Жанр: Драма
Рассказы
...асно не нравится работать на телевидении... что
в прошлом году разошлась с мужем, хотя они остались хорошими друзьями... Ну,
знаешь, обычный треп у этих Лоутонов.
— По ней и правда скажешь — из Калифорнии,-- критически резюмировала
Вирджиния.
— Она из Окленда — это далеко не одно и то же.
— Да вон и она собственной персоной! Стоит у двери.
Роберт поднял глаза: девушка одна, идет к середине зала; без шляпки,
волосы небрежно убраны, простое пальтишко спортивного покроя, туфельки без
каблуков... Глядя на нее, Роберт лишний раз убедился — с каждым годом
актрисы становятся все более заурядными. Раза два она остановилась у
столиков поздороваться с друзьями, потом направилась в самый угол, где ее
ждала компания — трое мужчин и две женщины.
До Роберта вдруг дошло — сейчас она пройдет мимо их столика: так что
делать — здороваться или нет? Во-первых, со времени этой вечеринки прошло
два месяца; во-вторых, есть неписаное правило: актрисы, издатели,
кинорежиссеры, вообще вся эта публика склонна сразу забывать тех, с кем
случайно свела судьба,-- если только те не работали в смежных областях
искусства. Интересно — узнает она его? Сомнительно... но на всякий случай
он заготовил легкую, бесстрастную улыбку: вдруг вспомнит — так он ее
приветствует. А пройдет мимо — улыбка сойдет за реакцию на какое-то
замечание Вирджинии.
Но она остановилась возле их столика, широко улыбаясь; протянула ему
руку:
— Это вы, мистер Харвей! Как приятно снова с вами встретиться!
При ближайшем рассмотрении, подумал Роберт, она не становится красивее,
но у нее дружеская, простая, располагающая улыбка, а голос звучит так,
словно она в самом деле рада его видеть после того пятиминутного
беспредметного разговора в углу шумной гостиной Лоутонов два месяца назад.
— Хэлло! — поздоровался он.-- Позвольте вам представить мою жену,
мисс Байри.
— Как поживаете, мисс Байри? А мы только что говорили о вас,--
откликнулась Вирджиния.
— Мы видели сегодня ваш спектакль,-- пояснил Роберт.-- Нам обоим вы
очень понравились — прекрасно играли.
— Как мило с вашей стороны! Приятно это слышать, даже если вы немного
лукавите.
— А что вы скажете об этом драматурге? — спросила Вирджиния.-- А
по-моему, странный тип.
— Материнский комплекс.-- Мисс Байри многозначительно поглядела в
потолок.-- Все молодые авторы, которые приходят в наши дни в театр, похоже,
страдают одним и тем же: их как будто постоянно преследует, не дает покоя
идея войны. Но это далеко не так: все это лишь родная мамочка.
— Ну, этим грешат не только молодые авторы,-- улыбнулась Вирджиния.--
Это ваша первая пьеса, мисс Байри?
— Боже, конечно нет! Я занята еще в трех: "Сожаление", "Шестинедельные
каникулы"... Даже не помню названия третьей... что-то о турках. Пока идет,
но в субботу ее снимают с репертуара.
Вирджиния повернулась к Роберту:
— Ты видел хотя бы одну из них, дорогой?
— Нет, не пришлось.-- Роберт искренне удивился ее вопросу — никогда
ведь не ходил в театр один, без нее.
— О, целых три пьесы! — Вирджиния делала вид, что ей в самом деле
интересно.-- Так вы уже давно здесь, в Нью-Йорке?
— Два года. И ни одной строчки театральных критиков!
— Два года-а...-- протянула Вирджиния, стараясь быть подчеркнуто
вежливой. И снова повернулась к Роберту: — Откуда, ты сказал, приехала мисс
Байри? Из Голливуда?
— Из Окленда,-- поправил ее Роберт.
— Вероятно, после Окленда Нью-Йорк вам кажется таким восхитительным,
возбуждающим? — спросила Вирджиния.
— Мне он нравится,-- призналась мисс Байри — по-детски откровенно,
восторженно.-- Несмотря на все неудачи.
— Ах, извините! — спохватилась Вирджиния.-- Почему вы стоите? Стоя
разговариваете о театре? Не угодно ли вам присесть, выпить с нами?
— Спасибо, меня ждут — вон за тем столиком, в углу.
— Ну, в таком случае как-нибудь в другой раз.
— С превеликим удовольствием. Как приятно познакомиться с вами, миссис
Харвей. Мистер Харвей говорил мне о вас. Надеюсь, мы еще увидимся. Желаю вам
провести хороший вечерок, до свидания.-- И, широко улыбнувшись и помахав
рукой на прощание, она пошла к столику, где ее ожидали друзья.
Роберт снова сел на свое место. За столом на несколько секунд
воцарилась тишина.
— Да, трудная жизнь у этих актрис,-- вымолвила наконец Вирджиния.
— Согласен.
— "Шестинедельные каникулы"... Стоит ли удивляться провалу пьесы с
таким ужасным названием. Она играла главную роль?
— Не знаю. Я ведь сказал тебе, что эту пьесу не видел.
— Да, сказал,-- подтвердила Вирджиния.
Снова замолчали; Вирджиния нервными движениями теребила ножку бокала.
— Как жаль, что мисс Байри не выпила с нами,-- продолжала она.-- Мы
могли бы узнать от нее много интересного о жизни театра — ведь она,
согласись, так увлекательна, просто очарование. Как ты считаешь?
— Что с тобой происходит? — насторожился Роберт.
— Ничего,-- ровным тоном ответила Вирджиния,-- абсолютно ничего. Ну,
ты покончил с едой?
— Да, все съел, как видишь.
— В таком случае заплати и пошли отсюда!
— Ви-ирджи-иния...-- отозвался Роберт жалобно, растягивая слоги.
— Ро-о-о-берт! — передразнила его Вирджиния.
— Послушай, что все это значит?
— А ничего...
— Но я-то вижу... В чем дело?
Вирджиния, подняв на него глаза, смотрела в упор.
— Мисс Байри! — фыркнула она.-- А я думала, тебе неизвестна ее
фамилия.
— Ах! — тоскливо воскликнул Роберт.-- Снова начинается один из этих
занудливых вечеров!
— Ничего не начинается, никаких занудливых вечеров! — огрызнулась
Вирджиния.-- Попроси чек, я хочу домой.
— Официант! — гаркнул Роберт, не спуская глаз с Вирджинии.-- Счет,
пожалуйста! — Жена его похожа сейчас на великомученицу.
— Послушай,-- начал Роберт,-- не знал я ее фамилии!
— Ты сказал: "Кэрол... дальше не помню",-- проявила внимательность
Вирджиния.
— Да вспомнил, когда она подошла к столику, а я поднимался ей
навстречу. Разве с тобой такого никогда не случалось?
— Нет, представь себе,-- язвительно ответила Вирджиния.
— Но ведь такое часто случается со многими. Очень распространенное
явление.
— Да, весьма распространенное,-- иронически кивнула она.
— Ты что, мне не веришь?
— Да ты сроду не забывал имени ни одной знакомой девушки — с
шестилетнего возраста! Отлично помнишь, например, как звали девушку, с
которой ты танцевал однажды вечером, на одном спортивном состязании в Йейле,
в тридцать пятом году...
— Глэдис, ее звали Глэдис. Глэдис Маккриари. Играла в травяной хоккей
за "Брин мовр".
— Стоит ли удивляться, что тебе не терпелось попасть на вечеринку к
Лоутонам?
— Никуда я не хотел попасть, ни на какую вечеринку к Лоутонам! --
попробовал возмутиться Роберт, повышая голос.-- Пойми — я даже не знал о ее
существовании! Ну будь же логичной!
— У меня температура сорок,-- ныла Вирджиния, преисполняясь жалостью к
себе за перенесенные два месяца назад страдания,-- глаза слезятся, лоб
горит, надрывный кашель... Лежу в постели, одна, день за днем...
— Ты так говоришь, будто была на последнем издыхании всю зиму! И
пролежала-то всего три дня, а в субботу уже отправилась на ланч, хотя мела
пурга.
— Ну вот,-- оживилась Вирджиния,-- ты даже помнишь, что в тот день шел
сильный снег, но запамятовал имя девушки, с которой болтал целых два часа на
вечеринке!
— Вирджиния, прекрати! — угрожающе произнес Роберт.-- Не то я сейчас
встану с этого места и начну орать во все горло!
— Разведена, но сохраняет хорошие отношения с бывшим мужем, они
друзья. Не сомневаюсь — это так и есть! Бьюсь об заклад — у такой девушки,
как она, полно подобных друзей! Ну а что ты скажешь по поводу твоей бывшей
жены? Тоже остался с ней в чудных отношениях?
— Ты все знаешь не хуже меня,-- устало отбивался Роберт.-- Я
встречаюсь с бывшей женой, только когда она в очередной раз требует
увеличить сумму алиментов.
— Будешь разговаривать со мной на повышенных тонах, тебя больше
никогда не пустят в этот ресторан! — прошептала она.
— Пошли отсюда,-- рассеянно отозвался Роберт.-- Официант, где наш
счет?
— Какая она толстая! — Вирджиния поедала глазами мисс Байри: та
сидела к ним спиной на расстоянии ярдов двадцати и весело с кем-то
разговаривала, помахивая рукой с зажженной сигаретой.-- Особенно в талии...
Прямо какой-то гротеск!
— Да, гротеск! — на всякий случай подтвердил Роберт.
— Тебе не удастся меня одурачить! Знаю твои вкусы...
— О Боже! — вздохнул Роберт.
— Всегда притворяешься знатоком красивых женщин, а в глубине души
предпочитаешь старомодных, отвратительных племенных кобыл!
— О Боже!
— Ну, наподобие Элизы Кросс,-- наскакивала на него Вирджиния,--
помнишь — летом, два года назад, на Кейне? Ей вроде стоило немалых усилий
затянуть на талии пояс. А когда я на вечеринке тебя хватилась — нет нигде.
Оказывается, вы вместе с ней вдвоем ушли куда-то за дюны...
— Но мы ведь решили никогда больше не затрагивать эту тему.-- Роберт
старался не терять чувства собственного достоинства.
— А какую тему мне дозволено обсуждать? Деятельность ООН?
— Между мной и Элизой Кросс ничего не было, и тебе это отлично
известно! — твердо возразил Роберт.
Если уж быть честным до конца, кое-что между ними, конечно, было, но
ведь это случилось два года назад, и с тех пор он больше не встречался ни с
ней, ни с какой-либо другой девушкой. К тому же в то лето он крепко пил --
почему, это давно вылетело у него из головы,-- а вокруг него толклось
столько необычных, красивых, изломанных типов, любителей менять жен,-- такие
обычно просто роятся в подобных местах в августе, ну и, само собой, заражают
атмосферу. К первому сентября, к Дню Труда1, ему стало стыдно за свое
поведение, и он решил коренным образом измениться. Теперь он считал себя
чистым как стекло, без тени вины, и его лишь огорчало, что после такого
продолжительного воздержания ему еще приходится защищаться.
— Ты проводил на берегу больше времени, чем береговая охрана,-- не
унималась Вирджиния.
— Если сейчас, сию минуту, к нам не подойдет официант,-- все больше
заводился Роберт,-- ухожу не заплатив, и пусть догоняют меня на такси, чтобы
получить свои деньги.
— Поделом мне! — посетовала Вирджиния с каким-то пока отдаленным
всхлипом в голосе.-- Мне говорили — еще до нашего брака... Репутация твоя
известна...
— Послушай, но с тех пор прошло целых пять лет,-- упрямо отстаивал
свои позиции Роберт.-- Я был тогда куда моложе, куда как энергичнее, да еще
женат на женщине, которую не любил, она меня не любила. Чувствовал себя
несчастным, одиноким, часто не находил себе места...
— Ну а теперь?
— А теперь...-- Вот бы сейчас встать и уйти подальше от жены, скрыться
месяцев на шесть-семь.-- Я женат на женщине, которую люблю, остепенился и
глубоко счастлив. Сколько лет никого не приглашал на ланч или на выпивку --
уму непостижимо! Когда прохожу по улице мимо знакомых женщин, лишь
приподнимаю шляпу.
— Ну а что скажешь об этой жирной актрисе — вон там, в углу?
— Послушай,-- Роберт уже охрип, словно несколько часов кряду орал на
холодном ветру,-- давай все выясним. Встретился я на вечеринке, разговаривал
с ней пять минут. Красоткой ее не считаю. И как об актрисе о ней невысокого
мнения. Я страшно удивился, когда она узнала меня,-- забыл даже, как ее
зовут. А потом вспомнил, когда она сама подошла к нашему столику.
— И ты считаешь, что я всему этому поверю? — холодно улыбнулась
Вирджиния.
— Конечно, как же иначе? Ведь это неопровержимый факт.
— Я видела ее улыбку... Думаешь, не заметила?
— Какую там еще улыбку? — Роберт в самом деле был озадачен.
— "Ах, мистер Харвей! — как она тут кудахтала.-- До чего приятно
встретиться с вами снова!" До чего белозубая улыбка, по-детски наморщенный
носик и прямой, как стрела, взгляд...
— Ну, наконец! — повернулся Роберт к склонившемуся над столиком
официанту.
Тот положил перед ним счет.
— Только никуда не уходите! — И отсчитал бумажки,-- черт, руки
трясутся мелкой дрожью от приступа гнева.
Роберт тоскливо следил за официантом, пока тот шествовал к кассовому
аппарату — у самой кухни! — разменять деньги.
— Так,-- начал он снова, стараясь сохранять самообладание и не
повышать голоса,-- а теперь скажи, что ты имеешь в виду. Только честно.
— Может, я неоригинальна, но если у меня что-то и есть, так это
интуиция. Особенно что касается тебя. Должна тебе сказать, что в ее улыбке
никак не ошибешься.
— Послушай, погоди минуту.-- Роберт вдруг почувствовал, как у него то
сжимаются, то разжимаются кулаки.-- Как мило с твоей стороны,-- неужели ты
считаешь, что после пяти лет нашей совместной жизни женщины просто падают к
моим ногам, стоит им поговорить со мной пять минут? Должен тебя
разочаровать: никогда такого не бывало,-- никогда,-- четко сформулировал он,
правда с некоторым сожалением.
— Больше всего мне невыносима притворная скромность,-- не приняла его
признания Вирджиния.-- Видела я, как ты каждый час останавливаешься у
зеркала полюбоваться собой под предлогом, что бреешься или выискиваешь в
шевелюре седые волоски. К тому же,-- с горечью добавила она,-- я говорила с
твоей матерью. Знаю теперь, как она тебя воспитывала: постоянно вбивала тебе
в голову, что представительницы женского пола, задыхаясь, бегают за тобой
только потому, что ты из семьи Харвей и совершенно неотразимый мужик...
— Боже праведный! — воскликнул Роберт.-- Только мамы нам сейчас и не
хватало!
— Твоей матери еще предстоит за многое ответить. Не думай, что ей
удастся улизнуть.
— Ну хорошо.-- Роберт сдерживал себя.-- Моя мать — низкая, ужасная
женщина, все с этим согласны. Но скажи на милость, какое она имеет отношение
к тому, что женщина на вечеринке случайно мне улыбнулась?
— "Случайно"?
— До сих пор не могу понять, в чем моя вина.-- Он силился ей показать,
что пока еще не теряет терпения.-- Не могу же я отвечать за все улыбки
посетителей ресторана.
— Твоя вина... во всем! Даже когда ты молчишь, не произносишь ни
слова. Просто входишь в комнату, стоишь и стараешься выглядеть... как
мужчина.
Роберт подскочил как ужаленный, резко отодвинув от себя столик.
— Нет, это просто невыносимо! Черт с ней, со сдачей!
Вирджиния вдруг встала с каменным лицом.
— У меня возникла идея.-- Роберт помог ей надеть пальто.-- Не будем
разговаривать друг с другом неделю, идет?
— Отлично! — Она безумно обрадовалась.-- Меня это вполне
устраивает.-- И быстро направилась к выходу через весь зал — ни разу не
оглянулась.
Роберт смотрел ей вслед — как она решительно, большими шагами шла
между столиков и полы черного пальто развевались за спиной — и мечтал в эту
минуту иметь дурной характер, настолько, чтобы остаться на всю ночь в
одиночестве и надраться как следует.
Появился официант, положил на стол мелочь. Роберт рассеянно перебирал
пальцами монеты. Через плечо официанта заметил: мисс Байри медленно
поворачивает голову в его сторону, пока все ее компаньоны что-то увлеченно
обсуждают. Впервые Роберт внимательно ее оглядел; да, все верно,-- он словно
оцепенел: женщины в наши дни или ужасно худосочны, или слишком толстые, черт
бы их всех побрал!
Мисс Байри улыбнулась ему. Носик ее по-детски сморщился, показались
белоснежные зубы — она и правда долго не спускала с него глаз. Ему ужасно
льстило ее внимание, он сразу почувствовал себя моложе, да и любопытство
заедало. В приподнятом настроении он оставил официанту солидные чаевые.
Теперь уж он ничего с собой не мог поделать — отлично знал, что завтра же
ей позвонит; даже представлял себе, как будет звучать в трубке ее голос...
Надел пальто и торопливо вышел из ресторана, чтобы догнать жену.
В ЧИСТО ФРАНЦУЗСКОМ СТИЛЕ
Беддоуз вернулся из Египта в разгаре утра. Поехал в свой отель,
дружески пожал руку консьержу, кратко поделился своими впечатлениями о
поездке: да, путешествие замечательное, но эти египтяне просто невыносимы.
Консьерж сообщил ему, что в городе ужасный наплыв туристов — теперь это
стало обычным явлением — и в результате цены на номера резко подскочили --
тоже обычное явление.
— Туристский сезон теперь у нас продолжается круглый год! — вздохнул
консьерж, передавая ему ключ от номера.
Беддоуз поднялся к себе, попросил носильщика убрать пишущую машинку
подальше с глаз, в кладовку,-- пока что не желает он ее больше видеть.
Открыв окно, полюбовался Сеной, ее плавно, задумчиво текущими водами. Принял
ванну, переоделся и назвал телефонистке на коммутаторе номер Кристины. У
этой телефонистки вечно раздражающая его привычка повторять номера
по-английски, и он с улыбкой отметил,-- конечно, она осталась ей верна.
Когда она пыталась дозвониться до Кристины, на линии, как всегда, поднялась
истерическая суматоха. Телефон в ее отеле стоит внизу, в холле; пришлось
диктовать по буквам ее фамилию: мадемуазель "Т" (Теодор), "А" (Андре), "Т"
(Теодор), "Е" (Елена). Наконец, мужчина на другом конце провода сообразил,
что от него требуется, и пошел звать Кристину: какой-то американский
джентльмен просит ее подойти к телефону.
Беддоуз слышал раздавшиеся в холле шаги Кристины — идет к телефону, по
звукам можно догадаться, что она на высоких каблуках.
— Хэлло! — поздоровалась Кристина.
В трубке что-то щелкнуло, но даже сквозь помехи на линии Беддоуз легко
узнал привычный, восторженный тон ее голоса, хотя она и запыхалась от
быстрой ходьбы. Кристина обычно отвечала по телефону так, словно ожидала,
что каждый звонок ей — приглашение на вечеринку.
— Привет, Крис.
— Кто это?
— Голос из Египта.
— Уолтер! — радостно воскликнула Кристина.-- Когда ты приехал?
— Только что, буквально в эту минуту.-- Беддоуз солгал, чтобы сделать
ей приятное.-- По-моему, ты на высоких каблуках.
— Что-что?
— Я говорю, у тебя туфли на высоких каблуках.
— Ну-ка погоди... минуточку, сейчас посмотрю...-- И после паузы
удивленно промолвила: — Ты что, стал ясновидцем в Каире?
Беддоуз фыркнул, объяснил весело:
— Полувосточный обман, больше ничего! Захватил с собой изрядный запас
обманов. Хочу пригласить тебя на ланч. Куда пойдем?
— Уолтер,-- смущенно пробормотала она,-- ты просто приводишь меня в
отчаяние.
— У тебя свидание?
— Да. Когда ты научишься предупреждать о своем приезде телеграммой,
скажи на милость?
— О'кей! — небрежно бросил Беддоуз.-- Ладно, как-нибудь в другой раз.
У него бзик — никогда не выдавать своего разочарования. Чувствовал:
стоит попросить Кристину отменить свидание — она, конечно, послушается; но
у него еще один бзик — он никогда и ничего не просил.
— Может, выпьем днем, Уолтер?
— Можно с этого начать! — обрадовался он.-- Так, значит, в пять?
— Скажем, в пять тридцать.
— Где тебя искать? — Его раздражала в эту минуту получасовая
отсрочка.
— У площади Этуаль.
— У Александра?1
— Отлично! Надеюсь, ты хоть раз в жизни явишься вовремя.
— Можно бы повежливее, Кристина,-- шутливо упрекнул Беддоуз.-- Человек
едва успел приехать, первый день в городе.
— До скорого! — легко произнесла Кристина по-французски.
— Что вы сказали, мэм?
— В этом году принято говорить только по-французски — это касается
даже детей! — засмеялась Кристина.-- Как хорошо, что ты вернулся, что ты
снова в городе!
Щелчок — она повесила трубку. Беддоуз медленно тоже опустил ее на
рычаг, подошел к окну, снова уставился на реку: впервые за долгое их
знакомство Кристина не откликнулась немедленно на его приглашение и не
пришла к нему, когда он вернулся в Париж. Вода в реке кажется такой
холодной, деревья стояли голые, а небо такое мрачное, словно не расстается с
этой противной серостью уже несколько месяцев. Но, несмотря на это, город
обещает ему самые радужные перспективы. Даже в такую бессолнечную,
бесснежную зимнюю погоду Париж никого не лишает надежд.
Беддоуз пригласил на ланч одного журналиста из "Ассошиэйтед пресс" --
тот только что вернулся из Америки. Сказал, там все идет вверх дном и, даже
если питаешься в закусочных, за ланч приходится выкладывать не меньше
полутора долларов,-- Беддоузу чертовски повезло, что он не там, а здесь, в
Париже.
Беддоуз немного опоздал в кафе, как всегда, но Кристины все равно еще
нет. Сел на застекленной террасе, рядом с большим окном,-- как настырно
пробирается дневной зимний холод через одежду... На террасе полно
посетителей: женщины пьют чай, мужчины углубились в вечерние газеты. На
улице, под деревьями, ветераны Первой мировой войны готовятся к небольшому
параду, там царит суматоха. Все эти пожилые люди, промерзшие до костей в
своих легких пальтишках, с флагами в руках и наградами на груди, намерены
прошагать за военным оркестром до Триумфальной арки1 и возложить венок на
могилу Неизвестного солдата — почтить таким образом память своих павших в
битвах товарищей, о которых уже никто больше не вспоминает. Эти французы,
раздраженно думал Беддоуз — Кристина запаздывает, не выполнила данного ему
обещания,-- всегда находят возможность блокировать уличное движение; у них
бесконечный запас мертвецов, чью память непременно нужно почтить.
Заказал только пиво, так как немало выпил за ланчем, да и съел слишком
много — накатила волна обжорства после отвратительной египетской пищи. В
желудке творится что-то неладное, и навалилась вдруг страшная усталость:
ведь сколько миль покрыл за последние двадцать четыре часа.
После тридцати пяти, размышлял он, объятый вечерней меланхолией,
независимо от того, с какой скоростью летит самолет, спокойна ли стихия за
бортом, мягкое ли кресло, кости все равно ноют — неумолимо сказывается
перелет, громадное расстояние в милях. Тридцать пять исполнилось три месяца
назад, и теперь он с беспокойством постоянно думает о возрасте, вглядывается
в свое лицо, стоя перед зеркалом, когда бреется, и все больше морщинок под
глазами, седых волосков в бороде...
Слышал, что стареющие бейсболисты и футболисты бреются по три раза в
день, чтобы ни менеджеры, ни спортивные обозреватели не заметили
предательских седых крапинок в щетине. Может, прибегать к такому трюку и
дипломатам? От семидесяти отнять тридцать пять — тоже тридцать пять. Это
зловещее уравнение все чаще возникает в голове после юбилея, когда
перешагнул серединную черту,-- особенно эти мысли одолевают к вечеру.
Через равнодушное стекло он вглядывался невольно в шаркающих ногами
ветеранов: ну и убогий у них вид, а еще пытаются образовать стройные ряды во
главе со своими знаменосцами. Пар от дыхания смешивался с дымом сигарет --
получаются маленькие облачка над головами... Стали маршировать и убрались
отсюда... "Ветеран" — это слово вдруг неприятно резануло ему слух.
Поскорее бы пришла Кристина... Не похоже на нее — никогда не
опаздывала: одна из тех редких девушек, что всегда являются на свидание
точно в назначенный час и в нужное место.
Ни с того ни с сего вспомнил: одевается она очень быстро, просто
невероятно, и на прическу ей нужно не больше минуты. У нее белокурые волосы,
короткая, по парижской моде стрижка, с гладким затылком. Представил ее
стриженый затылок — сразу стало лучше.
Надо повеселиться как следует сегодня вечером. В Париже нельзя скучать,
чувствовать себя стариком... Не удастся справиться с таким настроением --
лучше уехать отсюда навсегда. Стал думать о грядущем вечере. Зайдут сначала
в один-два бара, стараясь не встречаться со знакомыми и сильно не
напиваться, потом в бистро на рынке, где готовят толстые, с ладонь
бифштексы, много тягучего красного вина; потом, может быть, отправятся в
ночной клуб, где дают оригинальный кукольный спектакль и трое молодых людей
напевают забавные песни, не в пример другим, исполняемым в ночных барах, эти
правда смешные. Выходишь после представления на улицу — и чувствуешь себя
очарованным: именно так, возникает ощущение, должен чувствовать себя мужчина
в Париже в два часа ночи.
В тот вечер, перед отъездом в Каир, он сводил в этот клуб Кристину.
Желание посетить его опять, в первый вечер по возвращении домой, наполняло
его необъяснимым приятным ожиданием, предвкушением радости. Кристина была
тогда очень хороша — самая красивая из всех прекрасных женщин в зале, а их
там немало, и он даже танцевал с ней, впервые за многие месяцы. Играли
пианист и гитарист, извлекая из своей электрогитары чарующие звуки,-- оба
музыканта отлично исполняли популярные французские песенки. От них острее
все воспринимаешь,-- как все же прекрасна, как сладостна любовь в этом
городе, сколько в ней приятной печали и недолговременных сожалений...
Музыка делала Кристину немного мечтательной — состояние странное для
нее. Во время представления она держала его за руку, а как только гасили
свет после очередного номера, награждала ласковым поцелуем. Когда на
следующее утро он сообщил ей о своем отъезде, на глазах у нее выступили
слезы, она вздохнула: "Ума не приложу, что же мне здесь делать без тебя
целых два месяца?" Ему тоже стало грустно, потому что и она ему
небезразлична, но если она входит в столь опасную фазу любви, ему даже лучше
уехать, не терять такого шанса. Это опасная ф
...Поділитися у соцмережах
