Жанр: Драма
Рассказы
... Пол следил за такси, пока оно не свернуло с Пятой авеню. Потом пошел в
обратном направлении, размышляя о том, что ему непременно, обязательно нужно
переехать из этого района — достаточно долго в нем прожил.
ИЗБРАННАЯ КЛИЕНТУРА
"Фигаро! Фигаро! Фигаро! — распевали они, съезжая со склона на
велосипедах, переезжая через дрожащие полосы тени и солнечного света, между
густыми рядами деревьев с обеих сторон.-- Фигаро!"
"Фигаро! — пел Мэкс, накреняясь в сторону на повороте.-- Моя милочка
где-то за морем, моя милочка где-то за морем-океаном..."
— Ты, Мэкс, плешивый австрийский жаворонок,-- крикнула Эстер,
накреняясь в сторону за Мэксом на повороте.-- Оперение самца желтое, с
зелеными штанишками. Нельзя его принимать за настоящего, если на носу нет
очков с толстой золотистой оправой в четверть дюйма.
— Если бы я собирался рожать,-- отозвался Мэкс, немного затормозив,--
то никогда бы не ездил на велосипеде по горам штата Нью-Йорк, как ты. Это
совсем не полезно для твоего будущего младенца.
— Напротив, такая езда просто необходима для него,-- возразила
Эстер.-- Он будет настоящим, худощавым спортсменом. Мне не нужен толстый
ребенок, мне такие не нравятся. Мне нужен ребенок худой, печальный, с
большой душой, как у его отца.-- Она поглядела на Сэма, и оба засмеялись.
— Думаю, это будет прекрасный ребенок,-- выразил свою надежду Сэм.
У подножия холма они увидели четверых молодых людей. Когда
велосипедисты приблизились к ним, те растянулись во весь рост на дороге с
таким безразличием, что по нему чувствовалось: встреча эта далеко не
случайна,-- скорее, преднамеренна. Когда они подъехали еще ближе, все
четверо встали; немного нервно пошаркали ногами, поднимая клубы дорожной
пыли. В руках у двоих из них были тяжелые обрубленные ветки, которыми они то
и дело постукивали по дороге. Казалось, эти ребята слоняются бесцельно, как
неприкаянные, по маленьким городкам уже довольно долго. Один из них щелчком
раскрыл большой складной карманный нож.
— Вон там, на дороге, ребята, видно, хотят заработать пару баксов на
субботний вечер,-- прошептал Сэм, стараясь ехать как можно медленнее.-- У
тебя что-нибудь есть в кармане, Мэкс?
— Пятнадцать центов... Могу отдать.
— У меня — три заколки для волос,-- добавила Эстер.
— У меня четвертак,-- присовокупил Сэм.-- Вперед, может, проедем!
Но им все равно пришлось остановиться у подножия холма, так как эти
четверо снова улеглись, перегородив дорогу, и, не говоря ни слова, снизу
разглядывали Сэма, Мэкса и Эстер взглядами деловых людей. Они лежали не
двигаясь; на одном старая, точенная молью футболка темно-бордового цвета, с
большим номером "36" на спине.
— В чем дело? — осведомился Сэм.
Они даже не шелохнулись; по-прежнему молчали.
— Какие милые ребята,-- мягко произнесла Эстер.-- Очень приятные. Вы
случаем не ходите в Принстон, а? — громко поинтересовалась она.
Те молчали. Мэкс насвистывал тему одной из своих сонат; повел велосипед
рядом с собой, пытаясь их обойти. Они его не пустили; наконец поднялись,
обыскали старую одежду Сэма и Мэкса, пошарили в карманах старых женских
брючек Эстер, в пятнах от кулинарного жира и велосипедной смазки, ощупали
карманчики ее потрепанной хлопчатобумажной рубашки.
— Ничего нет! — объявил парень в темно-бордовой футболке.-- Могу
поспорить — на всю троицу не будет и доллара.
— Интеллигент,-- определил Мэкс с улыбкой, глядя на него сквозь линзы
очков и медленно потирая лысину.-- Настоящий интеллигент, сразу видно.
— Не сильно задавайся! — отвечал парень в футболке.
— Жиды! — высказался второй с раскрытым ножом в руках.
— Парочка жидов из колонии свободной любви чокнутой старухи Спиер.
— Ну-ка, убирайтесь отсюда! — Парень в футболке отошел к обочине
дороги, освобождая для велосипедистов путь.-- Убирайтесь отсюда к чертовой
матери!
Медленно вертя педалями, проехали между ними: Эстер — посередине, Мэкс
и Сэм — по бокам.
— Жидовские ублюдки! — бросил парень с ножом.-- Вшивые жидовские
ублюдки!
Подождав, пока велосипедисты отъедут ярдов на пятнадцать, он бросил
вслед им камень. Его примеру последовали приятели: проворно поднимали с
дороги камни и швыряли их в велосипедистов. Сэм, тормознув, ехал теперь за
Эстер, закрывая ее собой. Все теперь быстро завертели педалями и сидели на
своих седлах прямо, словно застыли, не оглядываясь назад. Один камень угодил
Мэксу в плечо; он побледнел от боли, руки затряслись на руле, но не
пригнулся и не стал оглядываться назад. Оказавшись за поворотом, они сбавили
скорость.
— Несчастный Мэкс! — проговорила Эстер.-- Ведь ты даже не еврей. Нет,
ты якшаешься явно не с теми людьми.
— Амбар Томаса рядом, впереди, прямо по дороге.-- Мэкс глядел строго
впереди себя.-- Может, раздобудем там пару вил и вернемся — разберемся с
этими четырьмя джентльменами? Попросим Томаса нам помочь.
— Тоже придумал! — осадил его Сэм.-- Много ты наделаешь со своими
вилами.
— Послушай, Сэм! — вмешалась в разговор Эстер.-- Для чего тебе все
эти неприятности? — И сразу осеклась, заметив выражение лица Сэма.
— Я уехал из Берлина, из Вьетнама...-- задумчиво вспоминал Мэкс.--
Считал, что больше никогда не увижу ничего подобного. Как, вероятно, все же
ужасно быть евреем!
Мэкс все еще был бледен; внимательно выискивал колеи на дороге.
— Привыкаешь,-- откликнулся Сэм.-- Так или иначе.
— Старуха Спиер,-- объяснил Мэкс,-- каждое лето приглашает к себе
пятнадцать безденежных артистов, потому что верит в силу искусства и
чувствует себя одинокой. Сколько там у нее сейчас евреев?
— Четверо,-- ответил Сэм.
— Артисты,-- подхватил Мэкс.-- Выходит, жители этого городка их
ненавидят и называют жидами. Пятнадцать творчески одаренных людей собираются
в одном месте — рисуют, сочиняют музыку, пишут стихи, играют струнные
квартеты,-- поэтому-то их и ненавидят, поэтому и называют это место колонией
свободной любви старой леди Спиер. Что же такого плохого артисты, художники
и музыканты сделали американцам? За что они их так люто ненавидят? Что
дурного им сделали евреи?
Подъехали к развилке и остановились.
— Езжай-ка лучше домой,-- обратился Сэм к Эстер.-- Не обращай внимания
и езжай домой.
Эстер пристально посмотрела на Сэма и Мэкса.
— Чего, черт подери, ты хочешь добиться?
— Езжай домой! — повторил Сэм.
— О'кей.-- Эстер пожала плечами.-- Ну, ладно, я голодна. Я теперь ем
как лошадь.-- Вскочила на велосипед и быстро заработала педалями. Сэм молча
глядел, как она ехала по дороге между двумя плотными рядами деревьев. "Там,
внутри ее организма,-- мой ребенок,-- думал он.-- Да, в самом деле в наши
дни нужно быть большим эгоистом, чтобы иметь детей. Когда-то было все
по-другому, но в наше время все перевернуто вверх тормашками".
Сэм с Мэксом сели на велосипеды и поехали к дому Томаса. "Вот эти
четверо подонков швыряются камнями,-- думал Сэм, крутя педали.-- Погромы
планируются в разных уголках Соединенных Штатах; они предназначены и для
моего ребенка, который только через пять месяцев появится из утробы матери.
Есть люди, которые уже ненавидят моего сына, а он еще и на человека не похож
в чреве матери — у него есть жабры". Сэм тихо засмеялся.
— Чего такого смешного? — удивился Мэкс.
— Так, ничего. Подумалось кое о чем. Глупость, конечно.
"Да ведь это же четверо хулиганов,-- размышлял Сэм,-- зачем принимать
все это близко к сердцу? Но ведь день за днем американцы, американский
народ, становятся такими, как они. Мальчишки и взрослые мужчины продают
книжки отца Куглина на каждом углу, а убогие пожилые дамы охотно их
покупают. Какие болезненные, словно истощенные недоеданием, лица у этих
продавцов и их покупателей! Эта заразная болезнь проникает все глубже во все
органы такого большого организма, как Америка, отравляет кровоток. И
одновременно появляется все больше отелей, куда тебе вход заказан, жилых
домов, даже в Нью-Йорке, где тебе не разрешают жить..."
Сэм продавал свои статьи в журналы, где помещалась реклама курортных
мест с такими предупреждениями: "Только для особой клиентуры", "Только для
эксклюзивной клиентуры", "Только для избранной клиентуры".
"Отель рекламирует свою "эксклюзивную клиентуру",-- размышлял Сэм,--
под которой подразумевается любой, кроме шести миллионов евреев и пятнадцати
миллионов чернокожих. Эксклюзивная клиентура — сто десять миллионов людей.
Ничего себе! Ладно,-- убеждал себя Сэм,-- ведь ты же мог прежде не обращать
на это внимания, ведь все это статика, условия существования, и в такой
атмосфере еще можно было дышать. Но ситуация уже приобрела печальную
динамику!"
— Послушай, Мэкс, может, и правда что-то есть в том, что они говорят.
Нет дыма без огня... Может, я тоже за протоколы Сионских мудрецов, тоже
замышляю всемирное господство? Тоже еврей международного масштаба? Восемь
лет голосовал за президента-демократа. Голосовал также и за Лагуардию1.
Может, я тоже комунист? У меня в банке на счете восемьсот долларов --
выходит, я банкир-плутократ? Терпеть не могу смотреть на боксерские бои --
не оттого ли, что жажду христианской крови? Что прикажешь делать?
— Работать.-- Мэкс не отрывал глаз от дороги впереди.
— "Работать"... Что ты сегодня можешь сказать? "Прекратите все это!
Перестаньте стрелять друг в друга! Перестаньте стрелять в мою жену, в моего
ребенка! Прошу вас, будьте благоразумны, будьте людьми!" Я — писатель,
прозаик, пишу художественную литературу. "Луна ярко светила. Она посмотрела
ему в глаза, и чувства ее смешались".
Мэкс улыбнулся.
— Ну, Сэм, так ты не пишешь.
— Весь мир идет в тартарары,-- продолжал Сэм,-- а я именно так и пишу:
"Она посмотрела ему в глаза, и чувства ее смешались".
— Ты можешь писать то, что хочешь, выразить правду так, как ты ее
видишь.
— Правду так, как я ее вижу? — засмеялся Сэм.-- От нашего мира за
милю несет вонью. Люди просто ужасны, и нам не остается ничего, кроме
отчаяния. Должен я писать об этом? Ну и кому от этого станет хорошо? Почему
я должен быть тем, кто скажет им откровенно обо всем этом?
Впереди показался дом Томаса, и они быстрее завертели педалями. Увидев
их, Томас вышел из амбара. Этот высокий, стройный, как струна, человек
выполнял случайную работу в усадьбе миссис Спиер и всегда терпеливо
выслушивал, как музыканты играют струнные квартеты. Сам он играл на
аккордеоне и пел трио с Сэмом и Мэксом по вечерам, когда им всем троим не
хотелось работать. Они пели "Кейзи Джонс", "Ночь и день", "Что ты делаешь,
Кен Джон?".
— Там, на дороге, Томас,-- четверо парней, хотели нас ограбить,--
сообщил ему Сэм.-- Думали, что у нас есть деньги.
— Обозвали нас жидовскими ублюдками,-- добавил Мэкс,-- и швыряли в нас
камни. Мы подумали,-- может, взять тебя и всем вместе вернуться...
— Все лето в округе бродят банды,-- откликнулся Томас,-- мешают
честным людям отдыхать.-- Он взял в руки вилы, вторые протянул Мэксу. У него
были крепкие руки фермера, и простые вилы в его руках вдруг превратились в
грозное оружие. Сэм увидел бейсбольную биту, прислоненную к стене амбара;
вооружился ею.
Назад пошли пешком. Мэкс все еще был ужасно бледен, и вид у него был
какой-то странный: коротенький, лысый толстячок, здоровое, деревенское, с
мягкими чертами лицо; тонкие пальцы пианиста казались такими нетвердыми и
были совсем не к месту на древке вил. Он шел между Томасом и Сэмом, елозя
ногами, когда попадал в колею. Сэм легко нес на плече свою ношу --
бейсбольную биту.
— Гарри Хейлмэн,-- сказал он.-- Эта бита подписана самим Гарри
Хейлмэном. Он играл за Детройт. Был ведущим игроком команды несколько лет, в
высшей лиге. Да, хорошая, увесистая бита, ничего не скажешь.-- И с видом
знатока несколько раз перевернул ее перед глазами.-- Однажды мне удалось
сделать пять ударов в одной игре.-- Сэм засмеялся, чувствуя сейчас себя
значительно лучше, увереннее, потому что был на пути к конкретным,
насильственным действиям.-- Надеюсь, что они не выбьют мне глаз.
Мэкс не засмеялся его ремарке — увлеченно шел вперед с лицом
сосредоточенным и сердитым.
— Не напоминает ли тебе все это старые дни дуэлей в древнем
Гейдельберге? — Сэм старался немного отвлечь Мэкса, убрать выражение
отчаяния с его лица.-- Честь на кончиках зубцов вил. Как, Мэкс?
— Нет,-- ответил Мэкс,-- не напоминает.
Уже подходили к знакомому повороту на дороге.
— Наверняка убегут, как только нас увидят,-- предположил Томас.--
Можно немного погнаться за ними, кольнуть пару раз в задницу. Но соблюдайте
осторожность — вилами запросто можно отправить человека на тот свет.
— Мэкс, слышишь? — спросил Сэм.
— Слышу,-- ответил тот.
Теперь он шел быстрее, обгоняя на два-три ярда своих высоких товарищей,
а пыль клубилась у него под ступнями.
Эти четверо все еще сидели у подножия холма — уже не на дороге, а на
траве, на обочине. Увидели Мэкса, решительно вышагивавшего впереди,
поднялись. Мэкс быстро шел к обидчикам, вытянув перед собой в напрягшихся
руках вилы; румянец наконец вновь залил его бледное лицо, а на губах
блуждала детская нежная улыбка. Теперь он уже не был похож на толстенького
коротышку — сорокалетнего музыканта.
— Хэлло! — крикнул он еще с почтенной дистанции.-- Хэлло, ребята!
Видите, мы вернулись, ребята! — Сэм с Томасом, едва успевая за ним,
бросились вперед.
Парни попятились, оглядываясь по сторонам в поисках надежного убежища.
Мэкс кинулся к ним.
Неожиданно парень с раскрытым ножом улыбнулся.
— Привет, Том!
Томас от неожиданности остановился, опустил вилы.
— Хэлло, Алек! — в его низком голосе чувствовалось сомнение.
Мэкс тоже остановился; закинув голову, через очки скосил глаза на
птичку — сидит на высокой ветке. Сэм держал биту одной рукой.
— Вроде тут с моими дружками кое-какие неприятности произошли, Алек,--
начал Томас.
— Недопонимание...-- промямлил Алек, делая вид, что еле ворочает
языком.-- Ну, не поняли друг друга... Выпили мы лишнего, Томас. Знаешь ведь,
как это бывает.-- И попытался продемонстрировать, что совсем пьян: стал
болтать головой из стороны в сторону.
Остальные тут же поняли его подсказку — понурились, зашатались на
месте, а один даже виртуозно икнул.
— Шутка,-- объяснил тот, что в темно-бордовой футболке.-- Не хотели мы
им ничего плохого, можем и извиниться,-- ну, если они затаили на нас обиду.
Как, ребята?
Ребята кивнули.
— Видишь,-- Томас обратился к Сэму, несколько смущенный: приходится
убеждать друзей, что эти сельские ребята пьяны и не хотели ничего плохого,
просят их извинить,-- они не хотели причинить вам никакого вреда.
— Да, ты прав, Томас, старина,-- подтвердил Алек.-- Мы не хотели
причинять им вреда.
— Ну-ка, проваливайте отсюда! — вдруг вымолвил Мэкс.-- Проваливайте,
да побыстрее!
Те четверо сразу повернулись.
— Пока, Томас! — бросил через плечо Алек.
— Пока! — крикнул в ответ Томас.
Сэм, Мэкс и Томас глядели им вслед. Возбуждение их как рукой сняло, и
они быстро зашагали по дороге.
— Вот идиоты! — Томаса явно обеспокоило это происшествие.-- Работу
найти не могут, слоняются по городу, пьют, когда удается раздобыть деньжат,
и в голове одна чепуха, мусор. Не обращайте на них внимания. Вообще-то они
неплохие ребята.
— Мне жаль,-- отозвался Мэкс,-- в самом деле жаль, что так случилось.
Мы не знали, Томас, что это твои знакомые, нам очень жаль.
— Иногда я играю с ними в бильярд,-- Томас ощупывал пальцами острые
зубья вил,-- хожу на танцы; пиво пьем раза два в месяц. Колоть их вилами,
конечно, не стал бы. Видите, как неловко получается...
— Да, понятно,-- успокоил его Сэм.
Возвращались назад, к амбару, молча. Мэкс глядел впереди себя, лоб его
избороздили морщины, он то и дело устремлял задумчивый взор вдаль по дороге.
— Кажется, он проводил более четырехсот встреч в год,-- проговорил
Сэм, когда подходили к амбару,-- он пытался успокоить Мэкса, унять его
гнев.-- Я имею в виду Гарри Хейлмэна,-- всегда бил правой.
Но Мэкс даже не повернулся к нему; они с Сэмом сели на велосипеды у
амбара.
— Спасибо тебе, Томас,-- поблагодарил Сэм.
Томас — он стоял, отвернувшись от Сэма, дергая себя пятерней за мочку
уха — ответил небрежно:
— Не за что.
Сэму пришлось налечь на педали, чтобы догнать Мэкса. На пути назад не
разговаривали; когда поравнялись с коттеджем, Мэкс махнул рукой --
поворачиваем.
Подъехав к коттеджу, Сэм прислонил к стене велосипед и вошел в дом. В
гостиной Эстер за столом ела виноград,-- обрадованно улыбнулась ему, увидав,
что он цел и невредим.
— Все хорошо?
— О'кей.-- Сэм, вымыв руки, прилег на кушетку и уставился в потолок.--
Думаю позвонить своему агенту.
— Лови! — Эстер бросила ему гроздь винограда.
Он поймал, подбросил на руке.
— Пусть подыщет мне работу в Голливуде.-- Сэм поднес гроздь ко рту.--
Скажу — собираюсь написать о том, чего никогда не было, о людях, которых
никогда не существовало. Мне нужно отдохнуть.
Эстер искоса бросила на него взгляд; поднялась из-за стола, легла
рядом, поцеловала его за ухом.
— По-моему, мой поцелуй вкуснее винограда.
— Хочу, чтобы мой ребенок родился под западными звездами.-- Сэм обнял
жену.-- Под теми, что глядели на Дэррил Заук и Грету Гарбо.
В ответ Эстер снова его поцеловала.
ИНДЕЕЦ В РАЗГАРЕ НОЧИ
Город лежал кольцом вокруг Сентрал-парк, притихший, уснувший; в небе в
четыре часа утра еще бледнели звезды и поднимался пока неплотный, легкий,
воздушный туман. Время от времени прокрадывался автомобиль, мягко шурша
шинами и рассекая воздух, освещая перед собой дорогу неярким светом передних
фар. Замерли птицы на ветках, троллейбусы и автобусы в депо; редкие такси
тихо поджидали припозднившегося пассажира; пьяницы в этот ранний час уже
спокойно почивали в своих подъездах, не дотянув до двери квартиры; бродяги
храпели в постелях; в высоких, задыхающихся от удушья небоскребах давно
погасли огни, свет горел только там, где лежал больной или занимались
любовью.
Ветра не было, и тягучий запах земли поднимался вместе с рождающимся
туманом, что, конечно, довольно странно для этого бетонного города.
О'Мэлли медленно шел по холмистым дорожкам парка: сейчас здесь ни нянек
с детишками, ни полицейских, ни ученых, ни стариков на пенсии, что с тяжелым
сердцем, не по своей воле оставили работу. Дорожки абсолютно пустынны, на
них лежит лишь теплая ночь с туманом да расстилается деревенский запах
весенней земли, и еще они хранят память о бесконечных следах — ноги горожан
ходили по ним в этом зеленом парке, похожем на ладонь большой руки огромного
города.
О'Мэлли шагал не торопясь, держа голову с сознательной осторожностью
человека, чувствующего, что пропустил лишний стаканчик виски и это не
позволяет ему рассчитывать на абсолютную ясность ума. Всей грудью вдыхал
редкостный, прозрачный утренний воздух, который, как ему казалось,
специально сотворен Господом в знак милосердия Его и кроткой терпимости,--
после виски, само собой разумеется.
О'Мэлли, двигаясь между рядами деревьев в сторону запада, дыша словно
застывшим чудесным воздухом, разглядывал город, погрузившийся в
великолепную, тихую спячку,-- так приятно сознавать, что там, за изгородью
парка,-- его дом, работа, его будущее.
— Прошу прощения,-- откуда-то перед ним выскользнул человек.-- Огонька
не найдется?
О'Мэлли остановился, зажег спичку, поднес к сигарете незнакомца,--
заметил нарумяненные щеки, длинные, тщательно завитые волосы, бледные,
дрожащие ладони, которыми тот прикрыл горящую спичку; на губах помада тонким
слоем.
— Благодарю вас.-- Вскинув голову, он искоса, с вызовом поглядывал на
О'Мэлли.
Спрятав коробок в карман, О'Мэлли пошел дальше своей дорогой,
старательно удерживая голову в состоянии приемлемого равновесия.
— Какая приятная ночь! — торопливо произнес незнакомец — у него
оказался пронзительный, как у девочки, голос, и исходил он откуда-то из
самой гортани: нервный, чуть ли не истеричный, с придыханием.-- Обожаю
прогулки в парке в это время, в такую ночь, как эта,-- просто чтобы подышать
свежим воздухом.
О'Мэлли сделал глубокий вдох.
— Гуляете в полном одиночестве? — нервно осведомился незнакомец.
— Угу,-- ответил О'Мэлли.
— Вам здесь не одиноко? — Разговаривая, он потирал руки.-- Не боитесь
разгуливать по парку один в такой поздний час?
— Нет, не боюсь.-- О'Мэлли готов был переброситься добрым словечком с
любым живым существом под влиянием всего, что он сегодня выпил, сладкой
свежести воздуха и тех чувств, что испытывает житель такого большого города,
как Нью-Йорк, считающий себя в какой-то мере его владельцем.-- Мне никогда
не бывает одиноко и нравится гулять по парку, когда в нем нет ни души и
темно, как сейчас.
Незнакомец кивнул, явно недовольный его словами.
— Вы убеждены, что вам не нужна компания? — с явным разочарованием
спросил он, продолжая бросать косые, вызывающие взгляды на О'Мэлли,-- так
смотрит на мужчину испуганная, но тем не менее решительная женщина,
задумавшая его заарканить.
— Я абсолютно в этом убежден,-- вежливо ответил О'Мэлли.-- Прошу меня
извинить.-- И пошел дальше. А этот человек, с тщательно завитыми волосами,
остался у дерева, в руке его горел огонек сигареты. О'Мэлли почувствовал
жалость к этому незнакомцу, радуясь, что у него самого такой прочный запас
сострадания и прочих человеческих чувств, что он проникся сожалением, пусть
минутным, к человеку с румянами на щеках и помадой на губах, гулявшему по
парку, видимо, с какими-то греховными или даже преступными намерениями.
— Послушай, приятель, мне нужен дайм! — крикнул ему другой, выходя
из-за дерева.
Даже в темноте О'Мэлли различил, что он маленького роста, с грубой,
неказистой внешностью.
О'Мэлли сонно порылся в кармане — там ничего не оказалось, ни одной
десятицентовой монеты.
— У меня нет дайма.
— Мне нужен дайм! — повторил тот.
Теперь О'Мэлли ясно видел его лицо: смуглое, покрытое сажей, жесткое,
как у дикаря, оно поблескивало в свете далекого фонарного столба. Одежда на
нем бедная, разорванная, слишком для него просторная,-- он все время
вскидывал руки, чтобы убрать с запястий длинные, не по размеру рукава, и эти
движения придавали ему какой-то фанатический, умоляющий вид.
— Я сказал вам — у меня нет дайма.
— Дай мне десятицентовик! — громко потребовал коротышка своим грубым,
охрипшим голосом,-- будто ему приходилось нескольких лет постоянно орать
вовсю в людных, шумных местах.
О'Мэлли вытащил бумажник, открыл и показал:
— Вот видите — здесь ничего нет.
Тот посмотрел, снова вскинул руки, чтобы отогнать рукава от запястий, и
нервно посмотрел через плечо О'Мэлли на фонарный столб.
— У меня нет доллара; вообще ни цента; я пустой.
Коротышка в задумчивости обошел вокруг О'Мэлли, осторожно ступая на
цыпочках, словно хотел застать его врасплох.
— Ладно, тогда я изобью тебя, хоть ты и крупный мужик. Я боксер,
индеец; индеец-грек. Меня зовут Билли Элк. Дай мне десятицентовик! — И
протянул к нему руку, словно теперь абсолютно убедил О'Мэлли и желанные
деньги со звоном упадут сейчас ему в ладонь.
— Да я в самом деле пустой! — О'Мэлли, под влиянием этой свежей,
мирной ночи и своего одиночества, искренне желал по-дружески отнестись к
этому индейцу-греку, боксеру, без цента в кармане, тем более что тот
оказался в Сентрал-парк, далеко от дома.
Билли снова на цыпочках обошел О'Мэлли, и на лице его от глубоких
раздумий проступили морщины.
— Давай мне твой бумажник! — неожиданно нашелся он, и лицо его
пряснилось.-- Продам его и получу доллар.
— Ему красная цена семьдесят пять центов,-- охладил его пыл О'Мэлли.
Снова на физиономии Билли Элка проступили морщины; он впал в глубокую
задумчивость. Не зная, видимо, что же еще препринять, еще раз на цыпочках
совершил обход вокруг встреченного.
О'Мэлли по-прежнему стоял на месте и, задрав голову, мечтательно
разглядывал высокие городские башни,-- очертания их великолепно выделялись
на фоне ясного, мягкого неба, и только горевший то здесь, то там в редких
окнах свет указывал на то, что в комнате либо лежит больной, либо занимаются
любовью. Только благодаря этим светлым точкам город не погружался в полную
темноту ночи.
Неожиданно Билли Элк, подскочив, ловко выхватил у него из нагрудного
внешнего кармана авторучку. С гордостью, любовно держал ее в своих
шишковатых руках, склонившись над ней, и его смуглое лицо дикаря озарилось
сумасшедшей радостью.
— Вот за нее я получу доллар!
— Она стоит всего двадцать пять центов,-- вновь разочаровал его
О'Мэлли.-- А теперь — центов пятнадцать...
Билли Элк внимательно разглядывал авторучку.
— О'кей! Так я получу за нее двадцать пять!
— Кто вам их даст за нее?
Билли Элк отошел от него шага на три, чтобы обдумать такую ситуацию.
Вздохнув, снова подошел к О'Мэлли и отдал ему ручку. Тот засунул ее на место
в карман и мило, по-братски улыбнулся индейцу.
— Дай мне доллар! — опять хрипло пробурчал Билли Элк.
О'Мэлли снова улыбнулся ему, дружески похлопав по плечу.
— Спокойной ночи.-- И направился в сторону своего дома.
— Если не дашь мне доллар,-- закричал Билли Элк, догоняя его и глядя
снизу вверх,-- отведу тебя в полицию!
О'Мэлли от не
...Поділитися у соцмережах
