Жанр: Драма
Рассказы
... Если хотите знать правду,-- он сел рядом с ними, закидывая одну на
другую аккуратные, стройные ноги,-- всю правду,-- так я в самом деле помогаю
ей, плачу за квартиру, не стану от вас скрывать, в конце концов, мы партнеры
вот уже целых шестнадцать лет. Зачем нам что-то скрывать друг от друга?
— Ах,-- вздохнул Лемке,-- на что только не толкает жизнь коммивояжера.
— Плату за ее квартиру в расходную ведомость я не вносил. Прошу
принять это к сведению с самого начала.
В демонстрационном зале установилась тишина; лишь доносился через
стекла окон отдаленный гул зимнего вечернего Нью-Йорка.
— А что я такого плохого делаю, смею вас спросить? — продолжал
Блауфокс с тревогой.-- Я все еще люблю жену. Но ведь она больна, моя Берта;
располнела, у нее больные гланды. Я забочусь о ней как могу, сил не жалею,
даже умереть за нее готов. Трачу на нее кучу денег. Но ведь она,-- и
стряхнул пепел со стола в мусорную корзину на полу,-- лечится по шесть
месяцев в год и дома ее не бывает. Зимой самое подходящее место для ее астмы
— штат Аризона. А летом самое лучшее место для ее сенной лихорадки1 --
Нью-Гэмпшир. Сами понимаете, мужику становится скучно — не может же он
проводить всю свою жизнь в компании покупателей.
— Мы тебя ни в чем и не виним,-- Лемке похлопал его по плечу,--
поверь.
Блауфокс, вскинув голову, занялся внимательным изучением лиц приятелей
— в первый раз за весь вечер.
— А почему это вы вдруг ни с того ни с сего затронули эту тему, а? --
подозрительно осведомился он.
Лемке посмотрел на Пограна, а тот в свою очередь, опустив голову,
беспокойно шаркнул по ковру ногой.
— Прошу вас, продолжайте,-- призвал их Блауфокс.-- Коли вы уж так
далеко зашли — давайте дальше, нечего останавливаться на полпути.
— Ты везучий,-- отметил Лемке.
Блауфокс пожал плечами.
— По-своему везучий, Морис,-- уточнил Лемке.-- Ведь и люди часто
одиноки. Вот... несчастный Лемке. Мужик не должен жить один в номере отеля.
Тысячу раз тебе говорил.
— Морис,-- начал Погран,-- переходим к сути дела. У тебя есть девушка
— красивая девушка, мы восхищены ею. Получили бы большое удовольствие, если
бы иногда выходили куда-нибудь вместе с вами. На чисто социальное, скажем,
мероприятие,-- например, по четвергам. Начинали бы с такого мероприятия
каждый новый месяц.-- Он говорил торопливо, не вынимая рук из карманов, не
спуская глаз с третьей пуговки на жилете Блауфокса.-- Подумать только --
обед в ресторане, в меню морские деликатесы... трое друзей за столом с
очаровательной женщиной...
— Ах! — выдохнул Блауфокс.
— Приятно, конечно,-- поддержал Лемке.-- А особенно приятно
познакомиться с кем-то, кого не так часто встречаешь среди своих знакомых. С
дамой из театрального мира, например, которая... ах! — И, весь задрожав,
плюхнулся на стул.
Сидели молча, глядя в окно.
— Ничего, ничего...-- Лемке посидел немного, успокоился.-- Как-то я и
не готов к такому — я, маленький, смешной человечек... Такая дама наверняка
не пожелает меня видеть рядом с собой...
— Вовсе ты не смешной человечек, Лемке,-- искренне, как друг, пытался
успокоить Блауфокс Лемке.
Тот потянулся за шляпой на вешалке.
— Дикая идея с самого начала,-- обратился он к Пограну.-- Блауфокс --
мужчина высокий, всегда весел, умеет себя вести с женщинами, знает, что
сказать; шуточки всякие откалывает, коктейли один за другим пьет... Ну а я?
Вы только посмотрите на меня! — Пожал плечами и надел шляпу.
— А мне вот хотелось бы иметь такой талант, как у тебя,-- утешил его
Блауфокс.-- Где в стране найдешь второго такого дизайнера шерстяных изделий,
как Адольф Лемке? Настоящий художник!
Лемке горько усмехнулся.
— "Художник"... Этот художник возвращается домой один. Ты идешь со
мной, Погран?
Погран тоже снял с полки свою шляпу.
— Подождите минутку,-- остановил их Блауфокс.-- Мы вот что сделаем.
Пойдем сейчас к моей даме и поговорим с ней. Спросим — пойдет она с нами
пообедать или нет?
— Вот это справедливо! — тут же согласился Погран.-- Вот это
дружеский равный подход!
Вышли все вместе, забыв закрыть на замок демонстрационный зал.
— Будь спокоен, все расходы поделим точно на троих, за счет фирмы,--
предложил Лемке.-- Почему бы не внести еще одну фамилию в отчетные книги
нашей фирмы?
Все трое дружно поддержали эту идею и, крикнув: "Такси!" — поехали в
отель "Лоури".
Погран с Лемке остались ждать в холле, а Блауфокс поднялся в номер к
Энн. Компаньоны сидели там под пальмами, стараясь сохранить абсолютное
спокойствие и думая, что им это удастся, но стоило какому-нибудь клерку
бросить на них взгляд, они вздрагивали и краснели.
— Нет, ничего не выйдет,-- высказал свои опасения Лемке.-- У меня
какое-то такое ощущение... честно...
Из лифта вышел Блауфокс и с величайшим достоинством приблизился к
друзьям.
— Прошу вас, любезные господа, следовать за мной,-- пригласил он.
Вошли в кабину лифта.
— Энн хочет посмотреть на тебя,-- заявил он Лемке.
У того от неожиданности, что называется, отвисла челюсть.
— И для чего ей это? — поинтересовался он, когда выходили на восьмом
этаже.
Энн с самым серьезным видом пожала всем руки.
— Прошу садиться, джентльмены.
Джентльмены сели, опустив глаза.
— Мистер Блауфокс рассказал мне о вас, джентльмены,-- Энн посмотрела
на Лемке.-- Что вас терзают сомнения. Вам кажется, будто вы такой
замухрышка, что я даже не захочу появляться с вами на людях. Вовсе я этого
не нахожу,-- это вы себе так представляете.
Лемке пожирал ее сияющими глазами.
— Благодарю вас, мисс Геренсон. Вы так добры ко мне.
Энн повернулась к Пограну:
— Мистер Блауфокс сказал мне, что вы человек семейный, мистер Погран.
Погран вздохнул:
— Да, он прав. У меня жена, три дочери.
— Мистер Погран живет в доме на Албемарл-роуд, в Бруклине,-- пояснил
Блауфокс.-- Первоклассная собственность.
— По правде говоря, мисс Геренсон,-- продолжал Погран,-- я чувствую
себя таким одиноким — хуже кота в заброшенной парковой аллее. Последние
шестнадцать лет, мисс Геренсон, я работаю как проклятый, днем и ночью.
— Мозговой центр нашего бизнеса! — похвастался Блауфокс.-- Нисколько
не преувеличиваю. Просто не человек, а машина.
— И за эти шестнадцать лет моя жена все больше отдалялась от меня,
словно ее сносило течением.-- Погран, задрав голову, изучал потолок.--
Посещает какие-то лекции, заседает в каких-то комитетах, читает все
новинки... Если быть до конца искренним с вами — она стыдится меня, мисс
Геренсон. И мои дочери — тоже. Они учатся в Нью-Йоркском университете.
— Прекрасное учебное заведение,-- вежливо отозвалась Энн.
— Когда я допоздна задерживаюсь на работе, так жена с дочерьми,
видимо, чувствуют себя гораздо лучше, свободнее.
Энн качала головой, о чем-то раздумывая.
— Вы очень славные ребята,-- подытожила она наконец.-- Истинные
джентльмены.-- И улыбнулась им, обнажая белоснежные зубы.-- Что скажете,
если мы все вместе поедем и пообедаем, а?
Мужчины энергично закивали друг другу, а Блауфокс потрепал Энн по
щечке, для чего ему пришлось встать на цыпочки.
— Это нужно отметить, отметить! — закричал он; поднял трубку и набрал
номер бара.-- Шампанского! Принесите бутылку хорошего шампанского по средней
цене и четыре бокала в номер восемьсот четыре.-- Положил трубку и повернулся
к партнерам: — За счет фирмы!
Смех, веселые, громкие голоса зазвенели в строгом номере.
— Послушайте, джентльмены,-- обратилась к новым знакомым Энн,-- вы не
возражаете, если после обеда я приглашу к нам двух девушек? Очень
привлекательных.
Лемке и Погран переглянулись.
— Нет,-- ответил Погран,-- мы не возражаем.
Они внимательно следили за Энн, когда она набирала телефон справочной и
спрашивала номер ресторана "Челси".
— Ну разве все это не приятно? — обратился Лемке к Блауфоксу.-- Разве
не чудесно?
ОБЕД В ДОРОГОМ РЕСТОРАНЕ
Они сидели в дорогом ресторане, бокалы для вина стояли перед ними на
столе. Официант каждые пять минут подходил к их столику и, критически его
озирая — скосив при этом один глаз,-- подкладывал им на тарелки по кусочку
масла.
— Есть только одно,-- сказала женщина,-- одно, чего я больше выносить
не намерена. Только одно.
Сидевший напротив нее мужчина, улыбнувшись, отпил из бокала; поставил
на стол, внимательно посмотрел на нее, брови поползли вверх, добавляя к
улыбке что-то свое, особенное. Его дама ничем таким не выделялась — простая
женщина, с продолговатым лицом, лет сорока пяти. Маленькая шляпка из белой
рисовой соломки, похожая на корзиночку, забавно чуть сдвинута на затылок;
модный костюм с кружевами и замечательный корсет.
— Ты всегда лишь улыбаешься,-- упрекнула она.-- Всякий раз, когда я
тебе говорю, что не выношу только одного и не собираюсь с этим больше
мириться, ты так улыбаешься.
— Да, ты права, дорогая,-- и брови его вновь дружно поползли вверх.
— На сей раз, дорогой,-- она осторожно отложила в сторону нож и
вилку,-- я говорю серьезно.
— Никто в этом не сомневается,-- успокоил он ее и аккуратно разрезал
на маленькие кусочки бифштекс на тарелке.
Вооружившись вилкой, она тоже стала есть, энергично двигая костлявыми
руками. Костюм с длинными рукавами не скрывал худобы и сухости рук, и, когда
она проглатывала кусочек, кадык ее живо двигался так, что сразу было
заметно, какая у нее тонкая шея.
— Ты не проработал ни одного дня за пятнадцать лет, дорогой, и я не
обмолвилась об этом ни словом, но...
Над ними нагнулся официант.
— Бутылка пуста, мистер Худ, заказать еще одну?
— Дорогая, ты хочешь еще вина?
— Да.-- И она допила свой бокал.
Официант прошествовал в глубь зала, чтобы принести еще бутылку
бургундского.
— Я пристально наблюдала,-- призналась женщина.-- Всякий раз, как
Лаура Чапин появляется, ты так светлеешь. А к вечеру, когда пора уходить,
хватишься — ни тебя, ни ее. Странное совпадение, не находишь?
Он спокойно ел, наслаждаясь пищей; здоровые, розовые щеки ритмично
двигались, а зубы отдавали должное бифштексу, со вкусом перемалывая его.
— Каждую неделю она меняет наряды, чтобы продемонстрировать
понагляднее свои прелести. А показать в самом деле есть что.
Мужчина засмеялся.
— Да, ты права.-- Разговаривая с ней, он постоянно улыбался, потому
что точно знал: его улыбки действуют на нервы этой худосочной женщине — и
был очень этому рад.-- Действительно, дама солидная.
— Больше мы туда не пойдем играть в бридж! — заявила она.-- В этом
доме меня давно заедает скука. Вот мне и пришла в голову неплохая идея — не
перестать ли нам вообще ходить туда.
— Как скажешь, дорогая,-- вновь улыбнулся он.-- Моя главная забота
состоит в том, чтобы сделать тебя счастливой, все об этом знают.
— К чему такие высокие слова? Не делай из себя посмешища.
— Вино, сэр.
Оба с интересом следили, как официант разливает вино по бокалам.
— Еще один бифштекс для миссис Худ? — снова предупредительно навис
над ними официант.
— Да, прошу вас.
Опять они завороженно взирали, как он выкладывает на тарелки толстые,
необычайно аппетитные бифштексы, осторожно поливает соусом, сноровисто
добавляет гарнир — картофель с горошком,-- зажав в одной руке ложку с
вилкой.
Потом она смотрела, как ее сотрапезник разрезает мясо на своей тарелке.
— И ты ешь! — не выдержала она.-- Спокойно ешь?..
Он кивнул, улыбнувшись. На полном, красном уже лице небольшой рот
постоянно растягивался в улыбке, которой все только способствовало: и
маленькие, как у мальчика, белесые брови, и ясные голубые глаза, и
наморщенный нос.
— У тебя никогда не бывает несварения. Ты жрешь, как лошадь, дорогой,
и никогда после не маешься желудком и даже не поправляешься. Ты по-прежнему
такой плотненький, такой... поджарый. А ведь тебе уже сорок три.-- Она
невольно улыбнулась в ответ на вечную его улыбку.-- Был бы поосмотрительнее,
жил бы уже на крекерах и сельтерской, а не сжирал и не выпивал столько.
Он согласно кивал — его явно забавляли слова жены.
— Так ведь я очень берег себя смолоду. Кто я был? Честный, бедный
парень. Вот и вел честную, нищенскую жизнь.-- Он фыркнул.-- Так и шло, пока
не осознал, что дальше нельзя, дорогая. Прозрение наступило в
пятнадцатилетнем возрасте.
Подошел официант, долил вина в бокалы.
— Нравится ли вам вино, мистер Худ? — осведомился он.
— Превосходное вино. Очень удачная бутылка.
Официант, кивнув, с торжественным видом удалился.
— Что ты будешь делать, дорогой,-- заговорила она, наклонившись к
столу и глядя на мужа в упор (он лишь снова убедился, какие у нее редкие
ресницы и невыразительный, сухой взгляд),-- если я вдруг заявлю тебе:
"Больше не получишь от меня ничего, иди и сам зарабатывай!"? Ну, что ты
тогда поглощать станешь?
— Буду ходить в те же рестораны, дорогая,-- спокойно ответил он.
— Работать, конечно, не будешь, дорогой, зачем себя утруждать.
Он широко улыбался жене.
— Конечно нет. Вокруг полно людей, готовых заплатить за мой обед,-- у
меня много друзей.
— Но ты ведь уже не так хорош.-- Сжимая пальцами салфетку, она
вытирала рот.-- Вовсе не так уж хорош.
— Да, ты права, дорогая.-- Он выпил полбокала.
— Жил за счет женщин всю свою жизнь, дорогой. Целых семнадцать лет
тебя поддерживала твоя тетка Маргарэт. Ты носил костюмы от "Брукс бразерс",
ел в дорогих ресторанах и никогда палец о палец не ударил, чтобы самому
помочь себе. Абсолютно ничего не делал! Разве что по вторникам вечерами
наносил ей визиты да помнил, когда у нее день рождения, чтобы вовремя
поздравить.
— В апреле. Девятого апреля день рождения моей дорогой тетушки
Маргарэт.
— И еще твоя кузина... Она и ее знаменитый муженек.
Он с удовольствием ел — всегда любил хорошую пищу, и все, что умел,
так это вкусно поесть.
— До чего вольготно тебе было в твоей семье при жизни твоей кузины,--
продолжала женщина.-- Да и делал ты кое-что, а не только ее день рождения
помнил, дорогой.
— Не стоит дурно отзываться о мертвых,-- посоветовал он с улыбкой на
губах.-- Когда ты умрешь, тебе вряд ли будет приятно сознавать, что твои
знакомые сидят в ресторане, где полно посетителей, и перемывают тебе
косточки.
— Когда я умру,-- возразила она,-- мои знакомые, сидя в ресторане,
скажут: "Боже, какой же дурой она была!" — и будут отчасти правы, но не
совсем — ведь они всей истории до конца не знают.
Он игриво похлопал ее по руке.
— К месту ли вульгарность, дорогая, в таком дорогом ресторане?
— Повезло тебе, должна сказать, что в этом мире полно женщин с
приличными доходами.
— Хм... ты уверена?
— Едва ты поступаешь на работу, как тут же находишь предлог, чтобы
поскорее от нее отделаться. Ты из тех, кому всегда удается ловко избежать
ответственности. Тебе уже сорок три, и ты сожрал гораздо больше любого
мужчины в Нью-Йорке, дорогой. А сколько работал? Кот наплакал — меньше
любого здорового мужчины во всей стране.
— Просто я вел удачливую жизнь.-- И он с улыбкой поднял бутылку, чтобы
налить себе еще бокал вина.
Подошел официант, убрал грязную посуду; затем принес десерт, разлил по
чашечкам кофе и удалился.
— Ты сутенер, дорогой мой,-- бросила ему жена жестокое обвинение прямо
в лицо, не спуская с него осуждающих глаз.
Он спокойно помешивал ложечкой кофе.
— Ты сутенер, которому нравится изысканная пища, тонкие французские
вина, и ты всем этим наслаждаешься вот уже двадцать пять лет.-- Тоже
размешивая кофе, она говорила тихо, не повышая голоса, чтобы не выделяться
среди посетителей, не заглушать обычного благовоспитанного гула за
столиками.-- Шесть лет назад ты влюбился в Эдит Бликер, и это была твоя
первая и последняя любовь в жизни; но ты позволил ей уйти от тебя, потому
что тебе пришлось бы работать, чтобы содержать семью, а со мной ты ни о
какой работе и не думаешь. Для чего, скажите на милость?
— Да, это моя привилегия,-- и он снова расплылся в улыбке.
— Я утратила последние жалкие крохи уважения к тебе! — голос ее
прозвучал резко.-- Шесть лет живу с тобой, дорогой, и все эти шесть лет ты
вызываешь у меня лишь отвращение.
— Ты мне уже об этом говорила,-- ответил муж.-- Обычная беседа за
обедом в семье Худов.
— Где ты был сегодня днем? — Впервые она осмелилась повысить голос.--
С кем ты был? Говори, но только правду!
Он опять улыбнулся,-- запас улыбок, судя по всему, у него был
неисчерпаемым.
— Как "где"? В музее "Метрополитен", в компании шести матросов.
Выпив кофе, она достала из сумочки пуховку, зеркальце, напудрила себе
нос и вернулась к прежнему, ровному тону беседы за обеденным столом.
— Ах, если бы ты хоть время от времени испытывал угрызения совести,
стыд за свои поступки. Нет, ничуть не бывало! Ты нагло брал деньги у своей
тетки Маргарэт, у своей кузины, и бог ведает, у кого еще, у скольких
несчастных женщин, и вот теперь доишь меня — и при этом никогда, ни на
минуту не испытываешь раскаяния. Другой на твоем месте в ответ на все те
оскорбления, которыми я постоянно осыпаю тебя, возмутился бы, вскочил,
надавал мне оплеух... Но только не ты, дорогой, такое не в твоем духе. Ты
просто сидишь напротив, поглощаешь вкусные дорогие обеды, не оставляя после
себя ни крошки, ни кусочка. У тебя, мой дорогой, абсолютно никакой гордости,
ни капли. Ты мужчина только в одном.
Муж широко улыбнулся, наклонился над столом, дотянулся до ее руки,
спокойно, нежно поцеловал ее. Выудил из сжатой ладошки двадцатидолларовую
купюру, выпустил ее руку и положил деньги поверх счета, лежавшего на
серебряном подносике официанта, не глядя на выведенные там цифры.
— Но одного я не намерена больше выносить — твоей измены. Теперь я
окончательно решилась. Я прогоню тебя на улицу, на холод.
— Не знаю, о чем ты толкуешь.-- Мужа ее строгие слова, по-видимому,
забавляли еще больше, и он этого не скрывал.
— Я просто не могу больше этого выносить! — в отчаянии произнесла
она, зная наперед, что все будет по-старому: все она будет прекрасно
выносить и не сможет ничего с собой поделать. Знала, что и ему это отлично
известно.-- Так вот, это мое последнее предупреждение.
— Само собой,-- подхватил он, забрал три доллара из сдачи с
двадцатидолларовой бумажки, сунул себе в карман. Официант вежливо ему
поклонился.
Они встали и пошли к выходу.
— И что ты собираешься сейчас делать? — спросил муж.
— Идти домой.
— Так рано?
— Да, так рано,-- мрачно подтвердила она, крепко сжимая его руку.
Он церемонно поклонился, открывая перед ней двери ресторана.
— В своем завещании,-- сурово пообещала она,-- я не оставлю тебе ни
цента! У тебя не будет ни пенни в кармане! Когда я умру, ты мне будешь
больше не нужен. А теперь пошли домой, да побыстрее!
И, взяв друг друга под руку, супруги быстро зашагали к дому.
СЕТОВАНИЯ МАДАМ РЕШЕВСКИ
Телефон звонил и звонил в комнате, обитой шелком, где царил сон и через
шторы кое-где пробивались лучи утреннего солнца, оставляя яркие зайчики.
Элен, вздохнув, перевернулась на другой бок, нехотя, с закрытыми глазами
потянулась к телефону и сняла трубку; не преодолев до конца дремы, приложила
к уху.
Там, на другом конце провода, раздались горькие, глубокие рыдания.
— Привет, мам.-- Она не разнимала век.
— Элен,-- послышался голос мадам Решевски,-- как поживаешь?
— Все хорошо, мам.-- Элен с удовольствием потянулась под одеялом.-- А
сколько времени?
— Девять.
Элен, скривившись, еще крепче зажмурилась.
— Мама, дорогая,-- мягко произнесла она,-- почему ты звонишь так рано?
— В твоем возрасте,-- рыдала мадам Решевски,-- я вставала в шесть утра
и работала как проклятая, не покладая рук. Женщина, которой всего тридцать
восемь, не должна тратить всю жизнь на сон.
— Почему ты постоянно говоришь, что мне тридцать восемь? — обиделась
Элен.-- Мне, чтоб тебе было известно, тридцать шесть. Неужели так трудно
запомнить? Тридцать шесть.
— Элен, дорогая моя,-- холодно, со слезами в голосе откликнулась мадам
Решевски,-- я это запомню.
Наконец открыв глаза, Элен медленно перевела взгляд на потолок,
расчерченный солнечными линиями.
— Почему ты плачешь, мам?
В трубке помолчали, потом рыдания возобновились — искренние,
отчаянные, правда, теперь уже тоном выше.
— Что с тобой, мама, скажи наконец?
— Мне просто необходимо побывать на могиле папочки! Так что приезжай
немедленно — отвезешь меня на кладбище.
— Мамочка,-- вздохнула Элен,-- мне сегодня предстоит побывать в трех
местах...
— Надо же! И это говорит моя собственная дочь! — прошептала мадам
Решевски.-- Моя дочь отказывается проводить родную мать к могиле отца! Уму
непостижимо!
— Хорошо, я готова, но только завтра,-- стала уговаривать ее Элен.--
Разве нельзя сделать это завтра?
— Нет, только сегодня! — долетел до нее из Манхэттена высокий, с
трагическими нотками голос, такой же, как когда-то в старину, когда она
выходила большими шагами на сцену.-- Сегодня, проснувшись, я услыхала чей-то
голос: "Ступай к могиле Абрахама, ступай немедленно! Отправляйся к могиле
своего мужа!"
— Мамочка,-- тихо возразила Элен.-- Папа умер пятнадцать лет назад.
Какая разница, когда к нему прийти — днем раньше, днем позже?
— Ладно, успокойся! — Мадам Решевски великолепно выразила в голосе
обиду.-- Извини, что побеспокоила по такому пустячному поводу. Можешь идти
куда хочешь — на свидания, в салон красоты, на вечеринку с коктейлем...
Обойдусь. Сама съезжу на его могилу, на метро.
Элен снова закрыла глаза.
— Ладно, приеду за тобой через час.
— Вот это другое дело! — решительно молвила мадам Решевски.-- И очень
прошу тебя, не надевай эту отвратительную красную шляпку.
— Ладно, не надену.-- Положив трубку, Элен снова легла...
— Ничего себе, машина,-- проговорила мадам Решевски, когда выезжали из
Бруклина.-- На такой ездить только на кладбище!
Она сидела, как школьница, и по внешнему виду ей никак нельзя было дать
семьдесят: элегантное котиковое манто, губы тщательно накрашены, стройные
ноги в шелковых чулках. Она с презрением разглядывала салон, сиденья из
красной кожи и никелированные части "роудстера" Элен.
— Спортивная модель. Этот великий человек лежит в могиле, а
родственники навещают его в таком канареечном автомобиле с открывающимся
верхом...
— Другого автомобиля, мамочка, у меня нет.-- Элен, в дорогих
перчатках, осторожно крутила баранку руля — на нее приятно было смотреть.--
Мне вообще повезло, что его не отобрали.
— Разве я тебе не говорила, что этот человек не для тебя? Не говорила?
— Мадам Решевски холодно смотрела на дочь серыми, глубоко посаженными,
блестящими глазами, искусно подведенными.-- Сколько лет я тебя
предупреждала? Я всегда была настроена против него. Разве не так?
— Да, мамочка.
— А теперь ты довольна уже тем, что он платит тебе алименты только за
полгода, а не за весь год,-- горько усмехнулась мадам Решевски.-- Никто меня
не слушает, никто, даже родные дети! Ну а теперь вам же приходится страдать.
— Да, мамочка, ты права.
— Ну а театр?! — взмахнула руками мадам Решевски.-- Почему ты не
занята этот театральный сезон?
Элен пожала плечами.
— Пока не появилось для меня хорошей роли.
— "Хорошей роли"! Боже мой! — горько засмеялась мадам Решевски.-- В
мое время мы играли по семь пьес за сезон независимо от того, устраивала нас
предложенная роль или нет.
— Мамочка, дорогая,-- покачала головой Элен,-- сегодня ведь все иначе.
Во-первых, это тебе не еврейский театр, и на дворе не тысяча девятисотый
год.
— Это был один из лучших театров,-- возвысила голос мадам Решевски.--
Но и времена тогда были получше.
— Да, мамочка, я согласна.
— Нужно работать! — Мадам Решевски воздела руки, чтобы подчеркнуть
эмфазу1.-- Мы-то работали! Актеры играли, драматург сочинял, публика
аплодировала! Ну а теперь что — одно кино! Тьфу!
— Да, мамочка.
— При всем при том ты еще и ленива.-- Мадам Решевски поглядела на себя
в зеркальце сумочки, чтобы убедиться — резкая мимика не сказалась на ее
привлекательности.-- Ты просто сидишь ничего не делая, только ждешь, когда
тебе пришлют алименты, но, увы, ты их так и не дожидаешься! К тому же...-- и
бросила на Элен критический взгляд,-- ты только посмотри на себя! Как ты
одеваешься?! — И для пущей убедительности сделала кислую гримасу.-- Но все
равно, впечатление ты производишь — этого отрицать нельзя. Все мои дочери
отличаются этим.-- Мадам Решевски покачала головой.-- Но, конечно, всем вам
не сравниться со мной, когда я была чуть помоложе.-- Она откинулась на
спинку сиденья; наступила тишина.-- Нет, со мной вам не сравниться! --
прошептала она.-- Ни за что!
Элен бодро шла рядом с матерью по кладбищу, тесно заполненному могилами
с мраморными памятниками, и под ногами у них хрустел песок ухоженных
дорожек. Мадам Решевски держала в руке дюжину желтых хризантем; когда
приблизились к могиле, на лице ее появилось выражение радостного ожидания.
К ним подошел бородатый человек в аккуратном черном облачении, с
румяной физиономией, и взял мадам Решевски за руку.
— Может быть... не угодно ли вам заказать молитву за усопшего, дорогая
леди?
— Поди прочь! — нетерпеливо отдернула руку мадам Решевски.-- Абрахаму
Решевски не нужны профессионалы проповедники.
Старик вежливо поклонился, зат
...Поділитися у соцмережах
