Теперь,
впрочем, ни обрывчика, ни омутка - снежная пышная зима. Из одной избы на вздыбившийся, как
морская волна, сугроб, из окошка свет - там, значит, и есть вечеринка.
Пока наш герой, как писали в романах в неторопливую добрую старину, идет до освещенных
окон, мы успеем рассказать, что такое деревенская вечеринка.
Собрать ее может и парень и девушка. Был бы повод. Сегодня, например, Сенька уходит в
армию. Частенько и без повода. Верный способ приманить чужих парней - собрать вечеринку.
Приняв решение и спросившись у отца с матерью (пол в избе, конечно, девки выскоблят, на
другой день чище нового), рассылают записочки по-деревням: "Сообщаем, что пятнадцатого января
сего года в деревне Калинихе состоится вечеринка у Басурмановых. Просьба прийти".
Значит, вроде уж деревенский бал. Особая задача - обзавестись гармонистом, еще лучше,
если будет и запасной. Без гармониста никакой вечеринки быть не может.
Первыми приходят свои, деревенские женщины - бабы. В передней избе к этому времени -
простор. Стол вытащен в сени. Фикусы - на кухню. Скамейки и стулья расставлены вдоль стен в
один рядочек. Над серединой комнаты - яркая, хотя бы и керосиновая, лампа.
Бабы, пришедшие первыми, не рассаживаются, однако, на свободные стулья и лавки, но,
пройдя в горницу, сразу распределяются вправо и влево по стеночке. Весь вечер они будут здесь
стоять в полушалках, слушая частушки, глядя на танцы, зорко подмечая, кто с кем танцевал, кто на
кого поглядел.
Девки и парни раздеваются, складывая пальто либо на печку в кухне, либо на тот самый стол,
который вытащили из горницы, либо чаще всего в горнице же за тесовой перегородочкой, на
кровать.
Да и нужно раздеться, потому что, хотя и будут всю ночь открыты двери из горницы в кухню,
из кухни в сени, из сеней на крыльцо, все равно вскорости сделается так душно и жарко, что
потускнеет лампа около потолка, задыхаясь в парном тепле, происшедшем от дыхания множества
людей, от их разгоряченных танцами тел.
Иная девушка, протиснувшись сквозь бабий заслон (так и стоят в шубейках), выскочит на
крыльцо в безрукавном платье или в легкой беленькой кофточке. Казалось бы, куда ей на мороз,
разгоряченной и продувной! Постоит, охолодает, опомнится - и снова в парную, тесную духоту.
...Дмитрий прошел через раскрытую дверь в темные сени, где толпились ребятишки и
подростки, жгя махорку и тем хвастаясь друг перед другом. Сюда из раскрытой кухонной двери
вместе с паром долетали обрывки гармоники, шарканье танцующих ног и невнятный гул всеобщего
разговора.
В кухне, то есть в самом уж преддверии вечеринки, тоже полно ребятишек. Тут и бабы стоят,
не уместившиеся в горнице, и двое пожилых мужиков, усевшись на полу у порога, мирно
разговаривают между собой, посасывая самокрутки, пахнущие больше горелой газетой, чем табаком.
Кто-то из мальчишек узнал Митю и толкнул другого локтем:
- Глянь, Митя Золушкин из Москвы приехал.
Дмитрий, как все равно у себя дома, сбросил шинель (конечно, уж без погон), закинул ее за
печку и смело протиснулся в переднюю избу.
Танцевали "страдание". Без дроби и без частушек. Так себе, толклись на одном месте все
больше девки с девками. Настоящих парней повыбило на войне. Вот и здесь, на вечеринке, на
каждого парня сегодня девок по пять, по шесть. Среди баб, стоящих в три ряда по стенке, каждая
вторая - вдова.
В парном румяно-пестром месиве вечеринки Дмитрий сразу поймал глазами голову Шуры
Куделиной, да и как ее было не поймать, если она, и без того чуть-чуть повыше других, положила
еще поверх головы, и не положила даже, а поставила ребром тяжелую, как кистень, золотистую косу.
Когда Митя протиснулся вперед и стал виден всем над понурыми бабьими головами, Шура
танцевала спиной к дверям. Ее подружка, Маруська Зотова, успела шепнуть ей что-то такое, от чего
Шура вздрогнула, сбилась с ноги, но вдруг ударила отчаянной дробью о звонкие сосновые половицы,
и в два голоса с Маруськой Зотовой они задорно, вызывающе, сразу меняя весь тон вялой,
запарившейся вечеринки, запели:
Ой, страданье, ой, страданье,
Захватило грудь дыханье.
И снова дробью. И самолюбиво стало Митьке оттого, что в его честь. Никто, конечно, не
догадался. Но он-то сразу понял, что в его честь. И успело еще промелькнуть в голове под дробь и
частушку Шуры Куделиной: "А может, здесь-то я и есть дома, а не на собраниях, не среди тех
спорщиков - кто умнее, не на экзаменах по древней Греции?"
Сенька Басурманов, хозяин вечеринки, пьяненький, без разговоров потащил Митю в кухню. А
там, в кухне, за печку, где, между прочим, стоял и теленок, на печи стояла коптилочка, чтобы Сенька
не лил все же мимо стакана из мутной трехлитровой бутыли.
- На. Свойское! Уважил ты меня. А я завтра в армию.
Сенька пьяненько прислонился и всхлипнул на Митином плече, пока тот чуть не насильно
выливал в себя тонкий двухсотпятидесятиграммовый, а по-деревенскому (среди пьяниц) -
девятиглотковый стакан.
Теперь, снова зайдя в переднюю избу, Дмитрий обошел всех парней, сидящих на стульях вдоль
стен, и с каждым поздоровался за руку. Такой порядок. С каждым парнем поздороваться за руку. А с
девками - не обязательно. Тем более что девки стоят толпой среди комнаты, а парни сидят вдоль
стен.
Опустившись на стул рядом с гармонистом, Митя мог теперь как следует разглядеть Шуру
Куделину. Разглядывать ее было очень удобно, потому что она изо всех сил старалась не смотреть на
Митю, но лица не отворачивала.
Дмитрий давно заметил, что если в деревне встречаются вполне красивые девичьи лица, ну, то
есть чтобы уж настоящие красавицы, то настоящая, хрустальная, родниковая их красота держится
лет до шестнадцати, до семнадцати. Они - девчонки, школьницы в это время. Еще судьба могла бы
повернуть их и туда и сюда. Возьми девушку сейчас, в шестнадцать лет, в город, определи в
консерваторию, или в балет, или на филологию - начнется утончение красоты, дальнейшая
обработка лица, дальнейшее его просветление. Потому что близость искусства неизбежно
воздействует на человеческое лицо, накладывая свою печать.
Но если девушки остаются в деревнях, то Дмитрий замечал, как самые милые, самые прямотаки
ангельски просветленные личики вдруг годам к двадцати трем начинают тяжелеть и
опрощаться. Вдруг появляется взгляд немного вниз и немного исподлобья, а над бровями (фантазия,
конечно, что именно над бровями) возникает... трудно даже назвать, но какое-то уж очень
характерное выражение.
Дмитрий и
...Закладка в соц.сетях
