Жанр: Драма
Рассказы
...ашнюю утреннюю "Миррор",
с видом хозяина широко раздвинув перед собой на столе свои бледные волосатые
руки.
Жозефина сидела на одном из трех стульев в холле, лицом к Высоцки; в
ярко-красном, сшитом на заказ костюме, с баской в складочку, в красных
туфлях с вырезанным носком, хотя на улицах сыро и ужасно холодно, как на
болоте; Эндерс видел через чулки ярко-алый лак на пальцах. Сидела просто так
— не читала, не разговаривала; лицо ее казалось вырезанным из плотного слоя
пудры и помады, с этими искусственно белокурыми волосами,-- последнюю живую
прядь уничтожили с полдюжины лет назад с помощью пергидроля1 парикмахерши
маленьких провинциальных городков, орудовавшие щипцами для завивки, какими
впору завивать гриву гранитной лошади, на которой восседает генерал Шерман.
— Эти англичане! — возмущался Высоцки, не отрывая головы от газеты.--
Лично я не позволил бы им вести войну ради меня за миллион долларов, в
ценных бумагах с золотым тиснением. Трепачи и рыбаки, любители сельди — вот
кто они такие.
— Мне казалось, евреи тоже едят селедку,-- заметила Жозефина.-- Ее
резкий голос прозвучал так громко, что, казалось, весь "Серкус-отель" вдруг
заговорил своим собственным голосом и этими звуками вспугнуты притаившиеся
запахи нашатырного спирта, лизола и прогнившего старого дерева.
— Да, евреи едят селедку,-- подтвердил Высоцки.-- И англичане тоже.
Эндерс, еще раз вздохнув, подошел к конторке портье. Возле лестницы, на
стуле, он сразу заметил красивую девушку в элегантном пальто, отороченном
мехом рыси. Разговаривая с Высоцки, он то и дело искоса поглядывал на нее и
пришел к выводу, что у нее очень стройные ноги, а выражение лица холодное,
полное собственного достоинства, слегка даже высокомерное,-- знакомое ему
выражение.
— Ну, привет, Высоцки! — поздоровался Эндерс.
— Мистер Эндерс! — радостно воскликнул, оторвавшись наконец от своей
газеты, Высоцки.-- Вижу, вы решили укрыться от дождя в своем маленьком,
уютном гнездышке.
— Да,-- Эндерс все поглядывал в сторону, где сидела девушка.
— Вы знали,-- перебила их разговор Жозефина,-- что англичане едят
селедку?
— Да, знал, конечно,-- рассеянно пробормотал он, роясь в памяти и
тщетно пытаясь вспомнить — где он видел это лицо.
— Об этом мне сказал Высоцки.-- Она пожала плечами.-- До сих пор я
пребывала в счастливом неведении.
Эндерс, перегнувшись над стойкой, прошептал Высоцки на ухо:
— Кто эта девушка, вон там?
Высоцки уставился на девушку в зеленом пальто. Глазки у него сразу
стали хитрыми и виноватыми — так смотрит вор, разглядывая витрину модного
магазина "Тиффани", в которую вечером намеревается запустить кирпичом.
— Это Зелинка,-- тоже шепотом отвечал Высоцки,-- Берта Зелинка.
Въехала сегодня днем. Вы могли и проморгать ее, что скажете? — проговорил
он почти беззвучно, и его выбритое до костей морщинистое, постоянно
серьезное зеленоватое лицо заблестело под лучом тридцативаттной лампочки.
— Я где-то ее видел...-- Эндерс поглядывал на девушку через плечо.
Сидит, углубившись в себя, такая далекая, положив прекрасные ноги одну
на другую,-- они видны из-под пальто и невольно притягивают взор; блестит
глазами из-под густых ресниц на повидавшие много на своем веку часы над
головой Высоцки.
— Мне знакомо ее лицо,-- повторил Эндерс.-- Только вот откуда?..
— Она похожа на Грету Гарбо,-- усмехнулся Высоцки,-- и вы ее с ней
путаете.
Эндерс уставился на девушку в зеленом пальто. Нет, она не похожа на
знаменитую актрису: удивленное, бледное лицо, большой рот с плотно
сдвинутыми губами — в общем, воплощение бушующей внутри страсти, душевной
боли, неизбывной северной меланхолии, упрямо заявляющей о себе хрупкой
красоты. Неожиданно для себя Эндерс вдруг осознал, что он, по сути, чужак в
этом незнакомом городе, за тысячи миль от своего, родного; на улице моросит
мелкий дождь, а у него нет подружки, и ни один человек во всем этом
громадном, говорливом, шумном мегаполисе с населением семь миллионов,
никогда не обращался к нему с более ласковой фразой, чем "Передайте,
пожалуйста, горчицу!". И вот сейчас перед ним сидит не призрак, а реально
существующая девушка в зеленом пальто, меланхолично настроенная, и правда
все же похожая на Грету Гарбо, и на ее бледном лице отражается боль,
красота, умение понять другого — это ее отличительные особенности, ее
родные сестры... У него запершило в горле — так хотелось сказать, нет,
прямо выпалить первое пришедшее в голову нежное слово,-- произнести его
здесь, в этом дрянном отеле, приюте тараканов и крыс.
— Эндерс! — кто-то за его спиной произнес его имя веселым, мягким
голосом.
Он с трудом, с сердечной болью оторвал пристальный взгляд от Берты
Зелинка.
— Мистер Эндерс, как я ждал вашего приезда! — Бишоп, владелец отеля,
небольшого роста толстячок, с сероватым лицом и влажными от слюны усами,
довольно потирал руки.-- Только вы и нужны мне сегодня, и никто другой!
— Благодарю вас за внимание,-- вежливо откликнулся Эндерс.
— Погодите! — визгливо крикнул Бишоп.-- Оставайтесь на месте, не
двигайтесь ни на дюйм! У меня для вас сюрприз.-- И ринулся от конторки в
свой кабинет.
Эндерса так и влекло к Берте, он повернулся: сидит как прежде, в той же
позе, такая же задумчивая, далекая и недоступная — Грета Гарбо...
— Вы только посмотрите! — Бишоп мигом выбежал из кабинета, с высоко
поднятой рукой: с нее свешивался, покачиваясь, мокрый убитый цыпленок --
уготованный им сюрприз! — Видите? Эту птичку я припрятал специально для
вас. Готов уступить ее вам за шестьдесят центов, мистер Эндерс. Идет?
Эндерс вежливо оглядывал печально качающегося цыпленка,-- его отправили
на тот свет, видимо, ласковые руки мистера Бишопа.
— Благодарю вас, мистер Бишоп, но где мне его жарить?
— Возьмете с собой домой.-- Бишоп любовно покручивал несчастного
цыпленка, пытаясь таким образом вызвать у него признаки жизни; он и в самом
деле чуть-чуть растопырил крылышки, перышки его затопорщились.-- Ваша мама
будет просто без ума от такого подарка!
— Моя мама живет в Давенпорте, штат Айова.
— Ну у вас наверняка есть родственники в нашем городе! — Бишоп поднес
цыпленка поближе к носу, понюхал его и, расправив маленькие крылышки,
принялся внимательно их изучать.-- Примут вас с распростертыми объятиями!
Цыпленок высшего качества, гарантия компании "Плимут рок". Демонстрирует
таких цыплят и прочую домашнюю птицу на выставках, организует их по всей
Америке, от одного побережья до другого. Всего шестьдесят центов, мистер
Эндерс! — Бишоп радостно улыбался, уверенный, что уговорил клиента.-- Ну
что такое в наше время шестьдесят центов? Я не введу вас в большие расходы.
Эндерс покачал головой.
— У меня, к сожалению, нет родственников в вашем городе. Благодарю
вас, мистер Бишоп, но я не могу принять ваш сюрприз.
Настроение у Бишопа сразу резко упало; он смерил Эндерса холодным,
враждебным взглядом, недоуменно пожал плечами.
— Послушайте, я ведь мог бы уже раз пять продать его,-- продолжал он
уговаривать,-- но придержал специально для вас. Вы только посмотрите, какой
вы бледный! К тому же я питаю к вам особую симпатию.-- И, держа цыпленка,
гарантия компании "Плимут рок", за горло, с печальным видом вернулся в
кабинет.
— Ну,-- громко объявил Эндерс, прямо глядя на Берту Зелинка,-- думаю,
мне придется остановиться здесь на ночь.
— Не потребуется ли подружка? — равнодушно осведомилась Жозефина, и в
голосе ее чувствовался отзвук надежды, что витала для нее весь вечер в этом
холле.
— Нет, благодарю вас,-- смутился Эндерс, опасаясь, как бы в эту минуту
мисс Зелинка не обратила на него внимания.
— Вы, несомненно, большой дамский угодник,-- вещала Жозефина своим
скрипучим голосом на весь холл.-- Разве вы не знаете, что можете сойти с
ума, если долго будете без женщины? Вы здесь уже две недели — и ни одной
женщины за все время! Это очень серьезная проблема и в тюрьме Синг-Синг:
заключенные подолгу не имеют женщин и просто на стену лезут.
Эндерс с тревогой смотрел на мисс Зелинка: ему совсем не хотелось,
чтобы девушка, похожая на Грету Гарбо, слышала, какой разговор ведет с ним
Жозефина.
— Спокойной ночи! — Он пошел по коридору, мимо мисс Зелинка, в свой
номер, на первом этаже, у вентиляционного колодца,-- три доллара в неделю.
С большим сожалением оглянулся: лишь ноги мисс Зелинка теперь видны,--
выделяясь на фоне грязного, мрачного холла, обещают счастливцу романтическое
времяпрепровождение и благоухание цветов... Грустно открыл он дверь, вошел в
номер, снял шляпу и пальто и рухнул на кровать.
Даже здесь он слышал, о чем говорит Жозефина, и ему казалось — звучит
голос вот этих грязных стен — пристанища клопов, давно износившихся
завывающих труб, даже крыс, перебегающих с одного этажа на другой и
выполняющих какие-то свои, только им известные задания.
— В газетах полно статей вот о таких молодых людях, как он,-- бубнила
Жозефина.-- В конце концов они включают газовую плиту и суют голову в
духовку. Боже, что за ночь! Что за утомительная, подлая ночь! Сколько
утопленников придется им выловить в реке завтра утром!
— Жозефина! — поплыл по холлу умиротворяющий голос Высоцки.-- Тебе
нужно научиться быть всегда веселой, излучать жизнерадостность. Ты сама
губишь свой бизнес, Жозефина. Оптовики мясники с Десятой авеню, рабочие
скотобоен, твоя постоянная клиентура,-- теперь они все тебя избегают.
Сказать тебе почему?
— Скажи.
— Потому что ты постоянно в мрачном настроении,-- продолжал Высоцки,--
потому что ты своими меланхоличными разговорами вызываешь у всех глубокую
депрессию. Женщины, подобные тебе, брызжут весельем — вот идеал. Разве ты
можешь рассчитывать на успех в своей профессии, если целый день ходишь как в
воду опущенная, словно конец света наступит через два с половиной часа по
времени астрономической обсерватории Булова.
— Тоже мне скажешь — мясники с Десятой авеню! — фыркнула Жозефина.--
Да кому они нужны? Могу всех их подарить тебе!
Эндерс лежал на кровати, сожалея о том, что такой гордой, красивой
женщине, как Берта Зелинка, приходится в эту дождливую ночь сидеть на одном
из трех стульев в холле отеля "Серкус" и слушать всякие отвратительные
разговоры. Он встал, включил свет, достал книгу, которую взял с собой
почитать.
Меня не было у жарких врат,
Не дрался под теплым дождем,
Не лежал, изнывая, в соленом болоте
С абордажной саблей, пожираемый мухами...
— ...Утомительная, подлая ночь! Сколько утопленников придется выловить
в реке завтра утром! — донесся до него голос Жозефины.
Эндерс отложил в сторону томик Т.-С. Элиота1. Разве можно читать этого
великого поэта здесь, в этом отеле, не испытывая при этом в душе некоторой
иронии? Эндерс, открыв дверь, выглянул из-за косяка в конец коридора. В
холле видны те же горделивые, дающие поэтический настрой ножки — прямые,
мускулистые, поразительно стройные, аристократические, плавно текущие от
бедер до аккуратных лодыжек и узких ступней. Эндерс мечтательно прижался к
дверному косяку, не спуская глаз с ног мисс Зелинка...
Ночной клуб, освещенный оранжевыми фонарями; играет знаменитый оркестр;
в меню нет блюд стоимостью меньше семидесяти пяти долларов,-- даже томатного
сока нет; они с Бертой танцуют — великолепно одетые, сияющие, счастливые, и
от его острот в ее глубоких, продолговатых глазах, подернутых нордической
меланхолией, вспыхивают озорные, веселые искорки, потом гаснут, и глаза ее
становятся вновь серьезными, задумчивыми, когда идет разговор о культуре,
искусстве, поэзии...
— "...Не дрался под теплым дождем..." — это моя любимая строчка у
Элиота: "...Не лежал, изнывая, в соленом болоте..."
Он быстро зашагал по коридору к холлу, не глядя по сторонам, покуда не
остановился у конторки портье.
— Забыл спросить: мне сегодня никто не звонил? — осведомился он у
Высоцки, старательно избегая смотреть на мисс Зелинка.
— Нет, никто.
Тогда Эндерс, повернувшись, бесцеремонно уставился на мисс Зелинка,
напряжением взгляда пытаясь заставить и ее посмотреть на него, улыбнуться
ему...
— Вот такие головы, как у вас, мой друг,-- мрачно предрекла
Жозефина,-- и находят в духовках газовых плит.
Мисс Зелинка сидела с абсолютно бесстрастным, безразличным видом, глядя
в одну точку, на расстоянии двадцати пяти футов от плеча Высоцки,-- глядя
терпеливо, не ерзая на стуле, но холодно, словно это ее совсем не
интересует. Казалось, эта женщина ждет, что вот-вот к отелю подкатит
роскошный "линкольн", дверца откроется, выйдет шофер в красивой ливрее,
пригласит ее в автомобиль и подвезет к тяжелой, дубовой, обитой дорогой
материей двери со стальными узорами из блестящего металла.
Эндерс нехотя поплелся назад, к своему номеру; попытался еще почитать:
"Апрель, этот жесточайший месяц года..."; полистал книжку: "Вот, сказала
она, твоя карта, утонувший финикийский моряк..." Снова отложил томик в
сторону: нет, ночью он не может читать. Снова подошел к двери, открыл ее,
выглянул в холл: ножки, в шелковых чулках, с поразительно белой кожей и
упругими мускулами, все еще там, на своем месте... Сделав глубокий вдох, он
вновь направился по коридору к конторке портье.
— Вы только посмотрите,-- удивилась Жозефина,-- наш челнок вернулся!
— Забыл спросить,-- он смотрел прямо в глаза Высоцки,-- нет ли для
меня какой почты?
— Никакой.
— Хочешь, приятель, я тебе кое-что скажу — откровенно? — вмешалась
Жозефина.-- Ты сделал неправильный выбор. Тебе, конечно, нужно жить в
Давенпорте, штат Айова. Честно говорю! Нью-Йорк раздавит тебя, как земляной
орех.
— Никого здесь не интересует твое мнение! — резко оборвал ее Высоцки;
он сразу заметил, как неловко Эндерсу, как осторожно поглядывает он на мисс
Зелинка, пытаясь удостовериться, какое впечатление произвели на нее слова
Жозефины.-- Эндерс — симпатичный малый, хорошо образованный,-- он далеко
пойдет. Оставь его в покое, Христа ради!
— Я даю ему искренний совет, и только,-- ерничала Жозефина.-- Недаром
прожила в Нью-Йорке двенадцать лет — сколько раз видела вот таких, как
он,-- как начинали и как потом заканчивали: в водах Гудзона.
— Да заткнись ты! — грохнул кулаком по стойке Высоцки.-- Далась тебе
эта река!
Эндерс заметил, что мисс Зелинка прислушивается к беседе, и был очень
ей благодарен за это. Ее прелестная головка чуть склонилась набок, а в
прекрасных глазах, с надменным блеском, мелькнула тень заинтересованности.
— Я сама родом с Фолл-ривер,-- не обращала внимания Жозефина на окрик
портье.-- Не нужно мне было уезжать оттуда, очень теперь жалею. Утонешь в
Фолл-ривер — там хоть выловят твой труп и похоронят по-человечески. Почему
я уехала с Фолл-ривер — понятия не имею. Скорее всего меня околдовал,
очаровал Великий сияющий путь1.-- И с иронией помахала красно-белым зонтиком
от солнца, словно отдавая салют Нью-Йорку.
Эндерс снова заметил реакцию мисс Зелинка — дрогнули кончики губ, на
них появилось что-то похожее на улыбку. Приятно, что она слышала слова
Высоцки и знает теперь, что он хорошо образован и далеко пойдет.
— Если вам угодно,-- вдруг пробубнил он, не узнавая собственного
голоса, в сторону мисс Зелинка,-- то можете подождать у меня в номере того,
кого ждете. Там не так шумно.
— Нет, благодарю вас,-- ответила мисс Зелинка. Говорила она как-то
странно, не разжимая губ и не показывая зубов,-- по-видимому, тоже красивых.
Голос ее за плотно сомкнутыми прекрасными губами показался ему глубоким,
чуть хрипловатым и таким волнующим, что к горлу подкатил комок и застрял
там, словно чья-то холодная, твердая рука намеревалась его придушить. Он
вновь повернулся к Высоцки, приняв окончательное решение больше в свой номер
одному не возвращаться.
— Интересно,-- начал он,-- откуда у Бишопа этот цыпленок, которого он
безуспешно пытался всучить мне?
Высоцки осторожно огляделся вокруг.
— Вот что я вам скажу, Эндерс,-- он понизил голос,-- советую как ваш
надежный друг: никогда не покупайте цыплят у Бишопа. Он собирает их там, на
Десятой авеню, на железнодорожных путях.
— Но что они там делают? — удивился Эндерс.
— Сюда с ферм их доставляют товарными поездами,-- объяснил Высоцки.--
Тех, что в силу той или иной причины приняли смерть в пути, железнодорожники
выбрасывают из вагонов, и такие "мертвецы" лежат кучами на полотне. Бишоп
выбирает из них таких, чей внешний вид указывает, что насильственная смерть
наступила совсем недавно. Вот он их и продает.
Высоцки неслышно, на цыпочках подошел к двери кабинета Бишопа, с
виноватой физиономией приложил к ней на несколько секунд ухо, словно шпион
из кинофильма.
— Советую вам никогда их у него не покупать. Нельзя утверждать, что
его цыплята — самый питательный продукт в мире.
Эндерс улыбнулся.
— Бишопу впору работать на Уолл-стрит, с таким великим талантом
бизнесмена.
Мисс Зелинка засмеялась. Чувствуя, что он вдруг за одно мгновение стал
вдвое выше, Эндерс отметил, что мисс Зелинка смеется тихо, не раскрывая рта,
но по-настоящему, как все. Он тоже засмеялся, и взгляды их вдруг встретились
— в них сквозило взаимопонимание и чувство юмора.
— Можно пригласить вас на чашку кофе? — справившись наконец с
застрявшим в горле комком, проговорил Эндерс.
Ему казалось, что вылетевшие у него изо рта слова впились, как острые
шипы, в прелестную головку мисс Зелинка.
Мгновенно в ее больших серых глазах появилась задумчивость. Она явно
над чем-то размышляла, и Эндерс терпеливо ждал ответа. Мисс Зелинка
улыбнулась.
— Хорошо, я принимаю ваше предложение.
И вот она встала — Боже, какой рост (наверно, не меньше пяти футов
шести дюймов) и грациозна, как истинная герцогиня.
— Я вернусь через минуту,-- заторопился Эндерс.-- Только возьму
пальто.-- И стремительно, легко, как по воздуху, зашагал через весь холл по
коридору к своему номеру.
— Вот почему он беден,-- вынесла свой вердикт Жозефина.-- До нищеты
его довели вот такие девушки, как эта. Ну что за идиотская ночь, что за
подлая ночь!
— Я по профессии танцовщица,-- рассказывала два часа спустя Берта
Зелинка в его номере.
Пили неразбавленный виски из двух стаканов — единственное, что было в
номере из посуды.
— Но исполняла особый танец.-- И, отставив в сторону стакан,
неожиданно опустилась перед ним на пол и сделала полный шпагат.-- У меня
тело подвижное и гибкое, как у кошки.
— Понимаю...
Словно зачарованный, он глядел на нее восторженными, полными восхищения
глазами,-- вот она перед ним, полногрудая, с подтянутым, тугим животом, с
бедрами твердыми, как сталь, гибкая, как кошка. Какой великолепный шпагат
сделала она на этом грязном ковре! Теперь на нее куда приятнее смотреть, чем
прежде, когда она ела,-- зубы у нее оказались плохие, разрушились, вероятно,
из-за плохого питания и бедности. Торчащие, безобразные осколки в деснах
произвели на него тягостное впечатление, он так сочувствовал ей в эту
минуту.
— На мой взгляд, вы выполнили очень трудное упражнение — далеко не
каждый такое умеет.
— Мое имя сияло огнями на афишах в рамке.-- Мисс Зелинка, сидя на
полу, подняла на него глаза.-- Передайте, пожалуйста, виски. Я много
гастролировала: путешествовала по всей стране, от края и до края. Но я
сильно затягивала одно свое шоу за другим, не могла точно рассчитать время.
И сделала еще глоток с закрытыми глазами, словно пребывая в эту минуту
в глубоком трансе от невероятного удовольствия; дерущее глотку виски "Четыре
розы", желтоватое, крепкое, просочившись между обломками уродливых зубов,
скатывалось вниз по белоснежной шее. Она поднялась, встала на ноги.
— Я ведь еще и актриса, мистер Эндерс.
— Как это ни странно, но я тоже актер,-- робко, застенчиво ответил
Эндерс, чувствуя, как виски бешено гонит в жилах кровь, и не отрывая от нее
сумашедшего, околдованного взгляда.-- Вот почему я оказался здесь, в
Нью-Йорке. Потому что я актер.
— Вероятно, вы хороший актер... у вас такое лицо — необычное,
изысканное.-- Она налила себе еще виски, наблюдая за переливающейся в стакан
вязкой жидкостью с задумчивым, напряженным выражением.-- Мое имя светилось
на афишах в рамке от одного побережья до другого. Верите?
— Конечно, верю,-- поспешил заверить Эндерс, с некоторым
разочарованием замечая, что бутылка уже наполовину пуста.
— Вот почему я сейчас здесь, в Нью-Йорке.-- Прошла своей чарующей,
легкой походкой по маленькой комнатке, с ее облупленными стенами, машинально
провела руками по обшарпанному, покоробившемуся бюро, грубо раскрашенной
спинке кровати. Теперь ее голос звучал где-то далеко-далеко, отзывался
эхом,-- он охрип от виски и острых сожалений.-- На меня большой спрос,
знаете ли. После каждого своего выступления я задерживала шоу минут на
десять, не меньше. Во время мюзиклов, по сто тысяч долларов каждый,
приходилось вновь и вновь поднимать занавес — публика меня не отпускала.
Вот почему сейчас я здесь,-- таинственно повторила она, осушив свой стакан;
бросилась на кровать рядом с Эндерсом и мрачно, долго разглядывала
запятнанный, весь в трещинах потолок.-- Шуберты ставят мюзикл; хотят, чтобы
я приняла в нем участие. Репетиции будут проходить на Пятьдесят второй
улице, так что я решила на время поселиться поближе.-- Села, дотянулась до
бутылки, опять стала наливать себе виски, не скрывая ненасытности к
алкоголю.
Эндерс, лишившийся от избытка впечатлений дара речи, сидя на кровати
рядом с этой молодой женщиной — у нее умопомрачительная грация, и она так
похожа на Грету Гарбо; может задержать шоу на десять минут из-за
аплодисментов публики после своего особого танцевального номера; она активно
гастролировала по всей стране, от края и до края,-- усердно напивался в
компании с ней, внимательно следил за каждым ее движением,-- следил с
надеждой, восхищением, нараставшей пламенной страстью.
— Вы, конечно, можете задать мне вопрос,-- продолжала мисс Зелинка,--
что такая знаменитая персона, как я, делает в этой крысиной норе.-- И
подождала от него этого вопроса.
Но Эндерс лишь молча, возбужденно потягивал виски.
Она похлопала его по руке.
— Вы очень приятный парень. Из Айовы, вы сказали? Вы родом из Айовы?
— Да, из Айовы.
— А-а, кукуруза,-- продемонстрировала свои познания мисс Зелинка.--
Там ее все выращивают. Я как-то проезжала через ваш штат на пути в
Голливуд.-- Половина виски в ее стакане уже исчезла.
— Вам приходилось сниматься в кино? — робко поинтересовался Эндерс,
еще под впечатлением от всего услышанного: еще бы — сидеть на одной кровати
с женщиной, побывавшей в Голливуде!
Мисс Зелинка невесело рассмеялась:
— Голливуд! — И выпила все до дна.-- Нет, вы не найдете моего образа
в картинах Грамана, да в них никто и ни черта не смыслит.-- Опять резким
жестом схватила бутылку.
— Просто мне показалось,-- развивал затронутую тему Эндерс, задышав
еще глубже, так как в эту секунду она прислонилась к нему,-- что вы можете
блеснуть в любом фильме. Вы так красивы, и у вас чудесный актерский голос.
Мисс Зелинка снова засмеялась, потребовала:
— Ну-ка, поглядите на меня!
Эндерс поглядел.
— Я вам кого-нибудь напоминаю?
Он кивнул.
Мисс Зелинка с мрачным видом выпила еще.
— Я похожа на Грету Гарбо,-- констатировала она.-- Никто этого не
станет отрицать, верно? Я не тщеславлюсь, когда твердо заявляю: стоит мне
захотеть, и на фотографии меня никто не отличит от этой шведки.-- Она с
удовольствием потягивала виски, разгоняла языком во рту и медленно
проглатывала.-- Женщина, похожая на Грету Гарбо как две капли воды, в
Голливуде пятое колесо к телеге. Вы понимаете, что я имею в виду?
Эндерс сочувственно кивнул.
— Это не что иное, как повисшее надо мной проклятие.-- Слезы застлали
ей глаза, как туман застилает собой поверхность реки. Она резко вскочила и,
отчаянно качая головой, неслышно заходила по комнате — как актриса ходит по
сцене, играя сложную трагическую роль.-- Я не жалуюсь на жизнь. Я хорошо
устроена. Живу в двухкомнатных апартаментах на двенадцатом этаже отеля на
Семьдесят пятой улице; окна выходят на парк. Все мои сундуки, все мои баулы
сейчас там. С собой я захватила лишь несколько личных вещей, пока не
завершатся репетиции. Семьдесят пятая улица — это Истсайд, очень далеко
отсюда; а когда репетируешь музыкальную комедию, надо быть наготове двадцать
четыре часа в сутки. Таковы требования Шубертов. У меня двухкомнатный
номер-люкс в отеле "Чалмерс", очень дорогой, но это слишком далеко от
Пятьдесят второй улицы.-- Налила себе еще немного виски, и Эндерс заметил,
что бутылка уже почти пуста.-- Да, да,-- говорила она, тихо что-то напевая,
словно стакан в ее руках — это микрофон.-- Я неплохо поработала --
танцевала по всей стране, в самых эксклюзивных ночных барах,-- в общем, была
заметной фигурой в мире шоу-бизнеса. На меня большой спрос.-- Села,
подвинулась к нему, тело ее мягко, ритмично раскачивалось в такт словам: --
Сиэтл, Чикаго, Лос-Анджелес, Детройт...-- одним глотком покончила с виски, и
глаза ее затянуло последней, плотной пеленой тумана, а голос стал гортанным
и хриплым,-- Майами, Флорида...-- Теперь она сидела неподвижно, как стат
...Поділитися у соцмережах
