Жанр: Драма
Рассказы
... — и
невдомек, как им всем повезло, горько размышлял Хьюго, глядя в окошко и
страстно желая поскорее очутиться на земле.
Самолет плавно сел и докатился до стоянки. По радио послышался знакомый
голос капитана:
— Надеюсь, полет вам понравился, дорогие пассажиры. Прошу извинить нас
за опоздание. Надеюсь на скорую встречу.
Хьюго сошел с трапа на землю под каким-то странным углом. Обещал
Сильвии, что сразу, как вернется в город, зайдет к ней. Сибилла во Флориде,
гостит всю неделю у родственников.
В такси, убегая от грубого мира покрытых синяками, побежденных
товарищей, от воспоминаний о схватке со смертью в заблудившемся в тумане
самолете, он с тоской, страстно мечтал о теплой постели, о нежных ласках
многоопытной в таких делах, очень дорогостоящей ему девушки.
Сильвия долго не реагировала на его звонки в дверь, а когда наконец ее
отворила, лишь на цепочку, то предстала пред ним в халатике для ванны, с
лицом, искаженным, по-видимому, невыносимой головной болью. Хьюго к себе не
впустила, а лишь процедила через щель в двери:
— Я уже сплю. Приняла две таблетки сильного снотворного. У меня просто
раскалывается...
— Ах, дорогая, прошу тебя! — стал умолять ее Хьюго; от ее ночной
рубашки и халатика исходил такой чудный, дразнящий запах.
— Уже поздно! — резко сказала она.-- И ты просто ужасно выглядишь.
Поезжай домой, поспи немного.-- И решительно щелкнула дверью.
Спускаясь по тускло освещенной лестнице дома Сильвии, Хьюго твердо
решил всегда таскать с собой в кармане дорогую безделушку на такой вот
пожарный случай. Выйдя на улицу, с тоской посмотрел на окно Сильвии на
четвертом этаже: сквозь плотно закрытую штору все же пробивался тонкий луч
света, располагающий к уюту, мучительный дразнящий. Вдруг в холодном ночном
воздухе он услыхал смех — такой теплый, чувственный,-- он его отлично
слышал левым ухом и вдруг с болью, перехватившей дыхание, вспомнил, когда, в
какие моменты слышал этот соблазнительный смех... Пошатываясь, шел по улице
под бледно горящими фонарями, чемоданом в руках, чувствуя себя точно как
Вилли Ломен на закате карьеры в пьесе Артура Миллера "Смерть коммивояжера".
Ему показалось, что за ним медленно едет черная машина, но сейчас он слишком
расстроен — не обратил на это никакого внимания.
Придя домой, взял карандаш, лист бумаги и записал все подарки,
сделанные Сильвии этой осенью, с указанием цены каждого драгоценного
украшения. Общая сумма вместе с налогами оказалась довольно внушительной --
3468,3 доллара. Разорвал листок и пошел в постель спал он плохо и постоянно
в тревожном сне слышал гул барахливших двигателей самолета и звуки
радостного, мучительного для него женского смеха на четвертом этаже, у себя
над головой.
На следующий день с утра лил дождь, и во время тренировки он плюхнулся
в грязь и имел, конечно, самый жалкий вид, в расползающейся под ним липкой
жиже. Сокрушался: почему выбрал себе такую профессию — футболиста. Позже,
когда мылся под душем, устало смывая куски грязи с лица и подбородка, вдруг
почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. В кабинке рядом стоял
Крокер, запасной защитник, и, намыливая голову, смотрел в его сторону с
какой-то странной улыбочкой на губах. Потом от Крокера до него донесся
долгий, низкий, мучительный для него смех, словно в голове у Крокера спрятан
проигрыватель и он все время крутит пластинку с любимым музыкальным
произведением. Крокер! Хьюго готов был убить его в эту минуту,-- так это был
Крокер! Жалкий запасной игрочишка, команда даже не брала его на выездные
матчи. Каждое воскресенье у него выходной, предатель, умеющий использовать
для собственных удовольствий каждую минуту своего времени, когда товарищи
ломаются на полях, отчаянно дерутся за жизнь.
Хьюго все снова слышал этот смех даже журчание воды заглушает. Ладно, в
следующий раз, при двусторонней встрече с вторым составом, он изуродует
этого сукина сына во время схватки вокруг мяча.
— Тебя хочет видеть тренер, Плейс,-- сообщил второй тренер и добавил
по-испански: — Pronbo!1
1 Да поживее! (исп.)
Хьюго не нравилось это испанское слово, слишком от него разит газетной,
выпендренной передовицей.
Тренер сидел повернувшись спиной к двери и глядя на фотографию Хойхо
Бейнса.
— Закрой двери, Плейс! — велел он не поворачиваясь.
Хьюго закрыл.
— Садись,-- предложил тренер все в том же положении, все еще
внимательно разглядывая фотографию спортсмена, которого однажды назвал
по-настоящему стопроцентным игроком — таких ему больше никогда не
приходилось видеть.
Хьюго сел.
— Я вынужден оштрафовать тебя на двести пятьдесят долларов, Плейс.
— Слушаюсь, сэр.
Наконец тренер резко повернулся к нему лицом и расстегнул воротничок.
— Плейс, послушай, что, черт тебя подери, с тобой происходит?
— Не понимаю, о чем вы, сэр.
— Чем ты занимаешься, когда остаешься в одном доме до утра, и так
каждую ночь? Не скажешь?
Слово "оставаться" далеко не в полной мере отражало то, чем занимался
там Хьюго, но он решил не возражать — пусть тренер сам подыскивает верные
слова.
— Неужели ты до сих пор не понял, что за тобой установлена слежка,--
ты, болван?! — заревел тренер.
Эта черная машина на пустынной улице! Хьюго опустил голову — он был
сильно разочарован в Сибилле. Как она посмела быть такой подозрительной? И
откуда у нее деньги на оплату частных детективов?
Большие руки тренера нервно дергались на крышке стола.
— Ты что, сексуальный маньяк?
— Нет, сэр.
— Заткнись! — заорал тренер.
— Как угодно, сэр!
— Только не подумай, что это я организовал за тобой хвост,-- дело куда
хуже. Хвост за тобой установлен по требованию спортивного комиссара.
Хьюго с облегчением вздохнул: значит, не Сибилла. Слава Богу! И он
поспел так думать о ней!
— Я выкладываю свои карты на стол, Плейс! — заявил тренер.-- Контора
спортивного комиссара давно проявляет к тебе повышенный интерес. Их работа
— следить за чистотой наших рядов. В этом я целиком на их стороне и хочу,
чтобы у тебя не было на сей счет никаких заблуждений. В моем клубе есть
только одно, чего я на дух не выношу,-- игрок с подмоченной репутацией.
Хьюго прекрасно знал, что тренер не выносит около сотни других вещей, о чем
время от времени и напоминает игрокам, но счел, что сейчас неподходящий
момент, чтобы освежить его память.
— Послушайте, сэр...-- начал Хьюго.
— Заткнись! Если такой игрок, как ты, вдруг, ни с того ни с сего,
начинает действовать на поле так, словно у него в голове под шлемом мякина,
а не мозги, и действовать в средней линии защиты, причем все хуже от одной
игры к другой, то, совершенно естественно, у них могут возникнуть
подозрения.
Тренер, выдвинув ящик стола, вытащил темно-синюю папку, извлек оттуда
несколько страничек напечатанного на машинке текста, и, вооружившись очками,
стал читать, пояснив:
— Это доклад, полученный из офиса спортивного комиссара.-- Пробежал
глазами несколько абзацев, покачал головой, словно чему-то сильно
удивляясь.-- Скромность не позволяет мне зачитать тебе вслух описания твоих
сексуальных подвигов, но, должен признаться, твоя способность выходить в
воскресенье на поле и играть после таких ночных боев, и это на протяжении
целых недель, заставляет меня просто разинуть рот от благоговейного
удивления.
Хьюго счет за благо промолчать.
— До сих пор тебе везло,-- продолжал тренер,-- газеты пока ничего не
пронюхали. но если что-то просочится в печать, я немедленно вышвырну тебя к
чертям собачьим — не успеешь даже снять краги, как окажешься за дверью. Ты
меня слышишь?
— Слышу, сэр.
Тренер теребил листочки в руках, бросая на них косые взгляды из-за
бифокальных очков.
— Кроме своей новой карьеры бабского угодника ты, судя по всему, еще
проявляешь поразительную щедрость в раздаче направо налево драгоценных
украшений. Только в одном ювелирном магазине в нашем городе менее чем за два
месяца ты истратил более трех тысяч долларов. В то же время ты приобретаешь
дом из восьми комнат, с бассейном; отправляешь жену в дорогостоящие отпуска
по всей стране; вкладываешь пятьдесят тысяч долларов в недвижимость, и эту
сделку вряд ли можно назвать законной; играешь в карты на большие деньги с
самыми крупными в городе игроками; арендуешь собственную ячейку в хранилище
банка и по наблюдениям набиваешь ее каждую неделю все новыми кучами денег
неизвестного происхождения. Я знаю, какое у тебя жалованье в клубе, Плейс.
Могу ли я поинтересоваться, откуда у тебя появился недавно столь
значительный источник доходов на стороне, или ты сочтешь такой мой вопрос
неприличным? — Тренер, закрыв папку, снял очки и откинулся на спинку стула.
Хьюго хотел ему все объяснить, но слова почему-то застряли в горле.
Все, что он считал благоприятными улыбками судьбы, в этой холодящей ему душу
темно-синей папке превращалось в свидетельства против него: коррупция,
незаконные, криминальные по характеру прибыли... Хьюго любил всех тех, кто
любил его, и давно привык, что все вокруг желают ему только добра. И вот
внезапно осознал, что есть люди, включая и тренера, которые готовы признать
на веру все самое худшее, что им известно о нем, и погубить его из-за этого
навсегда... Эта мысль лишила его дара речи; он беспомощно всплеснул руками.
— Плейс,-- произнес тренер,-- я хочу, чтобы ты ответил мне на
один-единственный вопрос, и если я обнаружу, что ты мне лжешь...-- И осекся,
по-видимому нарочно, со значением.
Правда, не добавил своей обычной заключительной угрозы: "Я лично
пригвозжу твои руки в стене раздевалки". Такое упущение приводило Хьюго в
ужас и он молча, покорно ожидал страшного вопроса.
— Плейс, ты получаешь какую-то информацию от своих приятелей, этих
азартных игроков? Которые болеют за другие команды?
Волна стыда окатила Хьюго,-- никогда еще, кажется, ему не было так
горько, так стыдно, как в эту минуту. Он вдруг разрыдался — в рыданиях
затряслось все его крупное тело, весом 235 фунтов.
Тренер в ужасе взирал на него, наконец проговорил:
— Где твой носовой платок?
Хьюго вытащил носовой платок, всхлипнул.
— Тренер, клянусь вам головой своей матери — я никогда, ни разу не
разговаривал ни с одним азартным игроком!
— Мне не нужна голова твоей матери! — зарычал тренер, но, кажется,
слова Хьюго его убедили; он ждал, когда стихнут рыдания.-- Ладно, убирайся!
И будь впредь осторожнее. Не забывай — за тобой следят со всех сторон.
Вытирая платком глаза, Хьюго ничего не видя перед собой вышел из
кабинета тренера. Их агент по связям с общественностью Брентаксис распивал
пиво в раздевалке с каким-то седовласым человеком невысокого роста; у того
на жилетке задержался пепел от сигареты Хьюго его узнал: Винсент Хейли
журналист; ведет спортивную колонку. Попытался улизнуть,-- может, его не
заметят,-- в такой день, как этот, нельзя давать интервью. Но Брентаксис его
засек и позвал:
— Эй, Хьюго, подойдите-ка к нам на минутку!
Бежать сейчас бессмысленно, понял Хьюго, это еще хуже. Хьюго уверился:
всем вокруг него, всему миру уже известно, что он попал под подозрение.
Попытался внутренне собраться, направляясь к этим двум; ему даже удалось
изобразить на лице подобие невинной улыбочки сельского парнишки, правда
весьма обманчивой.
— Хэлло, мистер Хейли! — поздоровался он.
— Рад вас видеть, Плейс,-- откликнулся Хейли.-- Ну, как голова?
— Все отлично,-- торопливо успокоил его Хьюго.
— Да, ну и сезон выдался для вас в этом году, Плейс! — прокричал
Хейли пропитанным виски голосом,-- в тоне чувствовалось откровенное
презрение к спортсменам, и глаза — словно лучи лазера.
— Да, вы не ошибаетесь — трудный сезон, ничего не скажешь.
— По правде говоря, никогда прежде не видел, чтобы защитник так
набирал от матча к матчу.
Хьюго почувствовал, что его прошибает пот.
— Да, выпадают такие годы, когда везет и все идет по наезженной колее.
Ждал, весь сжавшись, следующего вопроса? Но Хейли ограничился
некоторыми обычными, рутинными: кто, по его мнению, самый лучший и самый
скрытный игрок в таблице до ее середины и что он думает о способностях
разных игроков, умеющих давать отличные пасы.
— Благодарю вас, Плейс,-- наконец отпустил его Хейли,-- у меня больше
вопросов нет. Берегите голову, пусть ей тоже повезет.-- И протянул ему руку.
Хьюго с благодарностью пожал ее, радуясь, что все кончилось, ибо в
следующую минуту его наверняка вывели бы из себя эти бесцветные, проникающие
до костей глаза. Не выпуская руки журналиста из своей Хьюго слушал
пропитанный виски хриплый голос, но в его левом ухе звучал он уже иначе,
словно отзывался в какой-то далекой пустой камере, дающей звучное эхо: "Вот,
вы только поглядите на эту тушу из костей и мяса весом двести тридцать пять
фунтов, на этого двадцатипятилетнего парня: купается в деньгах, а мой пацан,
девятнадцатилетний пацан, весом сто тридцать фунтов, лежит в грязи, весь
промокший до нитки, во влажных вьетнамских джунглях, ожидая, когда ему
прострелят голову. За кого он там расплачивается?.."
Хейли еще раз тряхнул руку Хьюго и даже изобразил подобие улыбки,
обнажая в циничном оскале пожелтевшие кривые, сильно попорченные.-- Было
очень приятно поговорить с вами. Плейс. Продолжайте так же успешно трудиться
на поле.
— Благодарю вас, мистер Хейли,-- ответил с самым серьезным видом
Хьюго.-- Постараюсь.
Со стадиона не глядя даже куда идет, да и наплевать — все равно он
повсюду окружен врагами. Когда шел наугад по улицам в ушах все время звучал
тот же скрипящий, презрительный вопрос: "За кого он там расплачивается?.." В
какое-то мгновение остановился, хотел было вернуться на стадион, объяснить
этому писаке, что такое иметь шестьдесят три шва, наложенных на колене, и
что говорил ему о них армейский медик, но потом одумался. Ведь Хейли ничего
этого не произносил вслух, и он только еще глубже погрузится в бездну, если
тот вдруг догадается, что у него бывают в жизни моменты, когда он читает
мысли людей.
Направляясь к центру города, силился забыть и о тренере, и о своих
приятелях — азартных картежниках; и о Винсене Хейли и его
девятнадцатилетнем сыне, весом сто тридцать фунтов, который лежит где-то в
джунглях, ожидая, когда ему прострелят голову. Хьюго вообще мало волновала
политика. Ему вполне хватало хлопот и о чем думать — как бы его не угробили
в следующий воскресный матч. Зачем переживать из-за каких-то беспорядков в
восточных странах, расположенных за десять тысяч миль от Соединенных Штатов?
Если армия его страны считает, что он не пригоден для несения военной службы
— это ее дело.
Вот только не может он не думать об этом пацане: там, вдали от родины,
вокруг него грохочут гаубицы; наступить на острый, отравленный корень
бамбука, или его окружат вечно улыбающиеся желтые человечки, с пулеметом...
Хьюго застонал, словно в предсмертной агонии. Он уже на самой середине
города в суматошной деловой части, но никак не отделается от этой картины --
все время стоит у него перед глазами: пацан Хейли лежит, разорванный на
части, под горящими деревьями, чьих названий он так и не узнал...
Постепенно, мало-помалу, он понял, что разворачивающаяся вокруг него
городская активность — это не обычное уличное движение воскресного города.
Кажется, он попал на какую-то демонстрацию... Вырвавшись наконец из плотных
объятий чьих-то рук, он услышал — все громко кричат; кажется, в руках у
многих плакаты. Прислушался внимательнее:
— К черту! Нет! Мы не пойдем! — орут.-- США, катитесь домой! И
выкрикивали другие короткие фразы приблизительно такого же содержания.
Стал читать плакаты: "Сжигайте свои воинские повестки вместе с
американским фашизмом!" Эти плакаты его заинтересовали; он с любопытством
разглядывал сотни людей — толпа увлекала его куда-то вперед.
Молодые люди с длинными волосами и бородами, в сандалиях; замызганные
девушки, в голубых джинсах, с большими букетами цветов в руках, шли
вперемешку с решительно настроенными пригородными матронами и пожилыми,
мрачными на вид мужчинами в очках,-- вполне возможно, преподавателями
колледжей. Ничего себе, это похуже толпы болельщиков футбола!
Неожиданно Хьюго оказался на ступенях городской мэрии, а там
полным-полно полицейских. Какой-то юноша сжег свою повестку, и толпа
радостными воплями приветствовала этот символический жест. Жаль, что у него
нет такой повестки,-- тоже сжег знак солидарности и дружбы с тем далеким
солдатом, сыном Хейли. Слишком робел, он не кричал, но он не уходил — стоял
на лестнице мэрии. Когда полиция пустила в ход дубинки, он, вполне
естественно, первым получил удар,-- голова его и плечи возвышались надо
всеми, и такую прекрасную цель, уж конечно, не пропустил уважающий себя
полицейский.
Много часов спустя с окровавленной повязкой на голове стоя перед
скамьей судьи Хьюго чувствовал великую благодарность к Брентакису за то, что
тот пришел и сейчас стоит рядом с ним, хотя никак не мог сообразить, почему
это Брентакис так быстро узнал о столкновении с полицией. Однако если бы не
его приход, Хьюго пришлось бы провести всю ночь в тюрьме, а там не найти
такой большой кровати, под его рост.
Когда выкрикнули его фамилию, Хьюго посмотрел на судью: над головой у
того, казалось яростно трепещет, колотится, американский флаг, а ведь он
прибит гвоздиками к оштукатуренной стене... Да и все вокруг будто трепещется
и колотится, переняв эту дурную привычку от полицейских дубинок, которыми
размахивают.
Судья, с маленьким, остреньким личиком, словно приспособленным для
заглядывания в самые маленькие дырочки, чтобы выуживать из них разных
паразитов общества, взирал на Хьюго с отвращением. Голос его раздавался в
левом ухе: "Кто ты такой, работяга,-- аристократ, еврей или кто там еще?"
Так вот что у него на уме, явное покушение, считал Хьюго, на его гражданские
права. Только он поднял руку, намереваясь говорить, как сказать, но
Брентакис, опустил ее, и, кажется, вовремя.
— Дело прекращено! — объявил судья, голосом хорька, умеющего говорить
по-человечески.-- Следующий!
Дама, похожая на чью-то бабушку, с воинственным видом вышла вперед.
Пять минут Хьюго вместе с Брентакисом спускался по ступеням ночного
суда.
— Святой отец! — воскликнул Брентакис.-- Что это на тебя нашло?
Повезло еще, что меня разыскали,-- если б не я, сообщение о твоем подвиге
завтра появилось бы во всех газетах! Сколько мне это стоило, могу сказать
тебе откровенно.
Опять взятки, отметил про себя Хьюго, мысленно внося новую запись в
свою книгу печалей; коррупция правит и в прессе, и в судебной системе.
— Да еще и тренер! — Брентакис безнадежно всплеснул руками, нынешнее
состояние тренерской души, не поддается описанию.-- Хочет видеть тебя!
Немедленно!
Неужели нельзя подождать до завтра?
Хьюго хотел только одного — оказаться дома, в своей постели, сегодня
такой изматывающий день.
— Нет, он не хочет ждать до завтра; очень решительно настроен. "Только
выпустят из суда,-- так он сказал мне,-- немедленно тащи ко мне, не обращай
внимания, который час!"
— Он когда-нибудь спит? — отчаялся Хьюго.
— Только не сегодня ночью,-- сегодня не спит, ждет тебя.
Хьюго показалось, что у него печенка затвердела, при мысли, что снова
придется увидеть лицо своего тренера, оказаться с ним один на один в эту
полночь, на стадионе, вмещающем шестьдесят тысяч зрителей.
— Ты со мной не поедешь? — осведомился он у Брентакиса.
— Нет, конечно,-- ответил тот; сел в машину и уехал. Хьюго захотелось
немедленно, прямо с места удрать в Канаду. Но все же он позвал такси и велел
водителю ехать на стадион. Хорошо бы в пути произошел несчастный случай с
фатальным исходом...
Над входом для игроков сиротливо горела сорокаватная лампочка, и тени
от ее слабого света скрывали большую часть стадиона,-- казалось, он давно
исчез, как руины римского амфитеатра. Превратился бы этот треклятый стадион
и в самом деле в руины римского амфитеатра. Хьюго толкнул дверь; ночной
сторож, дремавший на стуле, прислонив голову к стене, проснулся и тупо
уставился на него. "Ну не дают ни минуты покоя! — прочитал он, его мысли
проходя мимо старика.-- Будь прокляты эти звезды! Поскорее бы сломали свои
бычьи шеи!"
— Добрый вечер, мистер Плейс, добрый вечер! — произнес сторож вслух,
— Добрый! — откликнулся Хьюго и зашагал, пересекая застывшие тени,
под трибунами стадиона к раздевалке.
Призраки сотен бедных, измученных болями, раненых, охромевших,
запуганных контрактом футболистов сопровождали его, и он вздыхал,
преодолевая переходы, где притаились миллионы неодобрительных воплей
болельщиков. И почему он прежде считал, что стадион — это место, где люди
развлекаются, получают радость и удовольствие?!
Взявшись за ручку двери в раздевалку, Хьюго заколебался: как поступить?
Никогда не приходилось обсуждать с тренером политические проблемы; знает
только, что тот всегда пускает слезу, когда на поле перед игрой исполняется
гимн США "Звездное знамя", и отказался голосовать за Барри Голдуотера,
считая его коммунистом. Решительно толкнул дверь, в пустой раздевалке прошел
мимо своего ящичка: его имя все еще значится на нем. Доброе это
предзнаменование или совсем наоборот? Дверь в кабинет тренера закрыта; еще
раз оглядевшись на всякий случай по сторонам, постучал.
— Входи! — крикнул тренер.
Хьюго вошел. На тренере темный костюм, рубашка на вороте застегнута,
черный галстук,-- словно на похороны собрался. На лице явные следы
недосыпания: щеки впали, глаза усталые, покрасневшие. Таким его Хьюго еще не
видел; выглядит куда хуже, чем когда они проиграли с разгромным счетом 45:0
клубу — новичку в лиге.
— Мой мальчик,-- хрипло начал тренер,-- очень рад, что ты пришел,
несмотря на поздний час. У меня хватило времени подумать, все рассмотреть
под соответствующим углом зрения. Еще час назад, охваченный праведным
гневом, готов был убить тебя собственными руками. Но, должен признаться,
меня озарил свет понимания и удержал от поспешных действий, во многом
способствовало мое бдение в эту мучительную для меня ночь.
Тренер явно пребывал в "библейском" настроении — такое с ним
случалось.
— К счастью,-- продолжал он,-- после того, как мне позвонил Брентакис
и сообщил, что ему удалось умаслить судью и замять дело за сотню долларов,--
их мы, естественно, вычтем из твоего жалованья,-- а также заверил меня, что
вся эта история не попадет в газеты и это будет нам стоить еще сто
пятьдесят,-- таким образом, общая сумма вычетов достигнет двухсот
пятидесяти,-- у меня было время для размышлений. В конце концов, миллионам
мальчишек по всей Америке, которые всегда видели в тебе и твоих парнях
благороднейшее выражение ничем не запятнанного агрессивного американского
духа, которые берут пример с тебя и твоих товарищей и поклоняются таким
героям, как вы, с истинной детской невинностью и непосредственностью, не
придется пережить столь сильный шок, столь пагубное разочарование в моем
игроке, который вдруг забылся и публично примкнул к врагам нашей страны...
Ты меня слушаешь, Плейс?
— Весь внимание, тренер,-- откликнулся Хьюго, медленно, дюйм за дюймом
пятясь к двери. Этот новый, незнакомый ему образ все понимающего тренера, с
ласковым голосом, сильно его удивлял — все равно что вдруг увидеть, как
река потекла вспять или стал совершенно темным.
— Так как никакого вреда великому множеству этих еще не окрепших душ
— а мы за них несем, так сказать, полную ответственность — ты не причинил,
то я могу найти в себе силы для христианской снисходительности и
всепрощения.
Тренер, выйдя из-за стола, приблизился к Хьюго и положил ему руку на
плечо.
— В сущности, Плейс, ты неплохой парень... глупый конечно, но
неплохой. Моя вина, что ты оказался на этой отвратительной демонстрации. Да,
я виноват в этом! В воскресенье ты получил сильнейший удар по голове, и я,
как тренер, обязан был первым увидеть тревожные симптомы. Нечего было
заставлять тебя бегать на спринтерские дистанции и работать два часа с
манекенами. Надо было сказать тебе: "Послушай, Хьюго, мой мальчик, ступай
домой, ложись в постель и лежи целую неделю, пока голова не придет в норму".
Да, так мне следовало поступить. Прости меня, прошу, за мою близорукость!
Прости меня, Хьюго!
— Конечно, тренер, какой разговор!
— А теперь,-- продолжал тренер,-- прежде чем ты пойдешь домой, к
любящей тебя женушке, и как следует отдохнешь, я прошу тебя кое-что сделать
для меня.
— Все, что угодно, тренер.
— Хочу, чтобы ты спел со мной куплет, маленький куплетик, из нашего
гимна "Звездное знамя". Ты сделаешь это ради меня?
— Конечно, сэр! — Хьюго был уверен, что забыл, какая строчка идет
после "ярко-красный след ракет".
Тренер сильнее сжал его плечо.
— Раз, два, три... Начали!
Вместе спели гимн "Звездное знамя"; после первой же спетой строчки
тренер заплакал. Когда последнее эхо торжественного гимна замерло где-то под
трибуной, тренер завершил встречу так:
— Вот и славно! Ну а теперь ступай домой. Я бы тебя сам отвез, но, к
сожалению, сейчас занят — я работаю над новыми вариантами игры, завтра
...Поділитися у соцмережах
