Жанр: Драма
Мать-мачеха
...знал даже, на какое крыльцо пришли бы они с
Шурой, и пытался даже представить себя рядом с ней в безмолвном ночном одиночестве. Но тут
перехватывало дыхание, кружилась голова, нужно было облизывать губы.
Когда Митя представлял, что Шура сидит рядом с ним на крыльце, и говорит ему что-то такое
ласковое, доверительное, и смотрит на него, а потом кладет ему голову на плечо (дальше этого
мечты не дерзали), сладкая боль сжимала сердце и не жалко было бы отдать за это все, вплоть до
ничтожных остатков жизни.
Но казалось это невозможным, недоступным, кроме как в мечтах, хотя Шура была на гулянье в
трех шагах от Мити и Митя знал в потаенном уголке сознания, что, догони он ее, когда пойдет
домой, окликни или, как Ванька Гулин, дерни за руку, она, Шура, не будет противиться, пойдет с
ним, может быть, даже будет рада и благодарна.
Постепенно группами расходился народ.
- Кому в наш конец?
- Плетешки, выходи строиться!
- Вышвырки, спать пора!
- Красная Сторонка!..
Сердце от ребер к ребрам начинало раскачиваться, как язык внутри тяжелого, большого
колокола. Ребра ощущают физические толчки изнутри. В виски напористо и шумно бьет кровь.
Шура медлит, затягивает прощание. И если бы случилось так, что вдруг они остались одни, то,
наверно, все и произошло бы, то есть он пошел бы провожать ее до дому. Но Гриша был рядом и
звал домой, не понимая, почему Митя медлит. И тут уж никак нельзя было решиться, чтобы при
всех, при Грише, при девушках...
Вскоре Шурин голосок звенел в конце села:
Дорогой не провожает,
А я им не дорожу.
Я такими ухажерами
Заборы горожу.
Однажды (ночь была самая лунная из всех возможных лунных ночей, к тому же в обоих
прудах горело по круглой луне, и, значит, как бы три луны освещали село Самойлово) случилось, что
все разошлись и остались на гулянье только Шура, Митя да еще Гриша. Тут бы Грише догадаться и
скрыться за угол амбара, но он, как видно, ни о чем не догадывался. Почувствовалась неловкость.
Нашлась раньше всех Шура:
- Что ж это, два кавалера одну девушку до дому не проводят, стыдно.
- А чего не проводить, - вызвался Гриша.
И не успел Митя моргнуть глазом, как в руках у него оказалась Гришкина гитара, а пиджак
Гриши окутывал уже зябкие плечи девушки.
Размахнулся Митя гитарой, и уж бросилось в глаза то место, та явственная выщербинка на
бревне, от которой должны были брызнуть звонкие золотые щепки. Но что-то обидное, непонятное
удержало Митину руку, и он побрел домой мимо трех неподвижных, одна другой ярче, полуночных
лун.
Гриша не ведал Митиной тайной любви и делился секретами:
- Вчера у Малашкиных на крыльце сидели. Я обнял ее, а она - ничего. Минут пять так было.
Потом встала. "Холодно, - говорит, - домой пора". Это ведь у них первая отговорка. Или ноги
озябли, или спать хочется. Только и правда дрожит вся. "Посиди, - говорю, - я согрею".
- Ну, а она?
- Ничего, еще посидели.
"Врет, - радовался Митя, - ушла, должно быть".
Кончалось лето. Было за второй час ночи. Перекрестно падали звезды. С деревьев обильно и
звучно капала роса. По-осеннему сгустился мрак, силуэты деревьев были еще чернее неба,
проступали на нем. Митя сидел на лавке возле своего палисадника, и курил, и знал, что у
Малашкиных на крыльце целуют Шуру Куделину.
Из темноты появился Гриша.
- Это ты? Куришь? Дай скорее хватну.
- Сверни свою.
Руки у Гриши, когда он сворачивал, дрожали, спичка осветила бледное, с расширенными
глазами лицо. Молча затянулся несколько раз.
- Елки-палки, не знаю, как тебе и рассказать. До сих пор сам не свой. Целоваться-то мы еще
раньше начали, я тебе говорил. Только она все "не надо" да "не надо". А нынче, как подменили, -
сама целует, рук не отводит. Потрогай ладонь, слышишь, какая горячая, - целый вечер за пазухой
держал. Под конец смотрю, обмякла моя Саня, что хочешь делай. Тут-то все и произошло. Потом-то
уж она плакать начала.
Гриша засмеялся чему-то своему, вспомнившемуся.
- Хочешь расскажу, как все это?.. В подробности...
- Не хочу... На свадьбу только позови, не забудь.
- На какую свадьбу? Придумаешь тоже! Да какой я жених, если до прошлого года штаны на
одной пуговке носил. Нет уж, я теперь баста!
- Что "баста"? - насторожился Митя.
- Не пойду с ней больше, а то и греха наживешь...
- Ну-ка, встань!
Гриша, не поняв, в чем дело, поднялся. И тот несостоявшийся удар гитарой по углу амбара
присовокупился, значит, к ярости и силе сегодняшнего удара. Гришу будто ударили по поджилкам,
брыкнулся на черную мокрую траву.
Они дрались долго, молча и сосредоточенно, не уступая друг другу, стараясь попасть
непременно в лицо. Дрались лучшие дружки Гриша и Митя...
Так в эту ночь одновременно, каждый по-своему, они стали мужчинами.
На другой день Митя уехал в город. Перед уходом в армию ему не удалось побывать дома. С
тех пор он не видел ни родного Самойлова, ни Гриши Тимкина, ни Шуры Куделиной.
Незлобный смех отделения: "Что он, рыжий, что ли, чтоб девушки у него не было", -
разбередил рану. К столику дежурного по роте Дмитрий подошел злой. До смены оставалось
полчаса, и этот срок казался большим. "Сдам дежурство, приму душ - и спать. А чего там? После
наряда положено". Но в следующую секунду пришлось забыть про усталость.
- Рота, смирр-э!
По коридору в сопровождении адъютанта двигался командир полка.
- Товарищ полковник, в подразделении капитана Крошкина личное время. Дежурный по роте
сержант Золушкин.
Отрапортовано было хлестко, с решительным взглядом прямо в глаза полковнику. Не отнимая
руки от козырька, Дмитрий следовал за командиром полка, приотстав, как и положено, на один шаг.
Полковник посмотрел, заперты ли на замки пирамиды с оружием и шкафы с патронами, заглянул в
казарму.
Сержант Золушкин был опытен в службе. Чутьем, по неуловимым признакам он понял: сейчас
полковник проверит боеготовность роты. Дневальный Пальцев, расторопный, смышленый солдат,
успел перехватить взгляд сержанта и теперь за спиной полковника потихоньку отпирал шкафы и
пирамиды.
В старинной сказке царевна укололась о веретено и все царство застыло в неподвижности.
Люди заснули, не донеся пирога до рта, не дожарив гуся, не дометя двора, не дойдя до кровати.
Точно так же команда "смирно" заставила замереть солдат там, где она их застала. Тот шел из
курилки да так и замер на полдороге; тот чинил гимнастерку и теперь стоял в нательной рубахе,
держа гимнастерку в одной руке, а иголку с ниткой - в другой; тот стоял в одном сапоге, потому
что к моменту команды перематывал портянку.
Полковник отодвинул обшлаг кителя, под которым оказались часы с черным циферблатом и
большой, во весь циферблат, красной секундной стрелкой. Золушкину хорошо было видно, что
полковник ждет, когда стрелка эта добежит до ровной цифры.
- Сержант, дайте "вольно". Наземная тревога!
- Есть наземная тревога! Рота - в ружье!
Загремело по казарме дробящимся эхом:
- Первый взвод - в ружье! Второй взвод - в ружье! Отделение - в ружье! В ружье! В
ружье!
Все пришло в движение, все смешалось в беспорядочной суматохе. Но беспорядочной эта
суматоха могла показаться только неопытному стороннему наблюдателю. Каждый знал, что ему
нужно делать и как ему делать свое дело при меньшей затрате движения и времени. Рота собиралась
в полной тишине, и тишина эта никак не вязалась с суматохой, которую видели глаза. Слышалось
только энергичное шарканье сапог, да нет-нет позвякивало оружие.
Увлеченный построением роты, Золушкин не сразу заметил, что у одного шкафа с патронами
образовалась свалка. Он подскочил туда.
Дневальный второпях сломал ключ и теперь дергал замок, стараясь оторвать его вместе с
проушинами. Солдатам не терпелось разобрать патроны. В пяти шагах от свалки стоял полковник и
беспристрастно смотрел, как по черному циферблату лихорадочными прыжками мчится красная
стрелка.
- А! - Носок Митькиного сапога саданул по филенке, и та, разлетевшись вдребезги, словно
была стеклянной, осыпалась на пол. - Ломай шкаф, разбирай патроны!
Провожая полковника вдоль строя роты, Золушкин про себя чертыхался. Теперь он остыл и
хорошо понимал, что за разбитый шкаф дадут суток пять ареста. Об отдыхе нечего и думать.
- Сержант Золушкин, встаньте лицом к строю. Рота - смирно! За проявленную
решительность в действиях, обеспечивших своевременную боеготовность подразделения, сержанту
Золушкину объявляю внеочередное увольнение в город!
- Служу Советскому Союзу!
С этого-то внеочередного увольнения, в сущности, и началось все.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Две недели назад, в два часа ночи пустынна была Красная площадь. Свет сшестеренных
прожекторов, установленных вдоль фасада ГУМа, мог бы лететь далеко-далеко в синее пространство
майской ночи. Но, направленный на брусчатку почти в упор, он неистово плавился на камнях,
отскакивал, отражался, пытаясь воспарить все же и выйти, наконец, на присущее ему прямолинейное
движение. Усмирившись, свет стоял над Красной площадью, как высокая и тихая вода, наполняя
пространство между Историческим музеем и собором, между высокой стеной Кремля и фасадом
ГУМа. Получался как бы грандиозный зал, доверху налитый ярким светом. Выше потолка
начиналось небо с облаками и звездами. Памятник Минину и Пожарскому, Лобное место, Мавзолей
- вот и вся обстановка зала, да и то она расставлена по стенам, так что пустынная середина с ее
почти планетарной кривизной еще более усиливала впечатление грандиозности.
В третьем часу ночи в устоявшейся тишине звонко и часто застучали вдруг бойкие каблучки, и
со стороны Охотного ряда (может быть, с улицы 25 Октября) вбежала на площадь девушка.
Крохотная среди безмолвной архитектуры, она бежала, пересекая площадь наискосок, и еще
более крохотный, но яркий огонек зеленой косынки трепетал за ее плечами. Этим бьющимся
огоньком да еще запрокинутой назад головой создавалось ощущение самозабвенности.
У Лобного места коротко и неуверенно свистнул милиционер. Но девушка успела уже
добежать до Мавзолея и схватиться за железную планку барьера. Обессиленно повиснув на ней, то
ли часовым, то ли мимо них в приоткрытую тяжелую дверь девушка выдохнула:
- Победа!
Она ждала, что часовые бросятся друг к другу и будут целоваться, поздравлять друг друга,
может быть, даже начнут стрелять из винтовок, ибо все позволено в миг победы.
Но лица часовых остались каменно-неподвижными, не дрогнули кончики штыков, не
сверкнуло хотя бы в глазах ответной улыбки, и тогда уже тихо, не то извиняясь, не то как бы боясь
разбудить, девушка повторила:
- Так ведь победа же, товарищи...
А между тем через все возможные проходы и проезды врывались на площадь люди. Через час
трудно было пройти по ней. Приходилось протискиваться боком. И первая девушка с зеленым
огоньком косынки бесследно потерялась в пестрой толпе, как первая капелька дождя теряется, когда
хлынет на землю обильный ливень.
С тех пор прошло две недели, но по-прежнему многолюдно на Красной площади. Народ,
конечно, не тот же самый. Одни уходят, другие приходят. Но хватит в Москве людей (а вокруг
Москвы еще и страна), чтобы каждый день было здесь и людно и празднично.
Дмитрий, получив увольнение, тоже очутился на Красной площади. Легко было заметить, что
толпа не просто скопление ярко одетых людей, что в толпе не каждый сам по себе, но что люди
ходят все больше парами или по нескольку человек: друзья, знакомые, близкие, родственники.
Только Дмитрий болтается один, неприкаянный, никому не нужный и, что самое главное,
неспособный разорвать нелепый круг своего одиночества.
А годы подошли такие, когда ни чтение книг, ни казарменная, расписанная по минутам жизнь
не могли заглушить уже острой жажды того, что с железной непреложностью требовали возраст и
здоровье.
Двадцатилетнему спортсмену (Дмитрий баловался вольной борьбой и штангой) с каменными
мышцами под золотистой кожей, ни разу не целованному, ему не хватало, может быть, в конечном
счете именно женской ласки. И, может быть, именно от этого охватывала душу неясная тревога.
Но желания были иные - первые в длинной последовательной цепи желаний. Ему хотелось
просто идти с девушкой под руку, и покупать ей мороженое, и заботиться о ней, и курить так, чтобы
дым не попадал на спутницу, и не нужно было ничего другого, лишь бы она тепло и доверчиво
разговаривала с ним.
(Ждущее любви тело высылало вперед разведку, и казалось, что ласки просит не тело, а
именно душа. Но обостренное желание духовной близости с будущей любимой девушкой пропадало
зря. Разведка бродила в пустоте. Высвобождалось огромное количество духовной и психической
энергии. Двенадцать лет спустя Дмитрий поймет, наконец, откуда произошел изначальный толчок,
швырнувший здоровенного деревенского парня на девственный, ослепительно белый лист бумаги...)
Ни о чем этом не думал сержант Золушкин. Он выбрался из толпы и прошел в ворота
Александровского сада. Ноги после дежурства горели, набухли, распирая сапоги по швам, захотелось
сесть и сидеть без движения.
Синие сумерки сада были прошиты двумя цепочками бледных еще пока фонарей. Вокруг
каждого фонаря полупрозрачной салатной зеленью светилась молоденькая древесная листва. Ровная
травка газонов, тоже освещенная электричеством, напоминала солдату свежую, сочную озимь.
Среди синевы сумерек и нежной зелени желтела дорожка сада. По ней в ту и другую сторону
прогуливалось множество людей. Скамейки все были заняты. Только в дальнем конце, за Троицким
мостом, Золушкину, наконец, посчастливилось: девушки щебетали самозабвенно, а рядом с ними
было свободное место.
- Я не помешаю?
Девушки никак не отозвались на его вопрос, лишь одна из них сделала вид, что подвинулась.
Это едва уловимое движение Дмитрий принял за разрешение сесть.
Через десять минут он знал о девушках многое. Одну из них зовут Майя, другую - Надя. Обе
они только что кончили десятый класс. Майя собирается поступать на филфак, а Надя - в
консерваторию. Перед экзаменами дрожат одинаково. Так и шло время. Сержант курил, а девушки
разговаривали.
- Знаешь, Майя, этот ведь опять вчера звонил.
- Не нужно было давать телефон.
- Я и не давала. Не знаю, где он узнал.
- Ты познакомила бы, что ли, с ним. Может, они ничего. Студент? Чиновник?
- Он аспирант. Пишет диссертацию по эстетике.
- Все аспиранты заражены рефлексией, - убежденно бросила Майя. - Слишком они
носятся со своим интеллектом.
"Это еще что, - про себя удивился Дмитрий, - болезнь, что ли, какая?" Память подсказала
словечко "рефлектор". Но рефлектор - это вроде как отражатель. Нельзя же заболеть
отражательством. И потом еще это... как его?.. ин-теллек-ту-аль-ный... Спросить разве у тех же
девушек? Наверно, расскажут.
- Девушки, вы извините, конечно, а что означает слово "интеллект"?
Только теперь увидел Дмитрий, какие у беловолосой Нади светло-каштановые, желудевые
глаза. В них промелькнуло что-то вроде жалости. У Майи ледком схватило синий взгляд. Она и
ответила Дмитрию:
- Интеллект, товарищ ефрейтор, это как раз то, чего не хватает вам, иначе вы не избрали бы
такого грубого способа знакомиться с порядочными девушками. И потом, кто вам дал право
вслушиваться в наш разговор?
Дмитрий опомнился, отмахав шагов пятьдесят от злополучной скамейки. Вдруг что-то его
толкнуло изнутри. В нем иногда (это началось после драки с Гришей) соскакивала этакая пружинка,
и тогда он мог все.
"И главное, почему ефрейтор? - успело промелькнуть в голове, пока стремительно шел
обратно. - Что она, неграмотная, что ли? Про рефлексию небось знает, а в воинских званиях ни
бум-бум!"
Наклонившись низко почему-то к Наде, а не к Майе, отчитавшей его (потом он так и не мог
объяснить себе, почему именно к Наде), он грубо приподнял подбородок девушки, глядя прямо в
глаза, четко выговорил:
- Хорошо, Надя. Мы еще когда-нибудь встретимся с вами. Тогда я расскажу вам, что такое
рефлексия и что такое интеллект. Это вам обещает сержант Золушкин. У меня все!
- Он сумасшедший, - первой опомнилась Майя, когда Дмитрий снова ушел.
Подруга ничего не ответила. Осталось ощущение зыбкой глубокой синевы, и еще как будто
заглянула в пропасть и нужно было отшатнуться, зажмурившись, или по крайней мере заслониться
рукой, но вот не успела этого сделать.
Чем дальше уходил Дмитрий от Александровского сада, тем стыднее становилось ему. А чем
становилось стыднее, тем шире и стремительней делался шаг. Тем меньше разбирал, куда он бежит,
бессознательно лавируя, то призадерживаясь на миг, то устремляясь в образовавшийся прогалочек
между пешеходами, успевая извиняться за толчки, которых, верно, уж никак нельзя было избежать.
Таким образом он прошел по многолюдным тротуарам Охотного ряда, пересек площадь,
протискался сквозь столпотворение у кинотеатра "Метрополь", поднялся на гору, повернул направо.
Ноги Дмитрия делали одно, а голова думала о другом.
"Ну ладно, я вам докажу, что такое Золушкин! Я еще вам докажу!.."
Дальнейшее представлялось в видениях:
- Майя, Майя, - кричит в трубку Надя, - немедленно посмотри газету!
- А что такое? Опять война?
- Да нет, какая ты глупая! Там напечатаны стихи сержанта Золушкина.
- Какого еще сержанта?
- Ну, помнишь, позавчера мы обидели его в Александровском саду. Ты еще назвала его
ефрейтором.
- Как? Его стихи? Он поэт?.. Надечка, что же нам теперь делать? Надо бы как-нибудь
извиниться. Но как?..
Затем начинали мелькать неясные видения. Как Надя сидит на скамейке Александровского
сада, но теперь без подруги, одна. "Я не помешаю?" - спрашивает Золушкин. И снова они,
желудевого цвета глаза.
Однако чтобы стихи в газете появились послезавтра, нужно не позже завтрашнего вечера
отнести их в редакцию. Те шесть или семь стихотворений, которые имелись за душой у Дмитрия (в
солдатской тумбочке) и которые он считал подходящими для любой газеты, давно не давали ему
покоя. Теперь, в этот вечер уязвленного самолюбия, он окончательно решил: "Тянуть больше
нельзя". Опять появилось видение: он разворачивает газету и видит на самом заметном месте
крупными буквами: "Дмитрий Золушкин, "Созвездие победы".
В эту-то секунду сквозь туманную оболочку самосозерцания и проскочили к сознанию
Дмитрия и долетели слова из того, другого, внешнего мира:
- Андрей, Аллочка, скорее! Я выбежала специально за вами. Сейчас будут читать по кругу.
Говорят, у Матвея новые стихи. Прозеваете все на свете.
Скорее всего именно слову "стихи" удалось прошибить броню и включить сознание бегущего
мимо Дмитрия. А как только сознание включилось, то и восстановились все слова, схваченные
наскоро непроизвольной, автоматической памятью.
Дмитрий заинтересовался происходящим вокруг него. Оказалось, что он стоит возле дверей в
длинное каменное здание. Эти, Андрей и Аллочка, должно быть, вышли просвежиться с какогонибудь
собрания, а девушка прибежала за ними, потому что сейчас будут читать по какому-то там
кругу и потому что у какого-то там Матвея новые стихи.
Дмитрий видел, как все трое ушли внутрь здания, и, пока захлопывалась дверь, успел заметить
еще, что их повела вниз узкая, желтовато освещенная лестница. Поколебавшись мгновение, он
толкнул дверь.
Энгельсина была девушка темноволосая, высокая и стройная. Никаких изъянов не было в ее
девятнадцатилетнем теле. Разве что крупновата голова, отчего несколько слабой казалась шея,
поддерживающая эту голову. Точь-в-точь тяжелый махровый цветок на гибчатом стебельке. Чаще
всего к правому плечу склонялась Галина голова. Но, конечно, бывали мгновения, когда гордость и,
как бы сказать, норов сквозили во всей осанке. Недаром впоследствии, после самой-то главной
трагедии, к которой постепенно у нас придет все дело, Митя кричал в чаду и угаре: "Где она, с гордо
посаженной головой?"
Половину белого мрамора (но теплого, живого мрамора) лица занимали глаза, влажно черные,
удлиненные, в длинных ресницах (даже тень от ресниц по белому мрамору). Казались глаза
состоящими из одних зрачков. Правда, сама Энгельсина, или Геля, как ее обычно называли, хорошо
знала, что вокруг зрачков ее глаз существует еще синеватое пространство. Синие белки - не так уж
часто это бывает.
Остальные части лица, как-то: нос, подбородок с едва различимой ямочкой и даже рот,
очерченный так, что затаилось в нем навсегда выражение печали, и даже широкие, из черного
бархата полукружия бровей - все это тем не менее шло, по выражению одного знакомого
журналиста, лишь на подверстку к глазам, настолько были огромны.
Но поэт Сергей, например, незадолго до разрыва в одном из последних стихотворений о своей
любви написал: "Так вот оно, счастье с печальным ртом!" То есть все-таки не глаза он определил как
главную черту, положенную природой на лицо этой девушки. Влюбленному, наверно, всегда виднее.
Было у него еще стихотворение, начинавшееся со слов: "Быть бы тебе боярышней". Значит,
несмотря на темноволосую, ну, что ли, экзотическую красоту, Геля вызывала тем не менее
представление о красоте древнерусской, да еще и боярской.
Волосы свои Геля рассыпала однажды на крышку пианино, чтобы выяснить в конце концов,
что же чернее. Но окончательно выяснить не удалось.
Утром, наедине, Энгельсина любила иногда отбросить одеяло и простыню. Она глядела на свое
тело, длинное и складное, молодое, чуть сжавшееся от зябкости, но оттого еще более крепкое.
По мягкому ковру переходила к; зеркалу, не одеваясь, расчесывала волосы. Их хватало почти
до колен. Святая Агнесса. Однажды ей захотелось стать похожей на святую Агнессу, с тех пор она
упорно не укорачивала волос и вот, пожалуй, добилась своего.
Зеркало стояло в затененном углу комнаты, приходилось зажигать над зеркалом матовый
фонарь. Тогда тело девушки как бы светилось само собой подобно тому, как светятся выхваченные
из мглы лица людей на полотнах Рембрандта.
"Художники, художники, - думала Энгельсина, запахивая халат и завязывая поясок, -
перестали вы писать наше женское тело! Потом и не узнают, что в Москве в сороковых годах
двадцатого века жили девушки стройные, как богини".
Но тут нужно было быстренько умываться, успеть "изобразить" хотя бы какой-нибудь
пустячок - ну, хотя бы ту "Мазурку", что принес на неделе Аркадий, потом успеть почитать понемецки,
потом успеть почитать по-французски, потом мчаться в Ленинку, а там успеть почитать о
Лессинге, потом - на лекции в университет, потом (сегодня ведь четверг) на поэтическую студию.
Да еще где-нибудь по дороге хорошо бы забежать в антикварный магазин, полюбоваться на красивые
безделушки. Когда уж тут думать про свою красоту! До свидания, Гелечка, до позднего вечера!
Энгельсина знала про себя, что ведет родословную от старинного русского корня. Однако
слышала она и то, что давно, больше ста лет назад, примешалась к неторопливому потоку рода струя
горячей кавказской крови. Один из предков по материнской линии, русский офицер, был женат на
красивой грузинской княжне.
И мать, и дедушка, и сестра матери не часто вспоминали про то, что существовала некогда
красавица Нина. Затаилась, присмирела до времени огненная грузинская кровь, но притаилась
единственно затем, чтобы однажды сделать прыжок и сразу наверстать все упущенное. Народилась
вдруг Энгельсина, темноволосая, черноглазая, с бровями, встречающимися на переносье. Впрочем,
говорилось уж о том, какая она. Тем ценнее для нас замечание влюбленного поэта Сергея Страхова:
мол, быть бы тебе боярышней.
Теперь про имя, столь необычное и для русского и для грузинского календаря. Дело в том, что
в незабываемом одна тысяча девятьсот семнадцатом году пути отца и матери Энгельсины резко
разошлись. То есть не то чтобы пути. Долгое время супруги продолжали жить вместе. Во всяком
случае, девочка у них народилась в двадцать седьмом году. Но все же Вера Сергеевна продолжала
любить стихи Гумилева и Блока, а романсы Булахова предпочитала модной в те времена песенке "Во
солдаты Ваню мать..." В церковь, правда, не ходила под угрозой немедленного развода (Петр
Петрович Садовников занимал к этому времени видную партийную должность). Раскол совершился
после того, как Вера Сергеевна тайком окрестила девочку, нареченную Ольгой.
Через два года после раскола у Ольги появилась мачеха, которую звали Елизаветой
Захаровной. Тогда-то, в духе бурного кумачового времени, переименовали Олечку в Энгельсину. А
по дому звали Гелей, или даже иногда и Гелечкой.
(Впрочем, для самой Оли подмена матери мачехой была секретом и тайной. Как бы при
анестезии в младенческом возрасте, когда память еще ничего не закрепляет, на долгую-долгую
жизнь произошла упомянутая подмена.)
То ли Петру Садовникову было некогда оглядеться как следует в кипении и бурлении
неотложных дел, то ли вообще в те времена считались второстепенными (в плане немедленной
мировой революции) семья и чисто семейные качества близкого человека, но трудно было бы
ошибиться более роковым, более нелепым образом.
(В человеческой природе встречается черта, достойная тщательного и кропотливого изучения.
Возьмите, например, у Бальзака. Всячески ущемляемая и попираемая своим папашей Гранде,
очаровательная девушка Евгения после смерти отца тотчас переняла его манеру заикаться,
разговаривая с должниками. Ну и - надо догадываться - остальные качества папаши, которые
совсем недавно были ей в полной степени ненавистны.
Психология выворачивается вдруг наизнанку, и остается только развести руками в
недоумении.
Впрочем, еще в царской армии было замечено, что из наиболее подобострастных подчиненных
выходят самые крикливые унтеры и фельдфебели.
Лиза, поскрипывающая кожаной тужуркой, Лиза - оратор, разрушитель уютов и
ниспровергатель мещанства, Лиза, товарищ Лиза, Елизавета Захаровна вдруг, по прошествии
времени, непостижимым образом восприняла в себя все, что доселе столь страстно и убежденно
ниспровергала, превратившись в самую образцовую и безнадежную мещанку. Либо нечто таилось
где-нибудь глубоко внутри и ждало момента вылазки? Нельзя же предположить, что она сознательно
вытряхивала из обжитых столетних домов старье и тряпье, чтобы самой... Нет, нет и нет! Тут вот
именно загадк
...Закладка в соц.сетях
