Жанр: Драма
Рассказы
...ску камина и
говорила гостям за чашкой чая, указывая на его портрет:
— Ах, никто не знает, какую жизнь дал мне этот человек.
На протяжении многих лет она постоянно видела его во сне, разговаривала
с ним в своем обычном тоне, а на следующее утро шла в гости к дочери и
рассказывала ей об этом:
— Твой отец посетил меня сегодня ночью, и у нас с ним был такой
хороший, задушевный разговор о том времени, когда мы с ним отправились на
прогулку вверх по реке в Эвберг и наш пароход чуть не перевернулся.
Или говорила так:
— Сегодня ночью у нас с ним состоялся очень серьезный разговор, и он
пообещал мне пить только пиво до первого воскресенья после Пасхи.
А иногда миссис Малл прибегала запыхавшись, с сияющими глазами и
говорила дочери:
— Он был в таком приподнятом настроении сегодня ночью, и не потому,
что выпил или что-то там еще, нет,-- ты же понимаешь, просто такой веселый,
пел "Тихо лети, сладкий Афтон" и исполнил четыре куплета из "Сегодня утром
они повесят Дэнни Дивера".
Клэрис спокойно воспринимала отчеты о ночных беседах матери. Отца
любила, считала самым интересным мужчиной из всех, каких знала,-- вполне
естественно, что память о нем так быстро не умирает. А мать ее, в сущности,
одинокая старая женщина, живет в одной комнате, ей нечем теперь заняться
после напряженной жизни, когда она усердно донимала покладистого,
обаятельного мужа. Видно, Клэрис чувствовала — ночные эти визиты из могилы
скрашивают ее одиночество, наполняют смыслом все ее дни.
Но вот однажды утром вся прежняя благожелательная атмосфера вдруг
изменилась. Мать пришла рано, губы у нее побелели — чем-то сильно
рассержена.
— Снова пришел этой ночью! — сообщила она, едва переступив порог.
— Ну и что, приятный был визит? — осведомилась Клэрис как обычно.
— Нет, ничего подобного! Ужасный, просто унизительный вечер!
— Ах, мама! — вздохнула Клэрис.-- Разве папа не был приятным
собеседником, как всегда?
— Посмотрела бы, как бы ты поступила на моем месте! — отрезала миссис
Малл.
— Но ты не должна обижать его,-- попыталась успокоить ее Клэрис.-- Не
забывай — он старый человек.
— "Обижать"! — фыркнула миссис Малл.-- Попробуй его обидеть! Да у
него кожа толстая, как у слона — ничего не чувствует.
— Что же случилось? — встревожилась Клэрис.
— В дверь позвонили,-- начала свой рассказ миссис Малл.-- Стоит он на
пороге, с этой своей обычной самодовольной ухмылкой,-- она всегда меня
раздражала, и ему это прекрасно известно.
— Ах, мама,-- начала было Клэрис,-- нечего зря выдумывать...
— "Выдумывать"? — перебила ее мать.-- Прежде выслушай, а потом
скажешь, выдумываю я или нет. Знаешь, на что хладнокровно, с полным
равнодушием отважился этот человек сегодня ночью? — И умолкла.
Клэрис, разумеется, ободрила ее:
— На что же?
— Теперь-то наконец он перешел все границы. Я женщина терпеливая,
знаю, хорошего без плохого не бывает, но даже терпение святых имеет предел.
И вот, когда увидела их там, за дверью, сегодня ночью...
— Да кого же? — Клэрис была совсем сбита с толку.-- Что ты имеешь в
виду, кого это "их"?
— Вот именно — их! — упрямо повторила миссис Малл.-- Твоего отца и
эту рыжеволосую, в крепдешиновом платье, да еще таком узком, как это она
дышит, пищу переваривает и как ребенка выносила!
— Какого ребенка? — чуть слышно спросила Клэрис.
— Большого такого, толстого парня,-- не смутилась миссис Мал,-- из
одежды давно вырос, но ухмылка на лице такая же наглая, как у твоего отца.
Приклей ему усы — и может в любой день отправляться в трамвайное депо и
выводить на линию трамвай на Третью авеню. Проедет по ней до самого конца --
и все примут за твоего отца, и не сомневайся!
— Послушай, мама,-- Клэрис, конечно, знала о той рыжеволосой женщине
на крыльце отеля у Кротонского водопада летом 1921 года, но сейчас она
впервые услыхала это от матери,-- никто ничего не говорил мне о ребенке.
— Я тоже о нем не знала до сегодняшней ночи. Ах, он самый большой
обманщик, какой когда-либо ходил по улицам этого города, твой отец! Но вот
сегодня ночью он наконец предстал в своем истинном облике. Стоят, голубчики,
абсолютно спокойно рядом передо мной, вот как ты сейчас, под ручку, и этот
ребенок, копия твоего отца, а сам он говорит мне: "Берта, я привел к тебе
своих друзей. В доме есть что-нибудь выпить?"
— Ну и что же ты сделала после этого? — Клэрис решила потакать
матери,-- впрочем, ей и самой стало интересно.
— Ну, я, конечно, была с ними отменно вежлива. Никогда ведь не
устраивала семейных сцен перед незнакомыми людьми, и твоему отцу это
прекрасно известно, он и пользовался. Холодно им поклонилась, взяла у
мальчишки картуз, проводила их со всей церемонностью к столу, приготовила
чай, вытащила для них из шкафа половинку пирога из крошек сухарей. Сидела с
ними за столом, лишь вежливо вставляя "да" или "нет". А рыжеволосая все
время тараторила о Кротонском водопаде, о том, что тамошняя погода для нее
слишком жаркая и влажная, что на кухне в отеле готовили на маргарине, как
она и подозревала, хоть и утверждали, что на масле, даже готовы поклясться.
По правде говоря, я не слишком старалась, чтоб им было у меня приятно, и
они, слава Богу, не стали задерживаться. Улучила я минутку, отвела твоего
отца в сторону и сказала ему вполне определенно, что не желаю больше никогда
видеть в своем доме ни эту женщину, ни его сына, зачатого в грехе. Все ему
высказала, хладнокровно и ясно, чтобы в будущем избежать всякого между нами
недопонимания: захочет снова меня увидеть — пусть приходит, но один.
— Ну и как отреагировал на это отец?
— Да он только рот открыл, как в прихожую вплывает эта женщина и рот
ему ладошкой закрывает. "Фредерик,-- говорит,-- уже поздно, нас ждут внизу".
И они ушли, правда, поблагодарили меня за чай,-- бесстыдная троица, понятия
не имеют о порядочности.
Клэрис, женщина разумная, нашла слова, чтобы восстановить обычный
порядок и семейную гармонию:
— Мне кажется, мама, тебе больше не о чем беспокоиться,-- уверена, он
правильно тебя понял.
— Могу только это ему посоветовать! — горячо отозвалась миссис
Малл.-- Или я захлопну дверь у него перед носом.
В течение недели или даже больше, по сообщениям миссис Малл, все шло
хорошо. Мистер Малл посетил ее трижды, один, был довольно спокоен и
несколько рассеян. Она проявляла терпимость, тактично не поднимала тему
рыжеволосой и ее ребенка — вылитой копии ее мужа.
Но вот в него вновь вселился бес — ночью, в субботу, раздался звонок в
дверь. Открывает и видит: стоит он со своей обычной наглой ухмылкой на
губах, а рядом, под ручку с ним,-- рыжеволосая в прозрачном, узком
крепдешиновом платье — из-под него ясно, как при дневном свете, видна
каждая складка корсета,-- и этот увалень, ее парнишка, с точно такой же
субботней наглой ухмылкой, как у его отца...
— Стоит он в коридоре,-- миссис Малл рассказывала это Клэрис утром в
понедельник,-- широко улыбается,-- получает, видно, большое удовольствие от
чувства собственной вины,-- и говорит: "Мы случайно проходили мимо и
подумали: может, тебе одиноко и ты не прочь немного побыть в нашей
компании".
Миссис Малл пришлось ждать до понедельника, чтобы все рассказать
дочери, так как на уик-энд Клэрис уехала в Провиденс, навестить семью мужа,
мистера Смолли. Такая вынужденная задержка помогла ей запечатлеть в памяти с
мельчайшими деталями виденное, и она торопливо все это стала излагать, не
сняв даже шляпки, в гостиной Клэрис:
— На него я бросила лишь один мимолетный взгляд, зато долго, со
значением разглядывала эту рыжеволосую и ее зачатого в преступном грехе
сынка. Это, конечно, не могло остаться без внимания твоего отца, держался он
довольно развязно: "Разве ты не собираешься пригласить нас, Берта, хотя бы
на минутку?" Стоял между нами как бык-победитель на ярмарке. "Ведь
предупреждала тебя, Фредерик,-- вежливо, но твердо подвожу я черту.-- А
теперь уходи и не смей больше никогда подниматься ко мне по этой лестнице!"
"Да что ты, Берта?" — уговаривает меня так медоточиво, умасливает — всегда
это умело использует, едва речь заходит о женщине. Ну, быстренько его
осадила, повторила строго: "Уходи! Не желаю больше иметь с тобой ничего
общего! Долго все выносила. Не трать зря время на уговоры! Дверь
закрывается!" И закрыла у него перед носом, но не захлопнула, чтобы не
доставить удовольствия этой его рыжей — пусть не думает, что я разозлилась.
Но закрыла резко. Через дверь слышу минуту-две их горестные перешептывания,
а потом ногами зашаркали вниз по лестнице, а я спать легла.
Через час звонит в дверь, кричит: "Я теперь один, Берта, впусти меня
ради бога!" Но я лежу, не двигаюсь: ни звука не издаю. Всю ночь в дверь
названивал, возился возле двери; только я бесповоротное решение приняла,
ничем себя не выдала, ни единым шорохом не дала ему понять, что слышу его
звонки и возню.
В конце концов, когда взошло солнце, дал он последний, отчаянный
звонок, в последний раз крикнул: "Я ухожу, Берта, прощаюсь с тобой навек!"
Хоть обида от этих слов легла мне на сердце,-- не ответила: давно пора
преподать ему урок. Вот и все, так я положила конец всему, что связано с
твоим отцом.
Клэрис попыталась было убедить мать — дай, мол, отцу еще один шанс,--
но отказалась от своей затеи: уж очень у нее выражение лица грозное, и
челюсти так плотно сдвинуты... Принесла ей чашку чаю, постаралась, как
могла, утешить. Внимательно следила, как она надевает шляпу — точно солдат
перед боем шлем, и долго прислушивалась к ее шагам на лестнице. Пошла делать
свои ежедневные покупки — такая беспощадная и одинокая...
Целый день думала Клэрис о матери, о том, как сильно жгла ей сердце
любовь к отцу все эти сорок лет,-- нашла ведь в себе силы дать ему от ворот
поворот, пусть даже теперь, когда его так долго нет в живых, и все только
из-за какого-то поцелуя на крыльце отеля у Кротонского водопада в 1921 году.
А когда пришел домой с работы мистер Смолли, жена холодно глядела, как
он снимает ботинки, спокойно садится на стул, надевает очки, чтобы почитать
вечернюю газету, и размышляла: вот этот человек не способен вызвать такую
всепоглощающую страсть ни у одной женщины на свете; через десять дней после
того, как гроб с его телом опустят в могилу, ей не удастся вспомнить о нем
ничего, даже как отвратительно, на публику он манерничает.
— Ах,-- муж устало уселся поудобнее и развернул газету.-- Какой
ужасный день! Все время занят, ни минуты отдыха...
Клэрис снова окинула его долгим, горьким взглядом.
— Чем же? Надуванием бедняков и этих несчастных погорельцев — из-за
пожара лишились всего,-- только чтобы не платить им положенной компенсации
за понесенные убытки?
— Клэрис...-- Мистер Смолли, оторвав глаза от газеты, укоризненно
посмотрел на жену; удивленный и напуганный, почувствовав новую, страстную,
тревожащую нотку в ее голосе, он осознал наконец, что в этом браке никогда
ничего хорошего для себя не добьется.-- Что я такого сделал?
Но Клэрис ничего не ответила: молча надела пальто и вышла. Направилась
она в бар на Третьей авеню, неподалеку от угла улицы Блумингдейл.
ТОГДА НАС БЫЛО ТРОЕ
Мунни Брукс проснулся от двух прогремевших за окном выстрелов; открыв
глаза, он уставился в потолок. Если судить по слабому свету в комнате,--
окна зашторены,-- ясно, что на улице солнечно и тепло. Он повернул голову:
на соседней кровати спит Берт — тихо, не издавая никаких звуков; аккуратно
наброшенное на голову одеяло стережет все его сны. Мунни вылез из кровати и,
прошлепав босыми ногами к окну, раздвинул шторы.
Последние остатки утреннего тумана поднимались, словно завитки, от
полей, а далеко внизу глянцевая гладь моря сияла под лучами октябрьского
солнца. Еще дальше, там, где побережье делало большой изгиб, Пиренеи своими
зелеными острыми грядами тянулись к мягкому, как пух, небу. Из-за стога
сена, в сотне ярдов от террасы отеля, вышел охотник с собакой — не
торопился, на ходу перезаряжал ружье. Глядя на него, Мунни с удовольствием
вспомнил, что накануне вечером любитель поесть лакомился только что убитой,
разжиревшей после обильного летнего сезона куропаткой.
Старик охотник, в голубоватой робе рыбака и рыбацких резиновых высоких
сапогах, солидно, осторожно ступал за своей собакой, пробираясь через
срезанное жнивье. "Стану стариком,-- невольно пришло в голову Мунни, в его
двадцать два,-- вот точно как он буду в такое октябрьское утро".
Пошире раскрыл шторы, взглянул на часы: уже начало одиннадцатого; вчера
допоздна засиделись в казино в Биаррице. В начале лета, когда отдыхали на
Лазурном берегу, один лейтенант-парашютист продемонстрировал им надежную
систему выигрыша в рулетку; с тех пор старались почаще посещать казино.
Система влетела им в копеечку; никогда еще не удавалось выиграть за один раз
более восьми тысяч франков, что порой заставляло их сидеть, наблюдая за
вращающимся колесом, до трех утра. Но нужно отдать ей и должное: с того
времени, как они встретили лейтенанта, ни разу не проигрывали. Все это
делало их путешествие довольно приятным, даже не лишенным определенной
роскоши, особенно когда оказывались в таких местах, где работало казино. На
номера фишек в системе не обращалось никакого внимания, все
сосредоточивалось на цвете — красном или черном — и предусматривалось
ритмичное удвоение ставок.
Этой ночью они выиграли только четыре с половиной тысячи франков и ради
них проторчали в казино до двух ночи. Но все же сейчас, когда он проснулся
так поздно в ясную осеннюю погоду от того, что охотник стрелял прямо у них
за окном по дичи, вид четырех тысячных банкнот на шкафу придавал оттенок
везения и удовлетворенности приятному утру.
Стоя у окна, чувствуя, как теплые солнечные лучи нагревают босые ноги,
вдыхая солоноватый морской воздух и прислушиваясь к далекому, спокойному
прибою, вспоминая жирную куропатку и азарт, охвативший его во время игры, и
все, что произошло этим уже ушедшим летом, Мунни осознавал, что ему не
хочется возвращаться домой сегодня утром, как запланировано. Пристально
глядел вслед охотнику, ведущему собаку по жухлому коричневому полю у самой
кромки моря, думал, как все же было хорошо, когда он был молод.
Именно его способность наслаждаться любым моментом жизни с
непосредственностью молодости и рассудительной, меланхоличной зрелостью
старости одновременно позволила Берту как-то заметить полушутя-полусерьезно:
"Завидую я тебе, Мунни. У тебя редкий дар мимолетной ностальгии. Ты дважды
получаешь дивиденды на свой вложенный капитал".
Но у такого дара есть и свои недостатки. Мунни с большим трудом и
неохотой покидал понравившиеся ему места,-- при расставании с ними, когда
все заканчивалось, его переполняли эмоции, а старик, который всегда
путешествовал вместе с ним где-то внутри него, грустно, по-осеннему
нашептывал ему: "Все это больше никогда не повторится..."
Завершение этого долгого, растянувшегося до октября лета оказалось куда
болезненнее для Мунни, чем все прочие отъезды и прощания. Он чувствовал, что
расстается с последними деньками своих последних настоящих каникул в жизни.
Его путешествие в Европу — подарок родителей по случаю окончания колледжа.
Вернувшись домой, он увидит на пристани знакомые, доброжелательные,
радушные, но и строгие лица, и все эти люди, ожидая, чем он намерен
заняться, станут расспрашивать, предлагать ему работу и свои добрые советы,
любовно, но неумолимо направляя его на привычную колею взрослого,
ответственного, перебесившегося в молодости человека. Все его каникулы будут
носить отныне временный характер — торопливые, наскоро проглоченные летние
антракты, от конца одного рабочего цикла до начала другого. "Последние
веселые деньки твоей юности,-- нашептывал внутри него старичок.-- Через семь
дней — знакомая пристань дома..."
Мунни, повернувшись, посмотрел на спящего друга: по-прежнему спит
тихо-тихо, удобно растянувшись под одеялом с простыней, торчит только
геометрически прямой, длинный, загорелый нос. "И здесь меня подстерегает
перемена",-- понимал Мунни. Пароход причалит к пристани, и между ними уже не
возникнет прежней тесной дружбы.
Никогда они уже не будут так близки, как на морских скалах Сицилии, или
карабкаясь по облитым солнцем развалинам в Пестуме1, или преследуя двух
девушек — англичанок, гоняясь за ними по римским ночным клубам.
Как в тот дождливый день во Флоренции — впервые вместе разговорились с
Мартой. Как во время длинного, головокружительного путешествия втроем по
серпантину горных дорог в крошечном автомобиле с открытым верхом: мчались от
Лигурийского побережья к границе, останавливаясь, где хотели выпить белого
вина или искупаться и отдохнуть в пляжных павильончиках, украшенных
маленькими, яркими разноцветными вымпелами, трепещущими на ветру на жарком
средиземноморском солнцепеке.
Или когда, как заговорщики, пили пиво с парашютистом в баре казино в
Жюан-ле-Пэн, усваивая с его помощью беспроигрышную систему.
На светлой, радостной заре, пахнущей лавандой, гнали на машине назад в
отель, ликуя по поводу выигрыша, а Марта дремала, сидя между ними.
Сидели в Барселоне на солнечной трибуне, обливаясь потом, прикрывая
ладонями глаза, восторженно приветствуя матадора: тот ходил по арене с
зажатыми в руках высоко поднятыми над головой отсеченными бычьими ушами, а к
его ногам со всех сторон летели букеты цветов и кожаные фляжки с вином.
В Саламанке и Мадриде ехали по дороге почти через всю эту соломенного
цвета, жаркую, обнаженную страну во Францию, попивая сладкое, неразбавленное
испанское бренди, пытаясь запомнить чудесную музыку, под которую танцевали в
пещерах цыганки.
И никогда не будут так близки, наконец, как сейчас, в этом маленьком,
аккуратно побеленном номере баскского отеля: Берт спит; он, Мунни, стоит у
окна, наблюдая за стариком, все дальше уходящим от террасы со своей собакой
и ружьем; а наверху спокойно, как всегда, свернувшись калачиком, словно
ребенок, спит Марта — пока они, оба словно не доверяя друг другу, не войдут
к ней, чтобы разбудить ее и рассказать, какой наметили план на сегодня.
Мунни еще шире раздвинул шторы, и солнечные лучи, стремительно
ворвавшись, заполонили всю комнату. Если и есть такой пароход на свете,
пропустить который он имеет право хотя бы раз в жизни,-- это, несомненно,
тот, что выходит из Гавра послезавтра.
Подошел к кровати Берта, осторожно переступая через разбросанную на
полу мятую одежду; толкнул его в голое плечо пальцем, позвал:
— Мастер, солнце уже давно встало!
Между ними уговор: кто проигрывает в теннис, называет своего победителя
в течение суток не иначе как Мастер. Берт накануне выиграл у него со счетом
6:3, 2:6, 7:5.
— Уже начало одиннадцатого,-- ткнул его Мунни еще раз твердым пальцем.
Берт, открыв глаза, тоже равнодушно устремил взор в потолок.
— У меня похмелье, как ты думаешь? — поинтересовался он.
— С чего бы это? — удивился Мунни.-- Выпили на двоих бутылку вина за
обедом да по паре пива потом.
— Ладно, пусть похмелья у меня нет,-- согласился Берт, словно такая
весть сильно его огорчила.-- Но ведь, по-моему, идет дождь.
— Что ты, яркое, солнечное, жаркое утро! — разуверил его Мунни.
— Все меня постоянно уверяли, что в стране басков на побережье вечно
идет дождь,-- пожаловался Берт, видимо и не собираясь вставать.
— Все лгали,-- успокоил его Мунни.-- Да вылезай же ты, черт тебя
побери, из постели!
Берт медленно выпростал ноги из-под одеяла, свесил с края кровати и сел
— худой, костистый, голый по пояс. Из коротких для него пижамных брюк
высовывались, болтаясь, его большие ступни.
— Знаешь ли ты, почему американские женщины живут дольше, чем
американские мужчины, толстяк?
— Нет, не знаю,-- не скрыл Мунни.
— Потому что подолгу спят по утрам. Моя цель в жизни,-- Берт снова
улегся на кровать, но все еще свешивая ноги с края,-- прожить так же долго,
как американские женщины.
Мунни зажег сигарету, другую бросил Берту. Тот ухитрился прикурить ее,
не поднимая головы с подушки.
— Послушай,-- заговорил Мунни,-- пока ты здесь дрых, растрачивая зря
драгоценное время юности, мне в голову пришла одна блестящая идея...
— Напиши на бумажке и опусти в ящик для предложений.-- Берт, зевнув,
закрыл глаза.-- Администрация подарит седло из буйволовой кожи каждому
служащему, выдавшему нам заманчивую идею, которую сразу можно применить на
практике...
— Послушай,-- нетерпеливо перебил его Мунни,-- мне кажется, нам нужно
пропустить этот проклятый пароход.
Берт лежал и молча курил, сощурив глаза и задрав нос к потолку.
— Некоторые люди,-- задумчиво начал он,-- рождены только для того,
чтобы пропустить пароход, поезд или самолет. Вот взять, к примеру, мою мать.
Однажды ей удалось избежать преждевременной смерти только потому, что она
заказала себе второй десерт. Самолет взмыл в ту минуту, когда она вышла на
взлетное поле, но через тридцать пять минут взорвался. Ни одного оставшегося
в живых — все всмятку... Знаешь, что подавали на десерт? Мороженое с
размятой свежей клубникой.
— Да ладно тебе, Берт.-- Иногда Мунни действовала на нервы привычка
Берта высказываться не по делу, особенно когда он, Мунни, размышлял над
чем-то серьезным.-- Знаю я все о твоей матери.
— Весной,-- продолжал Берт, не обращая никакого внимания на нетерпение
друга,-- она просто с ума сходит по клубнике. Скажи-ка мне, Мунни, ты
что-нибудь пропускал в жизни?
— По-моему, нет.
— Неужели ты считаешь, что поступаешь мудро, занимаясь на таком
позднем этапе пустяками, пытаясь выяснить, как сложится жизнь?
Мунни вошел в ванную комнату, налил из-под крана стакан воды. Когда он
вернулся в спальню, Берт все лежал в той же позе, болтая ногами и покуривая.
Мунни подошел поближе и стал медленной струйкой лить воду ему на голую,
загорелую грудь. Вода тонкими ручейками растеклась между ребер и оттуда --
прямо на простыню.
— Ах,-- Берт продолжал покуривать,-- как приятно освежает!
Оба засмеялись, и Берт сел в постели, заявив:
— Ладно, толстяк, не думаю, что ты это серьезно.
— Моя идея такова,-- объяснил Мунни,-- остаться здесь, подождать, пока
погода ухудшится. Грех уезжать в такие славные, солнечные деньки.
— Ну а что с билетами?
— Пошлем телеграмму пароходному начальству, сообщим, что воспользуемся
их услугами позже. У них там список желающих длиной с милю — будут просто в
восторге.
Берт рассудительно кивнул.
— Ну а как насчет Марты? Если она захочет сегодня же быть в Париже?
— Марта никуда не хочет ехать. И никогда. Ты сам прекрасно знаешь.
Берт снова кивнул.
— По-моему, она самая счастливая девушка в мире.
За окном раздался выстрел. Берт, повернув голову, прислушался:
прогремел второй.
— Вот это да! — воскликнул Берт, облизывая губы.-- Никогда не забуду
эту замечательную куропатку, которой мы угощались вначале!
Встал, озираясь, в своих хлопающих по ногам пижамных штанах: просто
мальчишка, с неплохими перспективами попасть в сборную колледжа,-- если
усиленно кормить в течение года. Когда призывался в армию, выглядел
неплохо,-- круглолицый, щеки полные,-- а демобилизовался в мае --
превратился в длинного, худущего парня, с круто выпирающими ребрами. Если
Марте хотелось его подразнить — сравнивала с английским поэтом в плавках.
Берт подошел к окну, стал смотреть на горы, море, щурился на солнце. Мунни
стал рядом.
— Ты прав,-- признал Берт.-- Только идиоту может прийти в голову
дурацкая идея возвращаться домой в такой славный денек. Пошли к Марте,
скажем, что путешествие продолжается.
Друзья быстро облачились в хлопчатобумажные штаны и теннисные рубашки,
надели легкие испанские туфли и поднялись наверх, к Марте. Вот они уже в ее
комнате — не стали утруждать себя стуком. Под порывами ветра одна из ставен
громко хлопает по окну, но на Марту это, по-видимому, не действует — спит
себе спокойно, свернувшись калачиком, из-под одеяла виднеется одна макушка,
с темными, коротко стриженными, спутанными волосами... Подушка валяется
рядом, на полу...
Мунни и Берт молча стояли, глядя на эту свернувшуюся под одеялом
фигуру, оба в эту минуту убежденные, что другому невдомек, о чем он сейчас
думает.
— Ну-ка, просыпайся! — тихонько произнес Берт.-- Тебя ждут слава и
величие! — наклонился, постучал пальцем по выглядывающей макушке.
Мунни почувствовал, что кончики его собственных пальцев задергались,
словно от электрического заряда.
— Оставьте, прошу вас! — Марта не открывала глаз.-- Охота вам меня
беспокоить, когда еще глубокая ночь...
— Что ты? Уже почти полдень! — Мунни прибавил часика два.-- К тому же
нам нужно сообщить тебе нечто важное.
— Сообщайте,-- сонно разрешила Марта,-- и отчаливайте.
— Видишь ли, у толстяка,-- начал объяснять Берт, стоя у ее
изголовья,-- возникла одна идея. Чтобы мы все остались здесь, покуда не
зарядят дожди. Ну, что скажешь?
— Само собой,-- сразу согласилась Марта.
Берт и Мунни улыбнулись друг другу — как все же хорошо они ее знают!
— Марта,-- провозгласил Берт,-- ты единственная на свете оставшаяся в
живых замечательная девушка — само сове
...Закладка в соц.сетях
