Жанр: Драма
Рассказы
...похваливая себя за проявленное величие духа, думала: "Ну вот, я приближаюсь
к континенту, с которым меня ничто не связывает..."
Констанс крепче прижалась к перекладине подъемника,-- он уже
приближался к серединной отметке на горе. Еще раз убедилась, что лыжи точно
скользят по проложенной колее, выехала на ровный участок утрамбованного
снега, где выстроилась небольшая очередь лыжников, спустившихся с вершины
сюда, только до середины, и теперь ожидавших момента, чтобы ухватиться за
свободный крюк и снова забраться наверх. На этой черте Констанс всегда
трусила: если держишься за одну перекладину, а вторая свободна и первый в
очереди лыжник ухватится за нее рядом с тобой, подъемник резко усилит тягу
— ничего не стоит потерять равновесие и упасть.
Какой-то мужчина ждет места рядом с ней,-- она сразу вся напряглась,
стремясь не утратить женской грациозности, выпрямилась, чтобы достойно
встретить напарника. Тот сделал все ловко, без резких движений, и они двое
легко проскользили мимо ожидающих своей очереди. Констанс отдавала себе
отчет, что он сбоку поглядывает на нее, но в этот момент нужна особая
осторожность — только вперед, себе под ноги и не верти зря головой.
— А я вас знаю,-- сообщил он во время благополучного подъема на
вершину.-- Вы та самая очень серьезная американка.
Впервые Констанс взглянула на него: лицо, коричневое от загара, как у
каждого заправского лыжника, но щеки все равно по-детски розоватые, видимо
от прилива крови.
— А вы,-- ответила она, стараясь не нарушать традиции (здесь, в горах,
все без всяких церемоний общались друг с другом),-- тот самый веселый
англичанин.
— Вы правы, но лишь наполовину,-- улыбнулся он.-- Нет, по крайней
мере, на треть — это точно!
Зовут его Притчард, это она знала — слышала, как обращались в отеле;
слышала даже отзыв о нем лыжного инструктора: "Такой бесшабашный — слишком
самоуверен! Для высокой скорости техники не хватает".
Бросив на него еще один взгляд, Констанс решила: и впрямь бесшабашный.
И нос длинный — такой никогда хорошо не получается на фотографиях, но в
общем ничего, сойдет, особенно на продолговатом, тонком лице. Лет двадцать
пять — двадцать шесть, не больше, прикинула она.
Притчард прижался грудью к перекладине, не держась за нее руками, снял
перчатки, вытащил из одного кармана (их много) пачку сигарет, предложил
Констанс:
— Дешевые, "Плейерс",-- не обессудьте.
— Нет, спасибо,-- поблагодарила она, почему-то уверенная: стоит ей
попытаться прикурить сигарету — обязательно выпустит из рук перекладину
подъемника и упадет.
Наклонившись и сложив чашечкой ладони, он зажег сигарету. Струйка дыма
взмыла вверх у него перед глазами. Говорят, что люди с такими длинными,
тонкими руками нервные, легко расстраиваются. Высокий, стройный, на нем,
заметила Констанс, потертые лыжные штаны, красный свитер и шарф в клетку --
вид истинного денди, который посмеивается над собой. Легко скользит на
лыжах, сразу видно — один из тех лыжников, которые не боятся никаких
падений.
— Почему я ни разу не видел вас в баре? — Он бросил спичку на снег и
снова натянул перчатки.
— Потому что я не пью.-- Констанс слегка погрешила против истины.
— У них там есть кока-кола: ведь Швейцария — это сорок девятый штат
Америки1.
— Я не люблю кока-колу.
— Знаете, ведь Швейцария когда-то была одной из передовых колоний
Великобритании.-- Он широко улыбнулся.-- Но, увы, мы потеряли ее вместе с
Индией. До войны все эти горы были усыпаны англичанами, как эдельвейсами.
Чтобы отыскать среди них хоть одного швейцарца в лыжный сезон с первого
января по тридцать первое марта, пришлось бы прибегать к помощи ищеек.
— А где вы были до войны? — поинтересовалась Констанс, не скрывая
интереса.
— Как "где"? С мамой — она регулярно, каждый год ломала себе ноги.
— А мама тоже здесь с вами?
— Нет, она умерла.
"Нужно быть впредь поосмотрительнее,-- остерегла себя Констанс,
стараясь не смотреть на него,-- нельзя задавать в Европе людям вопросы о их
родственниках — ведь многих давно нет в живых".
— Когда-то здесь было очень весело,-- продолжал он,-- множество
отелей, танцы каждый вечер до поздней ночи, все наряжались к обеду,
распевали "Боже, храни короля!" на Новый год. Вы предполагали, что здесь
такая тишина?
— Да, я навела справки в туристическом бюро в Париже.
— И что же вам там сказали?
— Что здесь катаются только серьезные лыжники и в десять часов все
укладываются спать.
Англичанин бросил на нее мимолетный взгляд.
— Вы, конечно, к ним не принадлежите — к серьезным лыжникам?
— Нет. Но принадлежала прежде, два или даже три раза.
— А вы случаем не из тех — хрупких?
— "Хрупких"? — удивилась явно озадаченная его вопросом Констанс.--
Что вы имеете в виду?
— Ну, знаете... есть такая реклама: школы для хрупких детей --
швейцарский эвфемизм для туберкулезников.
Констанс засмеялась:
— Неужели я похожа на туберкулезницу?
Притчард с самым серьезным видом оглядел ее — полненькая, отнюдь не
изможденная, грудь выпирает из-под тесного свитера — и сделал вывод:
— Нет, скорее всего, нет Но ведь на глаз не определишь. Вы
когда-нибудь читали "Волшебную гору" Томаса Манна?
— Да, я читала эту книгу.-- Она гордилась, что может ему
продемонстрировать — не такая уж невежда, хоть и американка и очень
молоденькая; вспомнила вдруг, что всегда избегала всяких философских споров
и так горько плакала из-за смерти кузины.-- А почему вы спрашиваете?
— Потому что описанный в ней санаторий находится неподалеку отсюда,--
как-нибудь я покажу вам его, когда будет плохой для катания снег. Не кажется
ли вам, что здесь довольно печальное место?
— Нет,-- ответила она, снова удивившись его странному вопросу.--
Почему вы так думаете?
— Не я, а некоторые люди. Здесь существует противоречие. Прекрасные
горы, здоровые крепыши несутся с бешеной скоростью на лыжах с вершин, рискуя
жизнью, и чувствуют себя великолепно — и тут же бродят люди с больными
легкими, наблюдают за этими лихачами и печально задумываются, а удастся ли
им вообще выбраться отсюда живыми.
— Мне это как-то и в голову не приходило,-- честно призналась
Констанс.
— А после войны — еще хуже,-- продолжал он,-- настоящий бум... Люди,
которые никогда не наедались досыта, жили в подполье или сидели в тюрьме, им
пришлось терпеть такой страх, и так долго...
— Где же эти люди сейчас? — перебила она его.
— Одни умерли,-- пожал он плечами,-- других уволили с работы, третьих
лишили всего... Скажите: правда, что многие люди отказываются умирать в
Америке?
— Да,-- подтвердила она,-- это было бы признанием их провала.
Он улыбнулся, дружески похлопал ее по плечу, оторвав руку в перчатке от
середины перекладины.
— Не сердитесь, что мы настолько ревнивы,-- только так мы можем
выразить вам свою благодарность.-- И осторожно ослабил ее пальцы,
вцепившиеся в перекладину.-- Не следует сильно напрягаться, когда катаетесь
на горных лыжах,-- это касается и ваших пальчиков. Не следует даже
хмуриться, раздражаться, покуда не войдете в отель выпить горячего чая.
Тренировка очень проста — расслабленность и отчаянная, наивысшая вера в
себя.
— Вы именно такой, да?
— Отчаянный, это правда.
— Что же вы в таком случае делаете на этом небольшом холме для
новичков? — подначила Констанс.-- Почему бы вам по канатной подвесной
дороге не подняться на самый верх?
— Вчера я подвернул лодыжку — переоценил себя. Обычная февральская
болезнь. Стоит на мгновение утратить контроль за собой — и ты в глубоком
овраге. Причем летишь так, что можно позавидовать, в лучшем стиле. Вот
сегодня и ограничиваюсь медленными, величественными поворотами. Ну а завтра
— вновь в атаку, вон туда.-- И показал рукой на острый горный пик,
наполовину закрытый туманом: висящий над ним бледный солнечный шар, обливая
его своим рассеянным светом, придавал ему вид еще более опасного и
недоступного.-- Ну что, махнем? — бросил на нее пытливый взгляд.
— Там, наверху, я еще не была...-- Констанс с благоговейным страхом
разглядывала заоблачную гору.-- Боюсь, пока она для меня недостижима.
— Нужно всегда делать то, что вам кажется недостижимым. Вы ведь на
лыжах. В противном случае какой в этом резон, какое удовольствие?
Немного помолчали,-- медленно поднимаясь в гору, чувствуя, как резкий
ветер обжигает лица, отмечая тихий, странный горный свет, приглушенный
туманом. В двадцати ярдах от них, за перекладиной, ровно скользила девушка в
желтой парке с капюшоном, похожая на ярко наряженную заводную куклу.
— Париж? — вдруг произнес Притчард.
— Что такое? — не поняла Констанс.
"По-моему, уж очень разбросан,-- надо же так перепрыгивать с одной темы
на другую",-- подумала она, ощущая, что все больше устает.
— Вы сказали, что приехали сюда из Парижа. Может, вы из тех славных
деятелей, что привозят нам деньги вашего правительства?
— Нет, я приехала сюда... ну, скажем, на каникулы. А живу в Нью-Йорке.
Французская кухня сводит меня с ума — ужасно на меня действует. Можно
лопнуть от злости, ей-богу!
Он критически оглядел ее и вынес свое заключение:
— Пока вы, как я вижу, целехонька. А вообще вы очень похожи на
девушек, которые рекламируют мыло и пиво в американских магазинах.-- И
торопливо добавил: — Если в вашей стране это звучит обидно — беру свои
слова назад.
— И еще эти парижские мужчины,-- с укором добавила она, проигнорировав
его пассажи.
— О, разве там есть мужчины?
— Представляете, даже в музеях пристают! Все в шляпах "гомбург".
Глядят на тебя так, словно взвешивают — сколько фунтов,-- причем не
стесняются. Прямо перед картинами на религиозные сюжеты, и все такое.
— Я знаю одну английскую девушку,-- отвечал Притчард,-- так ее в сорок
четвертом году преследовал американский пулеметчик от Престуика в Шотландии
до мыса Корнуэлл, через всю страну, целых три месяца. Но, насколько я знаю,
никаких религиозных картин при этом не было.
— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Просто там царит
невежливость и нахальство,-- откровенно заявила она.
Констанс отлично понимала, что он подшучивает над ней в своей обычной,
прямолинейной английской манере, только еще не решила, обижаться или не
стоит.
— Вы получили воспитание в монастыре?
— Нет.
— Просто поразительно, сколько американок производят странное
впечатление — будто воспитывались в монастырях. Потом выясняется — пьют
джин и орут до хрипоты в пивных барах. А чем вы занимаетесь по вечерам?
— Где? Дома?
— Нет, я знаю, чем занимаются американцы по вечерам дома,-- смотрят
телевизор. Не дома, а здесь.
— Я... ну... мою голову...-- Обороняясь от его наскоков, она
чувствовала себя абсолютной дурой.-- Пишу письма.
— Как долго собираетесь пробыть здесь?
— Шесть недель.
— Шесть недель,-- кивнул он, перебросив лыжные палки в другую руку --
вершина вот она, уже близка.-- Да-а... шесть недель ухода за волосами и
ведения корреспонденции.
— Я дала обещание,-- оповестила она на всякий случай: пусть знает,
если у него возникнут в голове соблазнительные идеи в отношении ее.--
Пообещала одному человеку писать ему одно письмо ежедневно все время моего
отсутствия.
Притчард спокойно кивнул, словно выражая ей свое сочувствие.
— Ах эти американцы! — воскликнул он, когда оба выпустили из рук
перекладины, оказавшись на ровном месте.-- Они меня поражают.-- И, помахав
ей палками на прощание, рывком бросился вниз по склону.
Вскоре его красный свитер превратился в стремительное, весело
блуждающее, постоянно уменьшающееся в размерах пятно на фоне голубоватого
снега с пробегающими по нему тенями.
Солнце проскользнуло вниз между двумя горными пиками, как громадная
золотая монета в гигантскую щель автомата, и свет сразу помрачнел, грозя
опасностью, так как теперь уже не было видно выбоин и пригорков. Констанс
совершила свой последний спуск, дважды упав, и эти падения наполнили ее
суеверным страхом — всегда ведь, когда говоришь "ну, в последний раз", и
происходит что-то неприятное.
У подножия она остановилась на ровной, укатанной площадке между двумя
домиками фермеров на окраине городка, сбросила лыжи с чувством облегчения и
выполненного задания на день. Хотя пальцы на руках и ногах окоченели, все же
тепло,-- щеки разрумянились, она с наслаждением вдыхала холодный воздух,
будто пробуя на вкус что-то восхитительное. Чувствовала себя бодрой,
дружески улыбалась лыжникам, которые, лихо позвякивая снаряжением, тормозили
рядом с ней. Отряхнув с костюма снег, прилипший после двух бесславных
падений,-- непременно хотелось выглядеть заправской лыжницей, когда пойдет
через весь городок к отелю,-- вдруг увидела Притчарда. Уверенно преодолев
последний бугор, он остановился точно возле нее.
— Я все видел,-- и наклонился разомкнуть крепления,-- но не скажу ни
одной живой душе.
Констанс смущенно смахнула с парки последние кристаллики льда.
— Я упала всего четыре раза за весь день,-- оправдывалась она.
— Завтра — вон туда,-- он кивнул головой в сторону горы,-- там
нападаетесь вволю. Весь день будете падать.
— Кто вам сказал, что я собираюсь на эту гору? — Констанс скрепила
лыжи застежкой и забросила себе на плечо.
Притчард снял у нее лыжи с плеча.
— Я могу и сама...
— Нечего упрямиться! Американские девушки такие упрямые, и большей
частью не по делу — по пустякам.-- И взгромоздил обе пары лыж себе на плечи
— получилась большая буква V.
Пошли к отелю,-- под тяжелыми ботинками поскрипывал слежавшийся,
утрамбованный снег на дороге. В городке зажглись огни, в наступающих
сумерках казавшиеся такими тусклыми, словно в них едва теплилась жизнь.
Констанс обогнал почтальон: тащит за собой санки, а рядом бежит большой пес,
с кожаным крепким ошейником. Шестеро детишек, в ярких зимних костюмчиках,
сделав из салазок целый "поезд", с гиканьем скатились с пологой боковой
улицы и все перевернулись прямо перед ними, покатываясь от хохота. Крупная
пегая лошадь, с подстриженным брюхом, чтоб не налипала наледь, еле-еле
тащила три громадных бревна по направлению к станции. Старики в
светло-голубых парках с капюшонами, обгоняя их, здоровались с ними на
каком-то своем языке. Горничная стремительно, как запущенная ракета,
скатывалась с вершины холма на санках, зажав между коленями бидон с молоком,
и умело притормаживала на поворотах. На катке играли французский вальс,--
музыку перебивали взрывы детского смеха, звон колокольчиков на узде лошади и
далекий гул старомодного колокола на железнодорожной станции,
предупреждающего пассажиров об отходе поезда. "Отправляемся!" — будто гудел
колокол, и его натужные, гулкие звуки были самыми продолжительными из всех
других в округе.
Вдруг с гор донесся рокот — словно прогремел гром. Констанс,
озадаченная, вскинула голову:
— Что это?
— Мортиры,-- объяснил Притчард.-- Вчера всю ночь валил снег, вот
горные патрули и бьют весь день из мортир по выступам, чтобы избежать
снежных обвалов.
Раздался еще один слабый выстрел, отозвавшийся негромким эхом.
Остановились, прислушались.
— Как в старые, добрые времена,-- молвил Притчард, когда снова
зашагали к дому.-- Как во время старой, доброй войны.
— Ах! — взволнованно воскликнула Констанс — ей никогда прежде не
приходилось слышать выстрелы из пушек.-- Кстати, о войне: вы на ней были?
— Участвовал помаленьку.-- Он широко улыбнулся.-- У меня своя была
маленькая война.
— Чем же вы там занимались?
— Ночным пилотом был.-- И передвинул лыжи на плечах.-- Летал на
отвратительном черном аэроплане в отвратительном черном небе. Как чудесно
здесь, в Швейцарии, где расстреливают только снег.
— "Ночным пилотом"...-- задумчиво повторила Констанс.
Ей было двенадцать лет, когда кончилась война,-- такая далекая, она не
отложилась в ее памяти. Все равно что услыхать о выпускном классе, ушедшем
из школы в жизнь за два поколения до тебя: все вокруг называют какие-то
имена, даты, рассказывают о всяческих событиях, полагая, что тебе-то это
известно, но ты ничегошеньки не понимаешь.
— "Ночной пилот" — что это такое?
— Мы осуществляли перехват противника над территорией Франции. Обычно
летали на малой высоте, чтобы не засекали радары и зенитки. Зависали над
немецкими аэродромами, ожидая, когда их самолеты пойдут на посадку, и
устраивали этим гуннам веселую жизнь.
— Да, теперь я вспомнила! Вы те летчики, которые все время ели
морковь. Ну, чтобы ночью лучше видеть.
— Это только для прессы мы ели морковь,-- засмеялся Притчард,-- а на
самом деле пользовались радаром: засекали их на экране и открывали огонь.
Тут радар все же лучше моркови.
— Много вы сбили самолетов? — Констанс опасалась, чтобы слова ее не
прозвучали слишком зловеще.
Притчард поздоровался с владельцем пансиона: тот стоял перед своей
дверью и, задрав голову, пытался определить по небу, будет ли сегодня ночью
идти снег.
— К утру наметет сантиметров на двадцать... Пороша,-- предположил он.
— Вы так думаете? — Швейцарец с большим сомнением вглядывался в
вечернее небо.
— Гарантирую! — заверил его Притчард.
— Вы очень любезны,-- улыбнулся хозяин.-- Приезжайте в Швейцарию
почаще.-- И удалился, закрыв за собой дверь.
— Парочку,-- небрежно продолжал Притчард прерванную беседу.-- Мы сбили
два вражеских самолета. Ну, могу я похвастаться перед вами, каким я был
храбрецом?
— Вы так молодо выглядите...
— Мне тридцать. Ну сколько тебе должно быть, чтобы сбить самолет?
Принимая во внимание плохие, громоздкие транспортные самолеты, нехватку
горючего, кучу всевозможных чиновников и тыловых крыс, которые, протирая
стекла очков, откровенно, вслух сожалели, что когда-то изобретен самолет.
В горах снова раздался глухой залп мортир. "Когда же они прекратят?" --
подумала Констанс.
— Вам никак не дашь тридцать,-- сказала она Притчарду.
— Это потому, что я вел простой, здоровый образ жизни. Ну вот, мы
пришли.-- Он остановился у одного из отелей, поменьше других, устроил лыжи в
стоявшем рядом стеллаже, воткнул палки в снег рядом.-- Давайте выпьем здесь
простую, здоровую чашку чаю.
— Видите ли,-- начала Констанс,-- я вообще-то...
— Ну, будет сегодняшнее письмо покороче на пару страниц, зато
насыщеннее по содержанию, вот и все.-- Осторожно, едва прикасаясь, взял ее
под локоть и повел к двери.-- А голову вымоете в другой раз.
Вошли в бар и сели за большой, тяжелый, с искусной резьбой деревянный
стол. Других лыжников здесь не было, лишь несколько крестьян, под оленьими
рогами из замши на стене, тихо играли в карты на кусках войлока и пили кофе
из маленьких стаканчиков на ножке.
— Я же предупреждал вас.-- Притчард разматывал шарф на шее.-- В этой
стране теперь полным-полно швейцарцев.
Подошла официантка, Притчард сделал заказ по-немецки.
— Что вы заказали? — Констанс сразу поняла — не только чай.
— Чай с лимоном и черный ром,-- уточнил Притчард.
— Вы считаете, что я должна выпить рома? — усомнилась Констанс.
— Все люди в мире обязаны пить ром,-- ответил он.-- Я не позволю вам
совершить самоубийство в вечерних сумерках.
— Вы говорите и по-немецки, да?
— Я говорю на всех мертвых европейских языках — на немецком,
французском, итальянском и английском. Меня хорошо воспитали, чтобы я
отлично чувствовал себя в мире, где свободно обменивается валюта.-- И
облокотился на спинку стула, потирая застывшие костяшки одной руки о ладонь
другой.
Пока, прислонив голову к деревянной панели стены, он смотрел на нее
улыбаясь, она никак не могла решить, хорошо ей здесь или не очень.
— Ну-ка, скажите: "Хай-хо, Сильвер!" Хочется послушать, как это у вас
выходит.
— Что-что? — в полной растерянности переспросила она.
— Разве американцы так не говорят? Оттачиваю свой акцент на случай
очередного вторжения.
— Этого давно нет,-- авторитетно пояснила Констанс, думая про себя:
"Боже, ну и взбалмошный парень! Что же его сделало таким?" — У нас больше
так не говорят, это выражение давно устарело.
— Как быстро устаревает все в вашей стране,-- с явным сожалением
заметил он.-- Вот, посмотрите на этих швейцарцев.-- И кивнул в сторону
игроков в карты.-- Эта карточная игра существует с тысяча девятьсот десятого
года.-- Он помолчал.-- Как все же приятно, как спокойно жить среди
швейцарцев. Это все равно, что живешь на берегу озера. Многие, конечно,
такой жизни не выдерживают. Вы помните эту шутку о швейцарцах в фильме о
Вене?
— Нет, не помню... А в каком фильме?
"Впервые слышу, чтобы кинокартину называли фильмом. Надо с ним
поосторожнее".
— Один из персонажей говорит: "Швейцарцы сто пятьдесят лет не воевали,
ну и что в результате они создали? Часы с кукушкой". Черт подери, никак не
пойму,-- пожал плечами Притчард.-- Может, в самом деле лучше жить в стране,
которая изобретает часы с кукушкой, чем в той, что изобретает радар. Время
для часов с кукушкой — что-то несерьезное. Просто маленькая игрушка, издает
глупый, искусственный звук каждые полчаса. Для тех, кто изобретает радар,
время — нечто зловещее, потому что для них это расстояние между набранной
самолетом высотой и позицией зенитной батареи, которая может его сбить.
Изобретение для весьма подозрительных,-- они постоянно только и думают о
засадах. Ну, вот ваш чай. Как видите, я предпринимаю серьезные усилия, чтобы
вас развлечь: слежу за вами вот уже пять дней, и у меня сложилось
впечатление, что вы такая девушка, которая долго плачет перед сном семь раз
в неделю.
— Ну и сколько этой бяки надо влить в стакан? — Констанс сильно
смущал этот непрерывный поток красноречия; подняв стакан с ромом, она
старалась не смотреть на своего спутника.
— Половину; вторая половина — для второй чашки чаю.
Она отлила в чашку полстакана рома, выжала дольку лимона и понюхала
поднимающийся из чашки горячий пар.
— Неплохо пахнет.
— Может,-- Притчард занимался смесью в своей чашке,-- лучше говорить
только о ничего не значащих предметах?
— Думаю, да,-- согласилась с ним Констанс.
— А этот парень, которому вы пишете письма,-- почему его здесь нет? --
поинтересовался Притчард.
Констанс помолчала, не зная, как ему ответить; наконец сообразила:
— Он работает.
— Вон оно что. Приятно слышать.-- Он медленно цедил сквозь зубы чай,
потом, отставив чашку в сторону, потер нос носовым платком.-- Все это от
горячего чая, знаете ли. Вы тоже почувствовали?
— Конечно.
— Собираетесь за него замуж?
— Вы сказали, что будете говорить о ничего не значащих предметах.
— Понятно... выходит, вопрос с браком решен.
— Я этого не говорила.
— Нет, не говорили. Но сказали бы, что нет, если об этом нет и речи.
Констанс фыркнула:
— Пусть так, все решено. Ну, скажем, на предварительном этапе.
— Когда же произойдет это событие?
— Через три месяца,-- ляпнула она не задумываясь.
— Это что, такой закон в Нью-Йорке? Выходит, вам придется ждать целых
три месяца? Или это обычное табу в вашей семье?
Она колебалась, не зная, что сказать. Вдруг осознала, что, по сути
дела, уже долго ни с кем не разговаривала. Конечно, заказывала еду в
ресторане; спрашивала на железнодорожных вокзалах, как ей сюда добраться;
здоровалась с продавцами и продавщицами в магазинах и лавках, но только и
всего. Все остальное время — нудное одиночество, тишина, не менее для нее
болезненные от того, что она навязала их себе сама. "Почему бы и нет? --
подумала она чисто из эгоистических соображений, благодарная ему за
проявленную инициативу.-- Почему бы не поговорить об этом — хотя бы раз?"
— Все дело в моем отце.-- Она, задумавшись, вертела перед собой
чашку.-- Это его идея: он против. Сказал — подожди три месяца, потом
увидим. Думает, что после трехмесячного пребывания в Европе я позабуду о
Марке.
— Америка, конечно, единственное оставшееся в мире место, где люди
могут себе позволить вести себя в старомодной манере. Ну а что с этим
Марком? Он что, пугало огородное?
— Что вы, очень красив,-- заступилась за него Констанс.-- Такой
печальный, такой красивый...
Притчард старательно кивал, словно записывал все, что она говорила.
— Но у него пустой карман,-- сделал он вывод.
— Да нет, денег у него хватает,-- вновь защитила она Марка.-- По
крайней мере, хорошая работа.
— Ну и чем же он не устраивает вашего отца в таком случае?
— Считает — слишком стар для меня. Ему уже сорок.
— Серьезная причина,-- живо откликнулся Притчард.-- Поэтому он
меланхолик?
Констанс невольно улыбнулась:
— Нет, не поэтому. Просто такой с детства: очень серьезный, вдумчивый
человек.
— Вам нравятся сорокалетние мужчины?
— Мне нравится только один Марк,-- призналась Констанс.-- Хотя, должна
вам сказать, мне никогда не удавалось ладить с молодыми людьми. Ну, с теми,
которых знала. Все они такие... бессердечные. В их компании я робею, сержусь
на себя. Стоит мне пойти на свидание с таким — всегда возвращаюсь домой...
как в воду опущенная.
— "Как в воду опущенная"? — удивился Притчард.
— Понимаете... я чувствую, что... была какой-то совсем другой, вела
себя не так, к
...Поділитися у соцмережах
